1.

Сознание возвращалось медленно, словно всплывая со дна смоляного озера. Сквозь дрему Ким Роксу чувствовал, будто веки его налиты свинцом. Еще — что пахло чем-то тягуче-сладким, орехом и сандалом. Совсем не так, как дома: пылью, старой бумагой, сырой штукатуркой. Не было сквозняка, и тело ощущалось чужеродно сухим, хрупким, бумажным. Он рывком сел в постели, и в лицо сквозь бледный балдахин ударил солнечный свет. Перед глазами поплыли инжирные пятна. Ким Роксу сжал переносицу, унимая головную боль. …Балдахин. Хорошо, допустим. Ким Роксу разлепил глаза. Постель его осаждал незнакомец — высокий, грузный, беспокойный, он ощущался как штормовые волны. С такими разговаривать тяжело. И смотреть на них тяжело тоже, будто тяжесть эта переливается из глаз в глаза. Поэтому он опустил взгляд на руки. Худые, ломкие, чистые от шрамов, только кости привычно болели при движении. Может быть, на них не было крови. Может быть, они не держали ничего весомее ручки — или кисти, судя по всему. В любом случае, должно быть, на них никто не умирал. — Шиди наконец очнулся, — Ким Роксу медленно поднял голову. Соленые волны, мазнув по лодыжкам, отступили. Незнакомец радостно порозовел скулами и улыбнулся. Почти живо, почти по-настоящему. Ким Роксу нахмурился, и тот обеспокоенно дернулся взять его за руку, но будто вдруг вспомнил себя и не стал. Улыбка его стала натянутой, поблекла. — Как себя чувствуешь? Что-нибудь беспокоит? Все. Но все это было привычно, боль была ему что родная подруга. К тому же небольшая, слабее, чем он привык. — Я в порядке, — решил Ким Роксу. Это была не совсем ложь. Он был жив — значит, был в порядке, мог работать, остальное не важно. Бывало и хуже. — Шиди что-то нужно? — продолжил незнакомец. Ким Роксу только покачал головой, и тот понятливо отступил, состроив оленьи глаза. — Шисюн просит прощения, больше не буду беспокоить шиди. Отдыхай. Я позову твоего ученика. Ким Роксу едва кивнул и проводил его взглядом до двери. Незнакомого, до незнакомой двери незнакомого дома. Он, кажется, занял чужое тело. Как и зачем — было вне его понимания. Он привык работать с тем, что имел, а не с тем, чего недоставало. Информации недоставало всегда. (Доставало бы — они были бы живы.) Итак, он где-то в Древнем Китае, он учитель и боевой брат. Он богат, если шелковые одежды, роскошные картины на стенах и ажурные окна о чем-то говорили. Он жив. Это хорошо. Быть живым хорошо; быть богатым — тем более. Не то чтобы у него был большой выбор. Если жизнь дает лимоны — делай лимонад. Ким Роксу невольно поморщился от этой мысли (он собирался сделать из своей жизни кое-что всяко приятнее лимонада) и, откинув тонкое одеяло, встал, игнорируя головокружение. Нужно было переодеться. Здесь — это важно. Он открыл двери одну за другой, пока ему не подвернулась удача: гардеробная. Небольшое, тесное помещение, но отдельное. Хотя бы ради приличия. Ким Роксу закашлялся от затхлого воздуха и осмотрелся, поднимая в голове одежду незнакомца, сидевшего у его постели, и все свои знания о китайской культуре. К счастью, традиционный костюм был в каком-то смысле достаточно похож на ханбок, чтобы ему хватило ума отличить верхние одежды от средних и нижних. Нижние были тоньше, мягче (насколько это возможно без современных технологий обработки), верхние — плотнее, с вышивкой и широкими рукавами. Он выбрал подходящий по цвету пояс (впрочем, не то чтобы их было много), еще раз осмотрел комнату и вскрыл деревянную резную шкатулку. Внутри на черном бархате лежали подвески из нефрита — в двенадцати углублениях три разных набора: с иероглифами «процветание», «благородство», «прощение» и «терпение» («терпение» — чуть затертая, «прощение» — совсем новая), в форме драконов и цветов с режуще-острыми лепестками. Ким Роксу еще раз с помощью Записи воспроизвел образ незнакомца и закрепил девять подвесок на поясе. Затем занялся прической. Длинные волосы были морокой, лезли в рот и глаза, тяжелые, выпадали из прически. Пальцы вскоре стали почти что деревянные, заплетать ими что-либо получалось с трудом. Ким Роксу с третьей попытки собрал верхнюю половину