Часть 23

      Я пришёл в себя, ощущая, как мир медленно возвращается ко мне сквозь тяжёлую пелену. Первым было чувство мягкости — подо мной не холодный камень, не липкий пол лаборатории, а чистая постель. Затем пришли запахи — слабый аромат зелья, лёгкий привкус горечи во рту, тонкий, едва уловимый запах свежевыстиранных простыней. С трудом пошевелив пальцами, я понял, что даже это простое движение даётся с трудом. Сколько же я провёл внизу?       Воспоминания ударили внезапно. Я всё ещё чувствовал на себе взгляд мутантов, их беспомощные, перекрученные тела, их безмолвный ужас. И тот крик. Пронзительный, полный боли и надежды, обращённый ко мне. Я сжал простыню в кулаке, дыхание сбилось. Мне нужно было уйти тогда. Нужно было бежать.Я закрыл глаза, но образы не исчезли. Они были здесь, в моём сознании, пропитывали меня страхом и мерзким ощущением вины. Я знал, что это место — больничное крыло — безопасно. Здесь нет изломанных тел, нет металлических столов, нет агонии. Но что-то внутри меня подсказывало: я не ушёл от этого. Я просто отложил неизбежное.       — Наконец-то ты пришёл в себя, — раздался рядом знакомый голос.       Я чуть повернул голову. Мадам Помфри склонилась надо мной, внимательно изучая.       — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально… — попытался сказать я, но голос прозвучал сипло, пересохшее горло почти не слушалось.       Она молча подала мне стакан воды, и я жадно припал к нему, чувствуя, как прохладная жидкость оживляет горло, смывая сухость. Когда поставил стакан, передо мной уже стоял поднос с едой. Тёплый густой суп, хлеб, рагу. Пахло хорошо. Слишком хорошо. Я смотрел на еду, вспоминая то, что видел внизу. Там, где пища рождалась не на кухне, а среди грязи, шипящих котлов и склизких рук. Там, где источником становилось то, что никогда не должно было оказаться на тарелке. Меня замутило. Голод боролся с памятью, с отвратительными образами, что всплывали в голове. Я провёл четыре дня без еды, выживая лишь на воде, которую колдовал, с трудом удерживая палочку в дрожащих пальцах. Я посмотрел на поднос. На обыденную еду, которая, возможно, не была тем, чем казалась. Внутри всё сжалось от отвращения, но голод сжал нутро железной хваткой, требуя, приказывая, ломая отвращение. Ложка коснулась губ, потом языка. Рука сама потянулась к ложке. Я ел. Ел медленно, будто надеясь, что если не думать, не вспоминать, не разбирать вкус, то всё будет нормально. Каждая ложка давалась с трудом, но тело требовало. Я не мог не есть.       Когда я поднял голову, закончив есть, то заметил, что за мной наблюдают. Профессор Флитвик стоял у изножья кровати, скрестив руки. Маленький, с виду хрупкий, но в его взгляде не было обычной доброжелательной мягкости — только внимательность и лёгкая задумчивость.       — Маркус, ты, должно быть, очень устал, — начал он мягко. — Но нам всё же нужно поговорить.       Я кивнул, опуская взгляд. Конечно, они захотят знать, где я был. Но что мне сказать? Что наткнулся на тайный ход, ведущий в место, о котором не должен был знать? Что несколько дней блуждал среди того, что вообще не должно существовать? Что видел то, о чём лучше молчать? Если я скажу хоть слово, что со мной сделают?       — Ты пропал на несколько дней. Нас всех это сильно обеспокоило. Где ты был?       Я провёл пальцем по краю одеяла, стараясь, чтобы голос звучал ровно:       — Я… не знаю. Вышел прогуляться, потерял счёт времени. Потом понял, что заблудился. Долго искал дорогу назад. Всё как в тумане.       Флитвик нахмурился, будто ожидая чего-то большего. Его взгляд скользнул по мне, будто он искал признаки лжи или… чего-то ещё.       — Где ты был всё это время? Маркус, ты понимаешь, как это выглядит? Несколько дней бесследно, а потом ты просто появляешься.       Я пожал плечами, стараясь выглядеть уставшим, но не испуганным.       — Я сам не понимаю. Всё будто размытое. Помню, что нашёл какой-то проход. Потом шёл долго, кажется, даже спал где-то. А потом вдруг вышел…       Он не сводил с меня глаз, и мне стало не по себе. А что, если он знает? Знает о том, что скрывается внизу? Или, может, наоборот — не знает, но догадывается, что я видел что-то, чего не должен был видеть? Флитвик вздохнул, его взгляд стал чуть мягче, но мне не стало легче.       — Главное, что ты цел. Но если вдруг что-то вспомнишь…       Я снова кивнул. Не вспомню. Не скажу.       — Отдыхай, Маркус. Учёба начинается послезавтра.       Он встал, задержав взгляд на мне чуть дольше, чем нужно, словно пытался понять, стоит ли продолжать разговор. Или, может, сомневался в моих словах? Но в итоге развернулся и ушёл. Я провёл ладонями по лицу и откинулся на подушки. Когда дверь закрылась, я закрыл глаза и глубоко выдохнул. Я помнил больше, чем сказал. И если бы заговорил… Кто знает, смог бы я проснуться завтра?       Я провёл в больничном крыле ещё один день, хотя чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы уйти раньше. Мадам Помфри настояла, чтобы я окончательно восстановился, а я не возражал. Было даже удобно — здесь было тихо, никто не задавал вопросов, не пытался вытянуть из меня то, что я не мог сказать. Но вот каникулы подошли к концу, и мне всё равно предстояло вернуться в привычную суету Хогвартса. Последний день перед началом занятий выдался серым и холодным. За окнами кружился редкий снег, и даже в коридорах стояла прохлада. Я натянул мантию плотнее, прежде чем шагнуть за порог больничного крыла.       Школа будто оживала после долгого сна. Ученики возвращались с каникул, заполняя коридоры голосами и смехом. Кто-то делился историями о том, как провёл праздники, кто-то оживлённо обсуждал домашние задания, которые, конечно же, почти никто не делал. Я шёл мимо них, чувствуя себя чужим среди этого шума. Где-то в глубине души я надеялся, что, выйдя отсюда, смогу просто… забыть. Оставить всё за собой, как дурной сон. Но стоило мне пройти несколько шагов по оживлённому коридору, как тишина подземелий вновь отозвалась во мне. Я чувствовал усталость, которая не уходила даже после сна. Ощущал, как иногда теряю нить разговора, если кто-то ко мне обращался. Внутри было странное опустошение, и чем больше я пытался сосредоточиться на обычных вещах, тем сильнее оно становилось. В Большом зале царило привычное оживление. Запах жареного мяса, тыквенного сока и свежеиспечённого хлеба заполнял пространство, создавая уютную, тёплую атмосферу. Я сел за свой стол, прислушиваясь к смеху друзей, к звону тарелок, к шороху страниц, которые кто-то лениво перелистывал, читая перед ужином. Я ел механически, не особо вдаваясь в вкус еды. Несколько дней назад одно лишь воспоминание о подземелье вызывало у меня тошноту, но теперь я хотя бы мог заставить себя есть. Однако каждый кусок отдавался в голове странным эхом — словно в подкорке всплывали образы, которые я хотел забыть. Вспышки памяти накатывали, отдалённые, размытые, но достаточно отчётливые, чтобы вновь сжать желудок неприятным холодом. Я украдкой посмотрел на друзей. Они казались обычными, такими, как всегда. Джессика говорила что-то оживлённое, жестикулируя руками, Гарет сосредоточенно ел, иногда бросая заинтересованные взгляды на разговор. Они были здесь, со мной, в безопасности. И я тоже должен был быть здесь, среди них, в этой реальности, а не в кошмаре, который мне довелось увидеть.       