любимые и любящие

Сторона А Я знаю твой секрет, мой друг. Ты боишься любви. Это второе отличие между нами. Я её не боюсь, я наслаждаюсь ей, поглощаю, она для меня незаменима. Мне невероятно плохо и печально, когда я ни в кого не влюблён. Ты можешь сколько угодно цеплять мужчин на одну ночь, говорить, что тебе так удобнее. Но я вижу правду.       Нихуя ты не видел, - прошептал Мартин прямо в лицо Андресу за секунду до того, как тот исчез. Если бы видел, то знал бы, почему он избегал отношений, перебиваясь одноразовыми встречами в отелях. Просто чтобы заглушить похоть. Просто, чтобы избавиться от эмоционального багажа.       Было вдвойне странно слышать от Андреса, как сильно он любил любить, хотя все пять браков распались, хотя каждый развод был драмой со штрафом за административные нарушения: разбитые окна машин, вырванные из клумб цветы, вандализм. И секс с какой-нибудь случайной бабой после и всё заново.       Сейчас он бы многое отдал, чтобы иметь возможность выбраться за пределы монастыря, и провести с кем-нибудь пару часов.       Все были на нервах, от запала, с которым они начинали, почти ничего не осталось. Тренировки, разбор плана, тренировки. И чем дальше, тем сложнее.       Между всем этим Мартин продолжал слушать кассеты. У него не было выбора. Он ни капли не удивится, если Марсель вскрывает замок в его комнату, пока его в ней нет, и проверяет, что кассеты действительно в процессе прослушивания. А если нет, то он боялся представлять, на что Немой может быть способен.       Оставаясь на едине с собой, Мартин ловил себя на мысли, что ему, будто бы, даже нравилось не любить. Это освобождало: не нужно было думать о ком-то ещё, не нужно было переживать или бояться. Не нужно было нарушать план. - Мартин, я знаю, тебя это может выбесить, но выслушай меня.       Это был один из тех вечеров, которые он проводил в компании Серхио. Они неспешно пили красное вино и размышляли, как сделать план более реальным. - Если что-то сильно пойдёт не так и Лиссабон окажется в Банке, я умоляю тебя не показывать характер.       Он усмехнулся. - Лиссабон умная, уверен, у нас с ней не будет разногласий. Но. Меня вот что тревожит, - Мартин поставил бокал на стол, - на сколько не так всё должно будет пойти, чтобы вы разделились, и она оказалась в Банке без тебя? У тебя точно всё продумано?       Серхио нервно поправил очки. - Да. Полный порядок, правда. Нет. Мартин, - он оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто, - я не представляю, что со мной будет, если я её потеряю.       Мартин кисло улыбнулся. Ком в горле помешал ответить сразу. - И почему ты говоришь об этом мне, а не ей?       Серхио на секунду смутился. Ему хотелось продолжить, высказать, как несправедливо и неправильно это с его стороны - рисковать теми, кто ему дорог. Сперва он выбрал пожертвовать братом, а теперь и женщиной, которую любит, и всей своей маленькой милой семьёй, но не стал. В конце концов, Серхио пытался, правда пытался, доработать их суицидальный план и не задавать слишком неудобных вопросов. Пытался.       После первых трёх кассет Мартин стал немного иначе относиться к Серхио, нежнее, что ли. Не он лично ведь убил Андреса... Не из-за ревности же он забраковал их план... - Мартин? Что у тебя на уме? Богота сказал, что видел у тебя С4. И кексы. - А, это. - Он усмехнулся, - мелочи. Не думай об этом. - Как я могу об этом не думать?! Взрывчатка, Мартин! И покупные кексы. Это не похоже на то, что ты собрался просто устроить пикник посреди ограбления. - Просто не думай об этом, как не думал обо мне все эти годы.       Но он не мог молчать вечно. Серхио кивнул. Хотя бы он не отрицал своей вины, но легче от этого не становилось. Просто было приятно причинять боль. Да, физически он никому ничего не сделает. Но его всю жизнь учили делать больно при помощи слов.       