волос массивной заколкой и растер исколотые руки. При ходьбе подвески на поясе глухо звенели, как кандалы, сообщая о его присутствии; волосы мешались и за них было удобно схватиться; многослойная одежда сковывала движения, подол не давал бежать и уклоняться, рукава — драться. Ким Роксу не чувствовал себя готовым к бою. Не чувствовал себя в безопасности. Руки сжимались вокруг оружия, которого не было. Ким Роксу вернулся в спальню, огляделся. На подставке блестел в утреннем солнце настоящий меч — блестящий, изящный, со сложным узором на гарде. Бесспорно красивый, но слишком хрупкий. И против огнестрела с ним не пойдешь без способностей, например, Чхве Чонсу. Ким Роксу смахнул неподходящую мысль и коснулся лезвия. Что-то живое, яркое отозвалось из-под поверхности, изнутри, забурлило, потянулось к нему. Ким Роксу огладил иероглифы «Сюя», провел по краю и чуть надавил, проверяя остроту. Хватило совсем небольшого давления, чтобы пустить кровь. Меч был слишком легким, непривычным, неуместным в его руке, но ладонь его помнила, держала по-свойски. Приходилось привыкать. И все же хоть какой-то вес на бедре заземлял, успокаивал — по крайней мере перестало покалывать пальцы. Было тихо. Могильно, будто Ким Роксу все-таки умер, безвозвратно, хотя обещал жить (подвел, опять подвел, не смог сделать даже этого). Не ревели монстры, не гремели землетрясения, не суетилась команда. Он лежал в холодном, безмолвном гробу, смотря в крышку, и дышал затхлым воздухом. Все было чужое. Он был чужим этому месту. Он был не к месту. Зачем он был здесь? — Шифу, — позвал… вероятно, его молодой голос из-за двери, — этот ученик прибыл по вашему зову. — Мм, — Ким Роксу бросил последний взгляд на бронзовое зеркало и вышел в кабинет. Пахло полынью и женьшенем, густо, душно и горьковато-пряно. Он опустился за низкий столик и, краем глаза прочитав свитки сверху, отодвинул стопки, освобождая место. — Этот ученик рад, что шифу чувствует себя лучше, — юноша улыбнулся. У него были слишком длинные руки и ноги, неловкие движения и худоба, как у любого растущего ребенка, одеяния явно проще и практичнее, без рукавов до подола и подолов до пола, и волосы собраны в пучок. Он нервно теребил край одного из свитков. Ким Роксу забрал их из его рук и разложил на столе. — …У шифу есть распоряжения для этого ученика? Ким Роксу на мгновение задумался, осмотрел свиток и поддел ногтем печать на нем. Мальчик тут же, засуетившись, подал ему небольшой ножик. Ким Роксу кивнул и, срезав печать, развернул деревянные дощечки. На удивление, он с легкостью распознавал незнакомые китайские иероглифы, будто читал их всю жизнь. Это оказался отчет учителя живописи о том, как продвигалось обучение у младших учеников, что навело его на мысль: — Отмени уроки, которые я должен был сегодня вести. — Этот ученик может взять их на себя! — тут же встрепенулся мальчик. Ким Роксу осмотрел его усталое, чуть бледное юное лицо и покачал головой. Дети должны оставаться детьми. — Не стоит, — он развернул свиток, давая понять, что приступает к работе, и краем глаза подметил, как мальчик вздрогнул, — отдохни. Мальчишка откланялся и, сделав пять шагов от порога, пустился в бег — обострившийся слух Ким Роксу прекрасно уловил шумный шорох травы и звон подвески на поясе. …Ким Роксу провел день, не разгибаясь, и в конце концов почти не чувствовал тело ниже пояса . Да и остальное не чувствовал, чувствовал только, что едва может пошевелить пальцами и горит, а снять ничего нельзя. (Такие дни ему тоже были привычны, даже если не так, как дни, когда в кабинет врывались Ким Мина на пару с Чон Сохуном и объявляли о нападении. Когда работы было много, Ким Роксу оставался в офисе на ночь. У остальных были семьи, остальных ждали — он не мог их задерживать. Себя — пожалуйста.) За это время он прочел не только то, что было на столе, но и стеллажи. Большую часть документов составляли отчеты от учителей и о поставках — вероятно, не предполагалось, что их будут так подробно читать, но тем они и были безопасны (хотя он все равно проверял каждый свиток на что-нибудь, прежде чем прочесть). Для Ким