Грант, вернувшийся в школу, выглядел спокойнее, чем раньше. Он больше не был таким угрюмым и отстранённым. Возможно, он тоже что-то пережил за эти каникулы, но это осталось его тайной. Мы же все просто проводили время вместе, радуясь тому, что у нас всё хорошо, обсуждали домашние задания и помогали друг другу с предметами. Всё было так, как и должно быть. И всё же, где-то на границе сознания, в самой глубине души, я знал: я не смогу так просто оставить это позади. Я пытался вести себя так же, как и все. Ел, говорил, слушал, но иногда замечал, что мои мысли уплывают. Слишком далеко. В темноту. И тогда я быстро заставлял себя вернуться, потому что ведь всё нормально, правда? Всё должно быть нормально.       Ночь спустилась незаметно. После ужина мы отправились в гостиную, где было шумно и тепло от потрескивающего в камине огня. Я чувствовал себя усталым, но не так, как после болезни, а по-другому — будто что-то внутри меня вымотало до изнеможения. Я знал, что завтра начнутся занятия, и мне следовало бы лечь пораньше. Когда мы с Гаретом и Грантом наконец вернулись в спальню, Грант тут же лег спать, пожелав нам спокойной ночи и, казалось, заснул сразу. Я наблюдал за ним какое-то время. Всё было как обычно. Он дышал ровно, мерно, его силуэт был едва различим в полутьме. Никаких признаков тревоги, страха, странностей.       

* * *

      Грант снова был там, где всегда хотел оказаться. Лето, тёплый ветер, запах свежескошенной травы. Он сидел на крыльце дома, мама была рядом, её голос ласковый, обволакивающий. Она улыбалась, говорила о чём-то простом и понятном, о детстве, о тех днях, когда всё было хорошо. Грант тянулся к её голосу, к её теплу, боясь, что оно исчезнет, но каждый раз, когда он моргал, она всё ещё была рядом.       — Ты счастлив, милый? — спросила она, касаясь его щеки тёплыми пальцами.       — Да… — выдохнул он, закрывая глаза от удовольствия. Здесь было хорошо. Здесь было правильно.       — Тогда оставайся, — её голос стал ещё мягче, ещё глубже. — Всё будет, как раньше. Ты ведь хочешь этого?       Грант кивнул. Конечно, он хотел. Он не хотел возвращаться в холодную, жестокую реальность. Он не хотел чувствовать боль, одиночество, страх. Здесь его ждали. Здесь его любили. Солнце в небе светило мягко, заливая всё вокруг золотым сиянием. Тёплый воздух был наполнен ароматом цветов и далёкими звуками детского смеха. На коленях у Гранта стояла чашка с чаем — с мёдом и молоком, как он любил. Мама смотрела на него с любовью, но её глаза были чуть глубже, чем он помнил, чуть темнее.       — Всё будет, как раньше… — повторила она, и в её голосе появилась странная нотка. Грант почувствовал, как воздух стал немного тяжелее, будто невидимые руки сжали его плечи.       Он сделал глоток чая. Вкус был знакомым, обволакивающим, но… чем-то отличался. Слишком сладкий. Слишком густой. Он нахмурился, глядя в чашку. Жидкость в ней отражала небо, но вдруг что-то мелькнуло на поверхности — тёмная тень, пробежавшая по воде. Грант моргнул, и отражение снова стало обычным.       — Что-то не так, милый? — мама наклонилась ближе, её улыбка была тёплой, но в ней появилась странная застывшая напряжённость.       — Нет… просто показалось, — он покачал головой, пытаясь прогнать неприятное чувство.       Она провела рукой по его волосам, её прикосновение было мягким, но… чуть дольше, чем должно быть. Чуть сильнее.       — Ты слишком много думаешь, Грант, — она наклонилась, её губы почти коснулись его уха. — Просто будь здесь. Со мной.       Её голос был сладким, почти приторным, как тягучий мёд, который обволакивает сознание и не даёт вырваться. Его веки налились тяжестью, мысли спутались. Он хотел остаться. Он должен был остаться, но что-то внутри слабо, почти неслышно заскреблось. Тонкий голосок сомнения, как далёкий звон колокольчика в густом тумане. Что-то не так. Что-то… неправильно.       — Мам… — он вдруг почувствовал, что говорить становится трудно, язык словно налился свинцом.       Она положила палец на его губы, мягко, но настойчиво.       — Тсс… — её улыбка стала шире. — Не надо думать. Я здесь. Я люблю тебя.       Грант попытался моргнуть, но веки не слушались. Его тело не двигалось. Мир вокруг начал слегка дрожать, словно рябь на воде. Вокруг стало темнее, небо потеряло свою прозрачность, солнечный свет теперь казался тусклым, выцветшим. Её пальцы сжали его руку, уже не ласково, а крепко. Слишком крепко.       — Всё будет, как раньше… — её голос больше не был тёплым. Он стал чужим.       Мир дрожал, расплывался, словно кто-то медленно стирал краски с картины. Сон рассыпался, как дым, и Грант почувствовал, как его разум ускользает, растворяется в чужом присутствии.       

* * *

      Поднявшись с кровати и убедившись, что иллюзия спящего Гранта безупречна, я медленно осмотрелся вокруг. В тёмной спальне царила мертвая тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами спящих мальчишек. Жалкие создания. Слабые. Беззащитные. Их жизни — лишь мерцающие огоньки, готовые погаснуть по одному моему желанию. Они могли стать такой сладкой добычей, особенно этот Маркус. Он силен и способен, но у него есть защита от меня, а это так досадно. К тому же не стоит привлекать внимание к этой спальне и уже тем более к этому телу. Так трудно было закрепиться в этой реальности и вырваться из тюрьмы. Но в будущем ты мой дорогой Маркус станешь достойным пополнением к моей коллекции душ. Сейчас же важно не привлекать внимания. Я слишком долго ждал этого момента, слишком долго рвал эту тонкую завесу между мирами, чтобы снова оказаться заточённым в пустоте. Грант — ничтожество, слабая, дрожащая игрушка, что слишком быстро сдалась. Жалкое создание, не имеющее ни воли, ни силы. Но он стал дверью, сосудом, и теперь я живу в его теле. А вскоре верну свою силу в полном объёме.       Стоило только накинуть на себя иллюзии и меня никто не увидит, ни эти жалкие огрызки душ на полотнах ни бледные тени, ставшие призраками. Ночной Хогвартс ужасен. Все здесь отвратительно и создано на моих страданиях. Я чувствовал пульсирующую силу, нарастающий голод, который не насытить простой игрой. Нет, мне нужна боль, страх, агония. Я ощутил слабую, дрожащую жизнь, и губы мои изогнулись в усмешке.       Домовик. Маленькое ничтожное создание, убирающее пыль в одном из коридоров. Он и не подозревал, что стал первой жертвой.       — Простите… — мой голос был мягок, исполнен невинности. — Уважаемый домовик, не могли бы вы мне помочь?       Крохотное существо повернулось ко мне, его большие глаза засветились заботой.       — О, конечно! Буно всегда рад помочь юному господину! Но… но ходить по Хогвартсу ночью запрещено…       Я склонил голову, придавая лицу выражение мольбы.       — Мне очень нужна помощь… Я… голоден.       Этого было достаточно, чтобы ничтожество шагнуло ко мне, не подозревая, что шагает в пасть хищника.       — Буно принесёт еды, Буно…       — Нет, Буно, пищей станешь ты.       