2.

Ночь Ким Роксу промедитировал и пришел к безрадостным выводам. То ли с телом что-то было не так, то ли мышечная память на духовные практики не распространялась, потому что простейшая медитация для концентрации давалась ему с трудом, а после тело глухо ныло, как когда он только очнулся в новом мире. Возможно, конечно, это так и должно было быть, но тогда ци, такая сложная в обращении, не была бы так распространена. Наверное. Поэтому на утреннем занятии Ким Роксу выбрал наблюдать — не только за поведением детей, как планировал, но и за ци. Хотя за детьми тоже. Всего их было не больше трех десятков. В отсутствие учителя они разбились на группы: кто-то готовился к следующему занятию, кто-то перешептывался, кто-то всерьез медитировал, как положено. Кто-то отчаянно старался не заснуть, и таких было большинство, что ожидаемо: все-таки подъем в пять часов утра — настоящая пытка для таких маленьких детей. Ким Роксу заметил среди занимающихся «зверька». У него были чистые одежда и волосы, собранные в аккуратный хвост. Он в любом случае посвежел и больше не напоминал нечто среднее между диким животным и грушей для битья (и хорошо: головы сегодня не полетят). Мальчишка уселся в позу лотоса на платформе, нахмурившись от усердия, и Ким Роксу больше чувствовал, чем видел, искривление пространства вокруг него, похожее в самом физическом своем смысле на колебания воздуха при жаре. В то же время Ким Роксу ощущал ее ток и по меридианам. У мальчика, похоже, концентрировать ци вокруг себя выходило сносно, а вот пропускать внутрь и двигать — с тем же трудом, что и у самого Ким Роксу. Девочке рядом, наоборот, легко давалось ци впитывать в меридианы, но не собирать. Однако это было едва ли заметно, поскольку расположилась она в облаке энергии, собранной «зверьком» (Ким Роксу действительно стоило узнать его имя). Похоже, это были абсолютно разные навыки. Интересно. Хотя никакой из них не вызывал боли, по крайней мере заметной невооруженным взглядом. Ким Роксу мысленно отложил этот момент, а пока сосредоточился на детях, а не духовных техниках. Во-первых, девочка среди всех младших учеников была одна единственная и со «зверьком» расположилась на отшибе. То ли они сторонились остальных, то ли остальные — их. Это не было бы удивительно: консервативные дети не очень хорошо относятся к тем, кто отличается от них. Тем более к женщинам — в Древнем Китае-то. Но если девочка все-таки училась здесь, то на каком основании? Как чья-то дочь? Всему тому же или только тому, что нужно будущей невесте? Ким Роксу имел весьма поверхностное понимание уровня мизогинии в этом мире и, к сожалению, даже не знал, был ли кто-то из мастеров, чьи отчеты он прочитал, женщинами, так как имена в большинстве случаев были нейтральными. Положение дел на пятом — девичьем — пике также оставалось для него загадкой. Во-вторых, среди детей явно образовались группы, как в любом коллективе. Что важнее, образовались группы, похоже, скорее по достатку, чем по интересам. Ким Роксу подметил среди одной из самых больших мальчика, весь ухоженно-облагороженный вид которого кричал о немалом семейном достатке, и в задних рядах одиночку, чьи волосы, кажется, только-только доросли до приличной по местным меркам длины. В-третьих, имелся большой разброс по возрасту, при этом никто не был на вид старше, может быть, четырнадцати или пятнадцати. Кажется, это был брачный возраст здесь? Или это только для девочек? В книгах в кабинете Шэнь Цинцю про культуру ухаживаний было немного. В-четвертых, дети пусть ленились (как любые нормальные), но побаивались говорить слишком громко или вставать со своих мест, готовые в любую секунду сделать вид, что усердно занимались. Их плечи оставались напряжены, и глаза тревожно бегали по сторонам. Ким Роксу знал, что это за чувство. Это тревожное ожидание чего-то плохого, что может не настать, но, когда оно случится, все только выдохнут с облегчением. И это что-то плохое — это был он, притаившийся в бамбуковой роще. Ким Роксу невольно сжал кулаки. Чем больше выяснялось подробностей, тем сильнее стискивало грудь бурлящим раздражением, граничащим с гневом. Шэнь Цинцю повезло, что он не встретился с Ким Роксу при жизни. К слову, куда и почему делся оригинальный владелец тела, тоже нужно было позже расследовать. Ким Роксу, конечно, благодаря