Или молчания. Он не смотрел на Хельсинки весь день, хотя тот точно смотрел на него. Не говорил с ним. Вообще, из-за кассет, из-за слов Андреса, из-за любви в целом хотелось взять и напиться. Залпом выпить ледяной воды, разбить что-то, может, свою руку об стену, выкурить всю пачку сигарет и стрельнуть ещё одну у Марселя, как же не вовремя он бросил курить. - Палермо? Я сделал что-то не так?       Хельсинки поймал его за руку в коридоре, когда никто не видел их. Прямо за руку. Но рука шершавая и нежная. Только по этому жесту можно было понять, что тот ему не причинит вреда. - Ты о чём? - Ты игнорируешь меня весь день. Хотя прежде мы хорошо, ну, общались, - здоровяк виновато отпустил глаза вниз, - я ведь не обидел тебя?       Мартин рассмеялся. - Ничего личного, Хельсинки. Но после того, как мы лежали с тобой на одной кровати, мы не обязаны становиться лучшими друзьями. - Не обязаны, - прошептал тот, - не в этом ведь дело. Ты очень резко изменился. Что-то точно произошло.       Мартин закрыл глаза. Как же хорошо было со всеми предыдущими любовниками, которым было всё равно, в каком он был настроении, что говорил, что и как делал, о чём просил или не просил, был ли он пьян, был ли он расстроен и не мог сдержать слёз. Чёртов Хельсинки не был слепым. - Я не обязан оправдываться перед тобой. Но раз уж ты так мил со мной, - он старался аккуратно выбирать слова, - я не могу позволить тебе привязаться ко мне или испытывать какие-то эмоции. - Ты не можешь указывать чужим эмоциям и чувствам. - Да, но рекомендую тебе относиться ко мне также, как я отношусь к тебе: мы потрахаемся, это неизбежно, нам будет хорошо. Но держи в уме то, что тебе нужно минимум на неделю об этом забыть и начать меня ненавидеть. - Зачем мне ненавидеть тебя? - Так будет легче, если что-то пойдёт не так. А оно обязательно пойдёт, поверь, это не первое моё ограбление в большой команде. Просто думай о том, что из-за меня уже кто-нибудь умер. - Наугад сказал он самое ужасное, что первое пришло ему в голову.       Хельсинки опустил взгляд. - Даже если так. Разве те, кто ошибаются, не заслуживают любви? - Ты такой наивный... Нет. Их надо ненавидеть, - Мартин улыбнулся, вспоминая, что чувствовал к себе после поцелуя с Андресом, - презирать. Наказывать. Показывать им, что они действительно ничего не стоят. - Мы говорим сейчас об одном и том же? - Ошибки, Хельсинки, должны наказываться - я об этом. И не имеет значения, кто их совершил. Поэтому проще не привязываться. Мой тебе совет, как человека, а не сообщника.       Здоровяк заметно погрустнел. - Что плохого в том, что я к тебе что-то чувствую?       Мартин обманул бы, если сказал, что по жизни не часто подобное слышал. Он просто не спрашивал. Также он чисто по-человечески не мог отрицать, насколько храбрым был Хельсинки. Или наивным. В любом случае, с его габаритам это больше казалось храбростью, потому что сердце у него было нежное. - Будь мы в других обстоятельствах, я бы сказал, что ничего. Но мы в такой ситуации, что любой из нас может совершить критическую ошибку и всё разрушить. Так что...       