только не люби

      У Димы — глаза океанические, смех завораживающий, чувство юмора на которое она, как восьмиклассница ведётся, почти восемь лет брака, любящая Лена, странные взгляды и табу на алкоголь.       У Олеси — в очередной раз разбитое сердце, как в самых дешёвых операх, привкус сигаретного дыма горечью на кончике языка оседающий, дружба с четой Журавлёвых, глаза — пустые, стеклянные. За стеклом — спектакль, который она закончить никак не может — виноватые взгляды, ошеломляющие крики, разбитая хрустальная ваза, горячие слёзы — окончательно заковавшие сердце в оболочку льда.

я тебя не люблю… больше

      Больно? Ничего, Олесенька привыкла. Изменяли — хуйня. Предавали — мелочь. Комплексы гипнозом внушали — ничего. Утверждали, что бывшие лучше — нестрашно. Последней дурой себя считать невольно заставляли — в самый раз. Макс был другими, но… нет ну что ж разлюбить не так уж и плохо. Олесе и хуже было. Они даже более-менее на дружеской ноте разошлись. В сто крат хуже было бы, если бы Максим понял, что Олеся внутри себя потерялась, сама во что-то мощное между ними верить перестала, расклады делала — ответом лишь белая карта служила. Заставляя, Иванченко истерично усмехаться и в глаза не смотреть.       Не больно, правда. Только на Диму смотреть, когда он Лену трепетно обнимает — отчего-то больно…       Вера в любовь? Олесю всегда эта фраза бесила, что эта за любовь? Это ни астрология, ни религия, ни будущее российского футбола. Что такое эта их любовь? Ах, да. Искренние чувства, один-единственный, за-е-ба-ло… Иванченко устала от этих попыток любить.       Олеся больше не верит и верить не хочет в то чувство, которое по-особому внутри разливается.

***

      — Малышка, привет. — Журавлёв ловко её кисть перехватывает, заставляя прокрутится на каблуках, в какие-то объятия затягивает, парфюм у него ещё такой… Хватит!       — Дим, ты какой-то… — она его взглядом парировать пытается. — Всё в порядке? — взгляд щурит, океанические холодом веят.       — Всё зае-бись. — его голос звучал несколько фальшиво, словно он сам не верил в свои слова. Он сильнее прижал Олесю к себе, и она почувствовала жесткость его пиджака, пропитанного тем самым коньячным ароматом он же не пьет несколько лет?, который теперь щекотал ей ноздри, смешиваясь с запахом его одеколона — чего-то терпкого и древесного. Олеся попыталась выпутаться из его объятий, но Дима крепко держал ее, его руки будто лучше Олеси понимали, как ей лучше и хуже одновременно сделать.       Она почувствовала, как ее сердце бешено колотится, не от страха, а от какой-то странной смеси возбуждения и раздражения. Его глаза, действительно похожие на океан — глубокие, синие, с едва заметными искорками — смотрели на нее пристально, не отводя взгляда. В них читалось что-то такое, что Олеся не могла разобрать — смесь игривости и чего-то такого, что Дима от её глаз ловко скрывал.       — Дим, отпусти, — прошептала Олеся, её голос звучал тихо, почти неслышно. Она чувствовала себя зажатой в тисках, не в физическом смысле, а в каком-то эмоциональном.       Его близость, его запах, его взгляд — всё это одновременно притягивало и отталкивало. Разбитое сердце, которое она так тщательно пыталась залечить, словно скрежетало от протеста. Привкус сигаретного дыма на языке — единственное, что казалось ей сейчас реальным, осязаемым, напоминая о боли, которую она так старалась забыть.       Журавлёв немного ослабил хватку, его взгляд стал чуть мягче. Он отстранился на шаг, и Олеся смогла вдохнуть полной грудью, освободившись от его плена. В этот момент она заметила небольшую царапину на его щеке, почти незаметную, но отчего-то тревожащую.       — Что случилось? — спросила она, забыв на мгновение о пустоте, о том, что она больше в эту ебучую любовь не поверит, и коньячном аромате. Он лишь пожал плечами, его взгляд вновь стал немного отстранённым, как будто он снова погрузился в свои мысли. Дима словно пытался найти слова, но не мог их подобрать. Молчание повисло между ними, тяжелое и неловкое.       Олеся почувствовала, что хочет уйти, убежать от этого необычного притяжения, но её тянет, как протоны электроны притягивают, как магнитик намертво к холодильнику клеится. Только Иванченко в физике не особо разбиралась. Сбежать хотелось, обнимая себя руками поверх куртки, за пачкой в сумку тянутся.       — Прости, — наконец произнёс Дима, его голос был тихим, почти шёпотом. — Мы с Леной разводимся. — последнее слово он вытягивает долго и нарочито громко, Олеся, с силой прижимая ладонь к губам Димы, чувствовала, как под её пальцами дрожит его челюсть, чтобы ненужные сплетни не расползались по офису.       Дима — какой-то совершенно полуживой, Олеся его на кожаный диван усаживает. Иванченко, колени которой уже касались холодного паркета, смотрела на Журавлёва снизу вверх. Его лицо, обычно светлое и открытое, было искажено усталостью и какой-то странной, невыразимой болью. Темные круги под глазами говорили о том, что ему явно не очень хорошо, если совсем не край.       — Расскажи, — тихо прошептала она, голос её был хриплым от сдерживаемых слез. Она не хотела давить на него, не хотела задавать лишних вопросов, но ей нужно было услышать его голос, увидеть его эмоции, понять… понять, что он чувствует. Ей нужно было быть рядом, хотя бы просто быть. Дима глубоко вздохнул, закрыл глаза, словно пытаясь собрать рассыпавшиеся внутри чувства. Когда он заговорил, его голос был еще тише, почти неслышен:       — Это произошло постепенно, Олесь. Сначала мелкие ссоры, потом молчание, затем просто… пустота. Мы стали чужими людьми, живущими в одной квартире, разделяющими одну кровать, но при этом абсолютно одинокими.       Дима говорить продолжает что-то о дружеских чувствах Лены к нему, что-то о прошедшей любви. Невольно-вольно вспоминая её слова:

Дим, я тебя пыталась понять. Полгода, Дим, но ты не хочешь на контакт идти. Сильнее закрываешься. Дим, прости но…

      Журавлёв тогда Лену плохо слушал, всё запоминал, но, кажется, смысл отдельных фраз сильно позже дошёл. Он знал причину своего изменения. У причины — смех заразительный, пухлые губы, да, и вообще иногда мысли появлялись и четко в голове оставались — Олеся сошла с каких-то картин, обложек глянцевых страниц. Напоминала искусство, делала больно случайно, от него отдалиться пыталась, но Дима — мазохист, руки протягивал и держал сильно, крепко-накрепко.       Она всегда выглядела так, что Журавлёв засекал время, чтобы слишком палевно и долго не смотреть. Она всегда была ахуенной — в черном приталенном, в розовом с какими-то рюшками, что он по справедливости торшером называл, с вечерним и каким он там ещё бывает макияжем, без него. Неважно. Дима об этом особо не думал, только недели две. Примерно, тогда, когда они расходились.       Может, он свихнулся? И всё неправильно, но он сейчас чувствует себя живым, Олеся гладит его ладонь, большой палец нежно скользит по шершавой коже, оставляя за собой едва ощутимый след. Журавлев смущенно уголки губ приподнимает, понимая, что он не влюблён. Он любит Олесю. Любит такую — какая она есть.

***

      Олеся верить не хочет и отгоняет от себя эти чувства пинками. Только почему-то с Димой чаще видется и яркие отметины на его шее оставляет, которые сама же тоналкой замазывает. Зачем она это делает? Она не знает. Зато шутки Журавлёва и смех, пока она пытается свои следы с его кожи замаскировать. Олеся сама не понимает — почему с ним ей легко? Он что-то про роковую страсть говорит, шутит — Олеся смеется. С ним она смеется искренне. Когда она к нему ближе придвигается — он её в губы целует.       Дима отстраняется, его взгляд — преданный, напоминающий щенячьи глаза, полные надежды. Тональный крем, ещё не до конца использованный, кажется, застыл на Олесиной ладони. Она не двигается, всё ещё присев на корточках перед ним, будто окаменела, захваченная своим собственным самообманом.       — Малышка, ты чего застыла? Всё в порядке? — Дима её слегка за ушко покусывает, а Олеся опять, как по уши влюблённая дура, улыбается. Иванченко отводит взгляд, пытаясь скрыть краску, разливающуюся по щекам.       — Ну Ди-ма… — она имя протягивает его, думая, что полвека будет на него тонирующий слой наносит, если он не прекратит. Олеся знала — не прекратит. Ему такая близость неимоверное удовольствие приносит.       — Что? Я аккуратно. — он в щеку её целует, румянец на её щеках не горит, но ярко подсвечен.       — Ты такая красивая, когда улыбаешься — прошептал он, легко проводя пальцем по её щеке.       Он, конечно, прав, в какой-то степени. Роковая страсть — это слишком громко сказано, но что-то определенно происходит. Что-то, что Олеся упорно пытается игнорировать, замазывая следы своих чувств тональным кремом, как будто это поможет стереть их из самой сути ее бытия. После очередного поцелуя, оставляющего на шее Димы багровые следы. Иванченко себя убедить пытается, что она на его коже лишь следами остается. Не хочет думать о том, что Журавлёв любит её.