некоторой степени знакомства с фэнтезийными романами, предполагал классическое попаданчество, означавшее смерть его самого и предыдущего владельца. Но имелись и варианты обмена телами, становления Шэнь Цинцю призраком, перерождения, перехода в другую временную линию или альтернативную вселенную. Исследовать вопрос стоило, а уж покопаться в делишках оригинала — тем более. Тем, что было на поверхности, все точно не ограничивалось. В конце двухчасового периода песочные часы на постаменте пересыпались на дно и окатили всех волной ци. Ким Роксу перехватил собравшегося на завтрак «зверька», чтобы еще раз убедиться, что все в порядке. Мальчик, расценив это по-своему, при виде него побелел, но не успел склониться в поклоне, как в Ким Роксу влетела его подружка. Он в последний момент остановил порыв защититься от нападения. — Шицзунь! — она обняла его поперек живота и взглянула сверху вниз с невозможно широкой улыбкой. — Шицзунь, Ин-эр волновалась! Она была такая маленькая и живая для мира, скованного приличиями, и ее улыбка напоминала о чем-то давнем, счастливом. Ким Роксу чувствовал, что, как учитель, должен отчитаться ее за вопиющее отсутствие манер, но он нашел первого по-настоящему ребенка в этом месте и не собирался собственноручно его убивать. — Ты могла навестить меня вчера, если беспокоилась, — ответил он, улыбнувшись одними глазами, и девочка мгновенно скисла. — Ну я забыла-а-а, — протянула она, быстро отбросив формальности, к пущему ужасу «зверька». Тот выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание, когда Ким Роксу поднял руку, чтобы погладить девочку по голове. С Ин-эр же их, похоже, связывались отношения совершенно другого рода. Она, ничуть не смущаясь, висла на нем, болтая без умолку: — Правда забыла! И вообще, учитель был так занят, что даже отменил уроки — вот я и решила не мешать. — Мм, — Ким Роксу щедро сделал вид, что поверил, а сам отметил, что Шэнь Цинцю, похоже, редко пропускал занятия. Однако он отвлекся. Хотя Ким Роксу действительно собирался выяснить и про нее тоже, ее ситуация, кажется, была куда лучше, чем показалось на первый взгляд, и не требовала срочного вмешательства. Значит, стоило вернуться к сути, то есть к «зверьку». — Ин-эр, оставь нас и иди завтракать, пока не остыло, — он похлопал ее по волосам и отстранил от себя. Девочка фыркнула, по-детски искренне и смешно. — Шицзунь шутит: еда никогда не остывает! — возразила она наивно. Ким Роксу был почти уверен, что сам в девяноста процентов случаев доедал и допивал остывшее, забывшись за работой. Однако в мире с магией все было возможно. — Но Ин-эр понимает, — продолжила девочка, состроив серьезно-взрослый вид, кивнула и напоследок дернула мальчишку за рукав. — А-Ло, веди себя хорошо! И умчалась. Ким Роксу только покачал головой, вздохнув. Наконец они остались наедине со «зверьком». Он махнул ему рукой, призывая следовать за собой в Бамбуковую хижину. Цинцзин был тих. Слишком тих. Даже ветер в бамбуке шелестел осторожно, будто боясь разбудить что-то в тени павильонов. Не смеялись дети, только изредка шуршали дорожки под ногами и где-то вдали играли струны. Ким Роксу не мог до конца понять, чего в этой тишине было больше, гармонии или страха. Они прошли в приемный кабинет. «Зверек» воровато озирался и сжимался, ожидая удара. Ким Роксу усадил его на подушку напротив себя, дважды подняв с пола, потому что «этот ничтожный не смеет пачкать место для гостей шицзуня». Мальчишка умел быть неожиданно упертым, когда хотел, даже если дрожал как осиновый лист. — Ты поел? — в качестве прелюдии спросил Ким Роксу, прежде чем сделать небольшую поправку на их обстоятельства: — Как давно ты ел? «Зверек» явно ожидал не этого, но послушно промямлил: — Когда, эм, когда шицзунь вчера приказал, дашисюн взял этому ничтожному с кухонь остатки вечернего бульона. То есть растущий ребенок последние двенадцать часов функционировал на постном бульоне притом, что вряд ли владел инедией в достаточной степени. Ким Роксу выудил из ящика и запитал ци два талисмана, связанных с кухней, которые нашел вчера. Они вспыхнули блеклым полупрозрачным светом и рассыпались. Потом, подумав, он зажег в курильнице что-то из сладко пахнущих трав для успокоения. «Зверек» пристально следил за каждым его движением и опустил взгляд, только когда