Мартин, например, прямо сейчас этим занимался. С Хельсинки был прекрасный секс, с ним было приятно и уютно, и, может быть, если бы у них у обоих была нормальная жизнь, они бы точно попробовали встречаться хотя бы какое-то время, а после, может быть, стали друзьями с привелегиями. Но они собирались грабить банк, даже не знали имён друг друга и один из них или оба могут умереть в самом ближайшем будущем. И лучшее, что он мог сделать, это попытаться объяснить, почему что-то чувствовать в их случае - плохая затея. Ну, и конечно же, он продолжил отталкивать его от себя. Друг мой, ты кому угодно можешь рассказывать про общественные бани и хостелы, бары и подворотни. Но эти люди не знают тебя и ты не даёшь им себя узнать. А я тебя знаю. Я с тобой, когда ты грустишь, когда мечтаешь, когда ты счастлив, когда забываешь есть или пьян. И, скажу тебе, как твоя родственная душа, ты всегда очарователен. И мне жаль, что я не так часто говорил тебе это, когда мы были рядом. А сейчас, по сути, я ведь даже не попрощался с тобой нормально... Так или иначе, ты услышишь это. Мартин, даже несмотря на твою ошибку, я всё равно считаю тебя лучшим, что случалось со мной за всю мою жизнь. Цени себя.       С каждым прошедшим днём он чувствовал, как становится всё более и более не стабильным и хрупким в эмоциональном плане. Вообще, это всё началось с того, что Серхио прилетел к нему в Италию, но здесь.       С каждым днём он сильнее хотел попросить у Боготы сигареты.       После каждой прослушанной кассеты хотелось сделать что-то ужасное, сбросить с себя этот эмоциональный груз. И он, чёрт возьми, не виноват, что Хельсинки постоянно оказывался рядом. Единственное, чего он не смог учесть, что не сможет сдерживать слёзы всегда. Сторона В       Мирко снова уснул, по крайней мере, ему так показалось. Плотные шторы начали пропускать яркий оранжевый свет рассветного солнца.       Мартин осторожно поставил одну ногу на пол, и только хотел подняться, как рука Мирко сжала его плечо крепче, никуда не отпустив. И как-то совсем не хотелось его будить именно так, но он должен был уйти. Как всегда уходил. Тем более, если их вместе увидят, начнётся очередная словесная перепалка. Мирко ведь не должен был прощать его за ошибки. Или должен был прикончить его во сне. А не пытаться удержать рядом с собой. - Куда ты? - сипло спросил Мирко, не открытая глаз. - Ты же помнишь правило, один должен уйти, - прошептал он, даже не попытавшись солгать, - так заведено. Бум-бум-чао и всё такое. - Я обещаю, ничего плохого не случится, если, ты останешься. - И потянул его к себе. И он не мог заставить себя сопротивляться. Может, потому что теперь действительно не было причин уходить, если не выгоняли.       В восемнадцать он не мог оставаться с кем-то из-за ужасного чувства внутри себя: это было неправильно, он не должен был позволить этому произойти.       С Андресом он не мог позволить себе отношений в принципе - это могло сильно их подставить, если ограбление пойдёт не по плану. Но он тогда не задумывался о том, почему сам Андрес никогда не лишал себя отношений.       Без Андреса ему будто бы ничего и не было нужно. И никто. В особенно саморазрушительные дни он шёл в клуб и позволял кому-нибудь себя выебать. Так как он всё ещё был соучастником множества преступлений, светить своими фотками в гриндере и на рэддите не хотелось. Он искал любовников там, где громко, темно и никто не вспомнит, что было ночью. По привычке не оставался на ночь и не предлагал оставаться у себя.       С Хельсинки, с Мирко, изначально было сложно. Не то что бы медведи были в его вкусе, но с ними обычно было весело. Почти все из них были великолепными любовниками, и очень легко верили всем его выдумкам, почему он не мог остаться или почему не будет второй встречи. И Мирко тоже почти поверил ведь... - Твоё тело. Когда мы лежали вместе, я чувствовал, как ты не хотел, чтобы я отпускал тебя. Ты тянулся ко мне.       Да, именно поэтому он отошёл чистить зубы, чтобы создать расстояние, чтобы отвлечься.       И это, к его сожалению, было правдой. Он не хотел быть один в ту ночь. Это было его первое ограбление без Андреса, и он, чёрт возьми, очень нервничал. И Мирко был с ним нежен, и как человек он лучше него, и выгнать его было чистым злом. Теперь можно было окончательно прекратить отрицать свою скотскую натуру. - Мне было страшно. Но, правда, не я придумал, что один должен уходить. Особенно в нашем случае. Что они скажут, если увидят меня здесь? Я не хочу скандалов. - Никто ничего не скажет.       