Роксу за неимением альтернативы они стали основным источником информации о мире, непосредственно его окружающем. О мире в общем он вычитал из книг с полок — свитков уже из бумаги и шелка, а не бамбуковых палочек — по истории, философии, этике, основам совершенствования и четырем искусствам благородного мужа, поэзии и прозе, из карт, гербариев и бестиариев. Их было поразительно много по меркам человека нового мира, где ленное чтение было роскошью, наградой после тяжелого месяца, и подозрительно мало для известного ученого мужа. Ким Роксу выяснил, что он — Шэнь Цинцю, Меч Сюя, Глава Пика Цинцзин школы Цанцюн, обучавшего каллиграфии, вэйци, живописи, игре на цине, фехтованию и работе с ци. Всего в школе на хребте Тяньгун пиков было двенадцать, а Чжанмэнем с вознесения предыдущего поколения несколько лет назад именовался Глава Школы Юэ Цинъюань. Ким Роксу вычитал и про все обращения, от «шисюнди» до «шиму», и про стадии развития золотого ядра, и про стили боя, и про четыре великих школы, и про Ли Бо с Конфуцием и Сунь-цзы. Только тогда его прервал аккуратный стук и уже знакомый голос: — Шифу, этот ученик принес чаю, — и Ким Роксу, не отрываясь от свитка, разрешил войти. Мин Фань — он же? подвеска главного ученика ведь? да и кто еще это может быть? — поставил перед ним деревянную доску с чайным набором, а затем умелыми движениями что-то начертил над чайником, вспыхнуло, и вода вскипела. Ким Роксу принял чашку и поднес ко рту, вдохнул пар — пахло обычно, как любой чай, что он пробовал (хотя ему не доводилось пробовать дорогие листовые) — но по-настоящему глотка не сделал. Мин Фань ничего не заметил (или сделал вид, что не заметил, Ким Роксу его не знал, чтобы сказать точно) и в ответ на пристальное внимание только кротко улыбнулся, вертя посуду на подносе, чтобы занять руки. — Проведет ли шифу завтрашние занятия? — спросил он для поддержания разговора. Ким Роксу думал недолго. — Посмотрим, — он сделал еще один притворный глоток; Мин Фань, опомнившись, отпил тоже и сменил подстывший чай следующим проливом. — Пусть начнут заниматься сами с началом занятия. Занятие было у младших учеников в час кролика (то есть с пяти до семи утра), перед завтраком, у старших — в час обезьяны (с трех до пяти вечера; это тоже пришлось запоминать), перед ужином. Обед значился в полдень. Впрочем, Шэнь Цинцю полагалось соблюдать инедию и в это время в лучшем случае наслаждаться чаем, что Ким Роксу уже отметил у себя в планах как свободный час, который можно потратить на что-нибудь более практичное. Все-таки бессмертное тело имело такие преимущества в бытовых вещах вроде еды и сна, о которых он и не мечтал в свое время. А они бы очень даже пригодились. Наконец молчание затянулось слишком долго, и Мин Фань едва заметно заерзал на месте, но откланиваться не спешил. Ким Роксу вопросительно поднял бровь. Тот стушевался, поправил складки на коленях, не смотря в глаза. — Шифу, ведь третий день уже, зверь, наверное… — замямлил было он, но опомнился и сказал явно увереннее, чем себя чувствовал: — Нужно ли этому ученику что-то сделать со зверем? Ким Роксу понятия не имел, что на пике имелось животное, притом не кутенок, притащенный детьми, раз им распоряжался сам Пиковый Лорд. И величали еще так — «зверь». У Ким Роксу под ребрами зачесало нехорошее предчувствие. — Приведи сюда, — решил он. Сначала посмотрит, что это, а потом разберется. Мин Фань побледнел и выдавил слабо в оправдание: — Он грязный, пол запачкает… — и умолк. Предчувствие только усилилось. Ким Роксу нахмурился, и мальчик пробормотал извинения и все же удалился, захватив чайный набор, видимо, на кухни. А через пять минут, когда Ким Роксу только принялся раскладывать бумаги на столе по стопкам (на что нужно было ответить, что могло полежать до лучших времен, а что нужно было решить или уточнить), явился с еще одним мальчишкой, в котором едва узнавался ребенок, а не и вправду зверь. В нос ударил запах крови, испражнений и пота. Ким Роксу почувствовал, как ладони сжались в кулаки до боли, когда тот посмотрел на него из-под сальной челки. Волосы прилипли к