Я схватил его прежде, чем он осознал угрозу, мои пальцы сжались на его горле, подавляя магию в его крови. Глаза домовика расширились в панике, он дёрнулся, но был слишком слаб. Он хрипел, пытался высвободиться, но я ощущал его страх, его отчаяние. Какой сладкий вкус. Он бился в бесполезной борьбе, пока мои зубы не впились в его шею. Густая, тёплая кровь, такая жаркая, такая насыщенная магией. Его хриплый вскрик задохнулся во рту, едва успев сорваться с языка. Домовик захрипел, судорожно дёргаясь, его маленькие когтистые пальцы вцепились мне в руки, пытаясь вырваться. Жалкое, бесполезное сопротивление. Я крепче сжал зубы, наслаждаясь моментом, пока горячая кровь заливает мой язык, разливаясь по гортани. Внутри него — пульсирующая, теплая магия, аромат страха, паника, боль. Я чувствую это, наслаждаюсь этим. Стоит немного продлить себе удовольствие. Я отпускаю домовика и смотрю как он падает, ползёт, жалкие тонкие пальцы царапают пол, пытаясь дотянуться до спасения, которого нет, но я раздробил его крошечное колено ударом ноги. Хруст сломанных костей — музыка, которая мне никогда не надоест. Он захлёбывался кровью, безмолвно моля о пощаде, но не получал её. Слишком слаб. Слишком ничтожен. Мне словно какому-то низшему демону приходится падать на колени и есть с пола, но я не брезглив. Я вонзаю эти слабые детские зубы в плоть существа. Я чувствую его боль, его агонию, страх и слабость. С каждой каплей крови моя сила возвращается. Я чувствую её, пульсирующую во мне, впитывающуюся в каждую клетку этого тела. Но мой голод не утихает — напротив, он растёт. Домовик был лишь закуской. Мне нужно больше. Больше боли, больше жертв, больше страданий.       Как жаль, что все хорошее заканчивается. Несколько чар очищают как меня, так и все это место, а также кости этого домовика можно будет потом использовать для ритуала или зелья, впрочем, возможно если я обрету нужные зубы, то и кости можно будет использовать. Не пропадать же им. Вот я снова милый мальчик и передо мной стоит выбор, вернутся в спальню или продолжить? Тут мне конечно повезло что никто не увидел, но я, пожалуй, продолжу поиски.       

* * *

      Ирма вышла в коридор, стараясь не шуметь. Ночной воздух Хогвартса был пропитан древними тенями, и даже она, староста, привыкшая к поздним обходам, ощущала невидимый холод, скользящий по спине. Сегодня ей предстояло патрулировать замок, но втайне сердце билось в предвкушении — она договорилась встретиться со своим любимым у Выручай-комнаты. Там, вдали от посторонних глаз, они могли бы украсть несколько минут, принадлежащих только им.       Она осторожно пересекала тёмные коридоры, проверяя, чтобы всё было спокойно, но, подойдя ближе к нужному месту, внезапно заметила чью-то фигуру. Едва различимый в полумраке, у самой Выручай-комнаты стоял Грант Пейдж. Его худощавое тело казалось напряжённым, а в глазах блестел странный огонь — то ли страх, то ли лихорадочное волнение.       — Грант? — тихо позвала она, сдвинув брови. — Что ты здесь делаешь в такой час?       Мальчик вздрогнул, будто только что очнулся от дурного сна, и взглянул на неё широко распахнутыми глазами. Он шагнул ближе, вцепившись в рукав её мантии.       — Ирма, прошу… мне нужна помощь, — его голос дрожал, но не от холода. В нём слышалась тень чего-то неизъяснимого, чего-то, что заставило её внутренне напрячься. — Там… внутри. Я не могу один. Пожалуйста, ты ведь староста, ты должна помочь…       Ирма нахмурилась, скользнув взглядом по открывшемуся входу в Выручай-комнату. Что-то внутри подсказывало ей, что она должна быть осторожной. Но Грант выглядел таким беспомощным, таким отчаянным…       — Что случилось? — спросила она, не убирая руки, но не позволяя ему тянуть себя дальше.       — Там… кое-кто заперт, — Грант сглотнул, его губы задрожали. — Я боюсь, что он не выберется… Если мы не поспешим…       Её сердце заколебалось. Разве могла она оставить кого-то в беде? Ирма глубоко вдохнула, подавляя тревожный звон на грани сознания, и кивнула.       — Хорошо. Показывай.       Грант шагнул вперёд, приглашая её внутрь. Ирма последовала за ним, но едва переступив порог, почувствовала, как воздух вокруг сгустился. Ощущение опасности накатывало с каждой секундой. Комната, в которую они вошли, не была той Выручай-комнатой, что она знала. Здесь не было старых сундуков и потерянных вещей. Вместо этого вокруг расстилался мрачный зал, стены которого были покрыты непонятными символами, а воздух пропах сыростью и чем-то… металлическим.       — Что за… — Ирма резко развернулась, но в следующий миг что-то сверкнуло в воздухе. Её губы приоткрылись, но ни звука не сорвалось. Вспышка ослепила её, и всё вокруг погрузилось в кромешную тьму.       Мрак сгустился вокруг, и первое, что осознала Ирма — она не могла двигаться. Оковы, невидимые, но неумолимые, впивались в тело, удерживая её на холодной каменной плите. Попытка поднять руку обернулась только дрожащим напряжением мышц, но конечности оставались недвижимыми. Магия... Её магия. Она попыталась сосредоточиться, но внутри было пусто — ни малейшего отклика. Оцепенение сменилось паникой.       — Ты проснулась. — Голос прозвучал мягко, почти ласково.       Ирма моргнула, пытаясь привыкнуть к полумраку. Факелы на стенах давали лишь призрачное, колеблющееся свечение, отбрасывая длинные, кривые тени. Перед ней стоял Грант, но это был не тот Грант, которого она знала. Его лицо казалось застывшей маской, уголки губ выгибались в почти нежной улыбке, но глаза... Чёрные, как провалы в пустоту, бездонные и мертвенные.       — Что... что ты делаешь? — её голос дрожал.       — Готовлю тебя. — он наклонился ближе, его дыхание коснулось её лица. — Ты будешь хорошим материалом. Увы ты не сможешь стать моей игрушкой. Моих сил недостаточно для этого, но ты станешь частью меня не совсем так как могла бы.       Он провёл пальцами по её щеке, почти любовно, затем ухватил её подбородок, заставляя смотреть в его глаза.       — Ты даже не представляешь, как мне жаль, что ты не сможешь увидеть это со стороны. Ведь это искусство. Мы с тобой будем вместе... очень близко. — он усмехнулся, поглаживая её шею, будто выбирая место, где сделать первый надрез.       Ирма дёрнулась, снова пытаясь пошевелиться, но её тело не слушалось. Холодная магия алтаря не давала ей ни шанса. Паника переросла в леденящий ужас. Грант выпрямился, сделав шаг назад. В его руке появилась пила. Узкое лезвие блеснуло в полумраке, зазубренные края источали приторную, ржавую вонь.       — Не бойся, Ирма. — его голос стал тягучим, почти ласковым. — Некоторое время ты будешь частью меня. В полном смысле этого слова. Во всяком случае, до первого похода в туалет, а потом... — он ухмыльнулся. — Потом ты просто станешь экспонатом. Но в эти моменты мы будем неразлучны. Ты ощутишь, каково это — быть по-настоящему близкими и это не то что вы называете любовью. Тут нечто гораздо сокровенней.       В глазах Ирмы плескался страх. Она дернулась, попыталась закричать, но магическая хватка алтаря заглушила её голос. Грант не торопился он наслаждался тем как его жертва пытаться вырваться из этой ловушки. Выручай комната всегда предоставляет именно то что от нее хотят, будь то библиотека или зал для тренировок. Тут возможно даже спальню создать, но увы тело Гранта пока к этому не готово.       — Мне жаль, — его голос был лживым, наполненным насмешливым сочувствием. — Это будет больно.       Первый надрез был самым страшным. Острая боль вспыхнула в её правой ноге, когда зубья пилы впились в плоть чуть выше колена. Ирма содрогнулась от ужаса, не имея даже возможности закричать. Кровь хлынула потоком, стекая по алтарю, капля за каплей растворяясь в рунах, вырезанных в камне. Грант работал методично, без спешки. Каждый новый разрез проходил сквозь кожу, мышцы, сухожилия, пока не добрался до кости.       Ирма ощущала, как вибрация пилы передаётся её телу, как кость сначала сопротивляется, а затем начинает поддаваться. Боль была невообразимой, жгучей, заполняющей собой всё её существо. Её тело билось в беспомощных конвульсиях, но магические путы не позволяли вырваться. В глазах стояли слёзы, затмевающие плывущее перед ней лицо Гранта.       Когда первая нога отделилась, Ирма испытала что-то похожее на холодное онемение. Её разум отказывался принять то, что произошло. Грант поднял её отрезанную конечность, осматривая её, как мастер оценивает свою работу. Затем он резко вонзил зубы в кровоточащую плоть, отрывая кусок мяса и медленно пережёвывая его. Ирма задохнулась от отвращения, от ужаса, от чистейшего ужаса, который накрыл её с головой. Он откусил ещё, жадно разрывая зубами ткани, чувствуя, как горячая кровь заливает его язык. Его глаза горели лихорадочным восторгом. Он наслаждался каждым звуком её сдавленных всхлипов, каждым судорожным движением её тела. В комнате не было звука, кроме его чавканья и тихого, едва слышного скрипа её зубов, сжимающихся от боли. Выручай-комната поглощала её крики, не давая ни единому звуку вырваться наружу.       Грант провёл окровавленной рукой по её лицу, размазывая тёплую липкость по её коже.       — Видишь, как это прекрасно? — его голос был едва слышным, почти нежным. — Ты всегда думала, что жизнь — это что-то значительное, но вот, смотри… она сводится к этому. К куску мяса. К моменту, когда ты больше не человек, а просто источник пищи.       Он поднял отрезанную конечность, как бокал с вином, и залил себе в рот струю крови, наслаждаясь её солоноватым вкусом. Ирма содрогнулась, её сознание затуманивалось, но страх не позволял ей отключиться. Она видела, как его рот растягивается в довольной усмешке, как его глаза наполняются нечеловеческой жаждой.       — Тёплая, сочная, — пробормотал Грант, облизывая губы. Кровь стекала по его подбородку, пачкая светлую мантию. — Ты восхитительна, Ирма. Я хочу больше.       Он не стал медлить. Пила снова впилась в её плоть, на этот раз в левую ногу. Ирма не могла даже застонать, но в её голове всё гремело от боли. Её тело больше не принадлежало ей — оно стало сырьём для чего-то чужого, ужасного, отвратительного. Когда всё было кончено, Грант снова улыбнулся. Его пальцы дрожали от предвкушения, а затем… они начали меняться. Кожа на его руках потемнела, ногти вытянулись, превратившись в длинные, изогнутые когти.       — Знаешь, что самое прекрасное, Ирма? — его голос был почти шёпотом, горячим дыханием над её лицом. — Я хотел, чтобы ты смотрела. Хотел, чтобы ты наблюдала, но иногда, иногда, когда жертва не видит то ее страх гораздо сильней.       Его когти мягко скользнули по её векам, затем надавили. Ирма почувствовала, как её глаза наполнились острой, жгучей болью. Раздался влажный хруст… и мир погрузился во тьму. И когда её глаза были вырваны, а тьма поглотила её окончательно, последний звук, который она услышала, был довольный, утробный смех демона, наслаждающегося своим искусством.