Мирко уже всё за него решил. Он уложил его обратно и крепко прижал к себе. Мартину оставалось только закрыть глаза и не думать, что будет через несколько часов.       Обычно его вообще не волновало, кто и что о нём думал, ведь бóльшая часть людей не задерживалась в его жизни. Но здесь же семья. Маленькая, странная и травмированная семья. И, увы, он слишком хорошо знал, как это бывает.       Просыпаться он начал от запаха кофе. После того, как приоткрыл глаз, он увидел, а точнее, больше услышал, шёпот Манилы и Рио. Сонно улыбнулся и снова закрыл глаз. - Эй! Мы вообще-то всё видели! Просыпайся.       Но просыпаться вообще не хотелось. С Мирко рядом было очень тепло. - Кофе остынет - будет мерзким.       Хорошо, что Рио мог теперь думать о таких мелочах, как вкус кофе. По сути, и Манила тоже, и сам Рио - просто дети, которые не были готовы к тому, с чем столкнутся. И правда здорово, если остывший кофе их действительно хотя бы немного волнует.       Он нехотя поднялся и помог Мирко сесть, передал ему кружку и поставил себе на колени поднос с завтраком. - Ну, Хельси, мы пройдём, раз есть, кому с тобой побыть? - Конечно, ребят, идите, - здоровяк кивнул, - спасибо. - Ага. Приятного аппетита вам.       Какое-то время они оба смотрели на закрытую дверь. Стало тихо-тихо. - Что у тебя с лицом?       Он только что понял, что они всё это время не смотрели друг другу в глаза и вообще не видели друг друга в дневном свете. - Упал об дверь. - Кисло улыбнулся он, - всё в порядке, просто царапина.       Мирко покачал головой и осторожно прикоснулся кончиками пальцев к неповреждённой стороне губ. Он замер. Как же ему хотелось расплакаться сейчас, но он держался - не за завтраком же.       Несмотря на то, что это были простые бутерброды, он уже по тому, как нарезан хлеб, догадался, что сегодня готовила Моника. Всё красиво, как на картинке, заботливо. - Погуляешь со мной вечером? - А ты разве уже можешь ходить? - С костылями и совсем недолго. Всяко лучше, чем лежать здесь целый день.       Ну, при том, что сам он на двух ногах, он никуда старался не выходить. Ни с кем не пересекаться. Да и вряд ли кто-нибудь горел желанием его видеть или говорить с ним. - Если тебе так хочется, то с радостью выгуляю тебя. - Он постарался улыбнуться. - А тебе разве не хочется? - Мирко. Хочется. Но ты должен понять, что... Что это неправильно. После того, что произошло, и между нами в том числе, я тебя использовал, сделал больно. Ты на этой прогулке должен меня в речке утопить. - Ты больше мной не командуешь. - Мирко сжал его руку, - я решу, что делать. Но пока я бы не хотел отпускать тебя. Я очень по тебе скучал.       Мартин мог только кивнуть. Почему-то почти от всех слов Мирко ему хотелось плакать. Будто.       Будто Андрес раньше был его голосом, потому что на девяносто девять процентов они были одинаковыми, и ему хотелось в это верить, потому что он был влюблён. Андрес - голос, совесть, призма моральных устоев. Вся его жизнь. Тот, благодаря кому он получил эту самую жизнь, тот, кто дал ему этот шанс.       Мирко же был абсолютно другим голосом, который говорил то, что было бы правильно сделать. И то, что в глубине души хотелось бы услышать. В конце концов, он ведь и сам был обычным человеком.       И он снова обнял его. Хотелось что-то сказать, но если начнёт говорить, то слёз будет не избежать. Но и просто признаться в любви он не мог: вот что точно будет лишним. - Всё хорошо, - Мирко гладил его по спине, - всё хорошо, я с тобой, помнишь?