Ким Роксу вернулся за свое место напротив. Ким Роксу решил начать с простого и крайне необходимого (поскольку называть его и дальше «зверьком» было бы недопустимо): — Как тебя зовут? Мальчик не подвел и, несмотря на легкое смущение от такого вопроса, чирикнул: — Этот ничтожный — Ло Бинхэ, шицзунь! — Ты ученик Цинцзин, а не «ничтожный», — поправил Ким Роксу и еще немного расспросил его по самому базовому опроснику в ожидании завтрака (Ким Роксу спрашивали так же больше раз, чем ему хотелось бы). Тем самым он выяснил, что Ло Бинхэ полгода как исполнилось четырнадцать, он был сиротой без предшествующего образования и учился на пике второй год. Мать его была простой безграмотной прачкой, почившей за несколько месяцев до вступительных испытаний в Цанцюн. Сам он планировал стать заклинателем, чтобы защищать тех, кто ему дорог, и больше о будущем пока не думал. Следом Ким Роксу убедился, что Ло Бинхэ прошлым вечером снабдили лекарствами, ванной (то есть горячим источником) и несколькими комплектами чистой, не расползающейся по швам одежды. На что получил цветистый букет благодарностей и обещаний следить за своими вещами и просто стараться лучше. Как будто он мог повлиять на то, будет ли рваться его одежда под хлыстом. От неловкого молчания их спас стук в дверь. На пороге Ким Роксу ждали два подноса и ни единой души: похоже, передавать из рук в руки здесь было не принято. Или Шэнь Цинцю не любил, чтобы его прерывали. Ким Роксу с интересом осмотрел талисман на дне подноса. Надписи на нем были нечитаемыми, но явно иероглифами — может быть, другой письменности? Похоже, именно с его помощью еда не остывала, как отметила Ин-эр. Забавно, как играл жизненный опыт с ее мировосприятием. Возможно даже, что она и впрямь никогда не знала остывшего обеда. Это был еще один «плюсик» в пользу того, что происходила она из какой-нибудь знатной или даже заклинательской семьи, хотя самым очевидным аргументом в пользу этого по-прежнему оставался сам факт ее обучения не на дому. За завтрак Ло Бинхэ принялся сначала осторожно, будто контролировал каждый укус, чтобы не выглядеть неаккуратным и жадным, а затем принялся сметать все в страхе, что отберут. Ким Роксу была до боли знакома эта картина. Юный он был таким же. Он подложил несколько сочных мясных кусочков мальчику в тарелку и сам принялся за просо с орехами. Еда была безвкусная и простоватая, но питательная, насыщенная овощами, цельными углеводами и белками в виде яиц, рыбы и бобов. Если детям подавали то же, то Ким Роксу одобрял по крайней мере этот аспект местной культуры обучения, сформированной Шэнь Цинцю. Хотя специи бы явно не помешали. После трапезы Ло Бинхэ выглядел чуть живее и бодро вызвался отнести посуду на кухни. Ким Роксу покрутил с разных сторон вопрос, стоит ли придержать мальчика подольше, чтобы, например, узнать про отношения с другими учениками и учителями или успеваемость, и все же отпустил. Устраивать допрос с пристрастием он не хотел, а Ло Бинхэ пока не был готов рассказать ему больше, чем сказал уже. В любом случае разговор выдался достаточно продуктивным и без дополнений. А пока у него имелось свободное время (по большей части в связи с тем, что Ким Роксу не разбирался в искусствах достаточно, чтобы нагрянуть на уроки других учителей с проверкой), он решил посетить библиотеку, чтобы исправить это недоразумение. И ответить на накопившиеся вопросы. Ким Роксу запросил карту у библиотекаря и был встречен круглыми глазами и очевидным непониманием. Примерно тогда он понял, что царил здесь настоящий хаос, масштаб которого ему только предстояло понять. Книги сортировались по важности и благородности авторов, и каждый стеллаж был едва ли не политическим заявлением. Сама библиотека же служила эдакой «галочкой», обязательным приложением к статусу ученого пика. Чтобы найти что-либо, нужно было просто знать, где оно лежит. Ким Роксу страшно было представить, как должны ориентироваться в ней дети. Библиотекарь попросту метафорически развел руками и успокоил, что у тех почти всегда есть свои копии из семейных архивов. Конечно, они ведь ученые. У Ким Роксу появилась великолепная идея для отработок для провинившихся учеников. В конце концов библиотекарь выудил откуда-то подобие каталога и поспешил скрыться с глаз рассерженного Лорда (не «шисюна» или «шиди», что Ким Роксу мысленно отметил и отложил), причитая на непослушных учеников и почему-то Главу Школы (и это тоже). Ким Роксу пробежался по списку с Записью, отметив то, что нужно прочесть, судя по названию, а названия во многом были довольно говорящими. Даже если это что-то будет в самом дальнем углу. К черту социальный статус авторов. Самыми умными людьми из тех, кого знал Ким Роксу, были самые простые. Итак, он набрал себе целую стопку книжек, бумажных и шелковых свитков и бамбуковых дощечек и занял кресла в углу, повесив над собой освещающий талисман из запасов из кабинета. Начал с этикета и моды, чтобы убедиться, что со слоями, в целом, угадал, разве что пять слоев были излишними: летом разрешалось и два поверх нижней сорочки и штанов. Оказалось также, что распущенные волосы считались неприличными, короткие — преступлением против предков. А вот рукава, чтобы не мешались, в повседневной жизни можно было спокойно убрать под наручи, и полный набор подвесок носить только на важные встречи. Проблемой меньше. Помимо прочего, Ким Роксу подвернулось упоминание рукавов-цянькуней, и когда он выяснил, что так называют всем известные пространственные хранилища, то крайне удивился, что в его одежде таких нет. Потом поискал получше — оказалось, есть. Тайные, в поясе. Разбор содержимого он оставил на потом. Ци — как оказалось, концепт весьма интересный и даже научный, несмотря на богоговейное к ней отношение. На самом деле походило на то, что это было весьма материальное вещество вроде темной материи, на которое способны влиять определенные нервные импульсы. Вероятно, она могла передавать энергию между атомами, впитывать ее в себя и отдавать, как буфер, усиливать взаимодействие и притяжение молекул, выступать катализатором реакций — таким образом и выходила обыкновенная фэнтезийная магия. Грубо говоря, это укладывалось в рамки нормальной человеческой химии, хотя Ким Роксу не мог сказать многого со своими школьными знаниями. Он все равно собирался проверить свою теорию при возможности. Закономерно следующим он прочел про базовые печати, талисманы и артефакты, особенное внимание уделив тем, что помогали выявить проклятия и яды. А после них — про развитие письменности, потому что их иероглифы отличались от обычных. Техническо-волшебным языком звалась цзиньвэнь, а «современное» литературное письмо вэньянь разделялось на более распространенное синшу и формально-деловое лишу, которым пользовались чиновники и, похоже, все в окружении Ким Роксу. Конечно, имелись и другие стили каллиграфии, изучавшиеся скорее ради понимания культурно-исторического контекста и расширения кругозора будущих ученых, и совсем древняя и мало изученная цзягувэнь, которой пользовались при гаданиях и неортодоксальных ритуалах. Ни то, ни другое Ким Роксу по наследству вслед за оригинальным владельцем тела прочесть уже не мог, в отличие от технической цзиньвэни, суть которой еще кое-как улавливал. Может быть, Шэнь Цинцю их и не знал вовсе. Объяснения анахронизмам вроде европейского балдахина и по-синтетически мягких постелей Ким Роксу, ожидаемо, не нашел. Все-таки для этого мира, похоже, это было нормой, хотя большинство изобретений вряд ли могли так сосуществовать друг с другом и остальной картиной мира. Которая, в свою очередь, скорее напоминала фантазию малосведущего в матчасти человека о Поднебесной времен династии Сун или Тан (чего стоило широкое распространение бумаги, например). Но на канализацию и медицину Ким Роксу не жаловался. А вот на состояние тела, которое ему досталось — вполне. Боль при медитации естественной не была. Выходило будто бы так, что он постоянно находился на грани искажения ци — состояния безумства, которое случалось у слишком усердствующих заклинателей при нестабильном токе ци и оборачивалось плачевными последствиями от потери любого из пяти чувств и совершенствования до инвалидности и смерти. Видимо, не посетить местных целителей выбора не стояло. Ким Роксу со вздохом отложил последний свиток. От активного использования «Записи» поднялась температура, что под пятью слоями становилось настоящей катастрофой. Впрочем, он привык работать в рубашках с длинным горлом и рукавами, закрывающими шрамы. От небольшого перегрева еще никто не умирал. Его ждали очередная бессонная ночь и книги по четырем исскуствам.