щекам, одежда, потемневшая пятнами, — к спине, и это был взгляд голодного и дикого животного, жаждущего крови и тепла; ребенка, брошенного умирать и готового драть глотки посиневшими ногтями за кусок хлеба; ученика, стоящего на своих двоих одной силой воли. Его покачивало, и он, едва шевелился, стискивал белые губы от боли. И все равно поклонился, приветствуя учителя. (Он выглядел так, будто три дня лежал под завалами, как когда-то Ким Роксу; будто его избивали, как Ким Роксу в приюте, а он возвращался в сырой угол, отдавая теплое место таким, как Чан Мансу, и не признавал никого, кроме Ли Сухека. Будто его кормили едва ли, лишь бы выжил. В богатой секте, провозглашающей своими принципами равноправие и братство, — не в апокалипсисе.) Ким Роксу чувствовал, как гнев сдавливает пересохшее горло. Он понял, что не дышит. Тело снова показалось пустым и бумажным. Уж лучше так, чем оставлять в себе черную кровь, что текла по жилам садиста. Он молча встал и, только когда дети синхронно вздрогнули, остановил внезапный порыв. Куда он собрался? Спасать от себя же? Лечить. Хотя бы физически, остальное придет, решил он. Сделал глубокий вдох, сел обратно. Разжал кулаки, схваченные спазмом не хуже клея. — Накорми его, — выдохнул Ким Роксу и зажмурился, сгоняя пелену Записи. Голос казался чужим, прорезался сквозь глотку ножом. Иметь дело с таким ребенком он был не в состоянии сам, если не хотел навредить. Кому-нибудь. — Пусть вымоется как следует. Выдай новую одежду и из лекарств, что нужно. — Придет Чжанмэнь-шибо? — Мин Фань почти не выглядел удивленным, а после его вопроса заметно успокоился и мальчонка, найдя привычное объяснение. Привычным и объяснимым было насилие, доброта — ненадежной. Ким Роксу затошнило, когда Мин Фань предложил все с тем же понимающим видом: — Может, просто опять спрятать его в сарае? Зачем на зверя человеческую пищу переводить? Конечно, это случалось не единожды. Конечно, перед начальством делали вид, что все в порядке, ничего не происходит, все по последней букве регламента. Ребенка (которого Ким Роксу впервые узнал не по имени, а как обжигающие грудь ужас и желание сделать что-то необдуманное) не считали человеком. Зверь не заслуживает есть человеческую еду, как люди. Зверя можно ругать и бить: он по-другому не понимает. Зверя не жалко. Зверь не человек, не такой же, как ты, ребенок. Зверь — это просто и совсем не про тебя; с тобой такого не случится, ты же человек. Твою мать. Ким Роксу бы вызвал к себе на ковер того, кто это позволил, и тот бы не вернулся с полным составом зубов и здоровых костей, но он уже был мертв. А Ким Роксу был им. — Шифу? — переспросил Мин Фань озадаченно и пробормотал в сторону: «Повзрослеть?..» — Ты слышал, что я сказал, — смог выдавить Ким Роксу на грани брани. Он не мог ругаться на детей, не мог поднять руку (даже если весь мир считал это нормальным). Дети должны оставаться детьми, повторил он про себя. Они не виноваты. Их нужно воспитывать, учить, показывать, как надо, а не наказывать, чтобы боялись. Даже если одни дети губят других. Этот груз вины теперь передан ему по наследству, и Ким Роксу обязан взять ответственность, а не мальчишки, что едва достают ему до плеча. Мин Фань вновь извинился и поволок младшего на выход, расстроенный, будто одного разочарования учителя ему было достаточно в качестве наказания, когда он так старался выслужиться и не знал даже, что сделал не так. Он тоже был, черт возьми, ребенком. Ким Роксу рухнул лицом в сложенные ладони. Кружилась голова. Кажется, это то, что называли искажением ци. Или близко к этому. Новое тело было удобно тем, что позволяло работать без продыху сутками, и неудобно постоянной болью (впрочем, к этому он привык еще в прошлой жизни) и тем, что гнев сказывался на физическом состоянии. Можно было умереть от искажения, или собственноручно приковать себя к постели до конца жизни, или сойти с ума, или… Нужно было успокоиться. (Даже если металлический привкус во рту этому не способствовал.) Хорошо. Ладно. Ему придется разбираться со всем постепенно. Разгрести за предшественником. И не натворить еще больше ошибок.