начало конца

      Олеся попала. Крупно влипла. В западне? В омуте? Она съехала с катушек окончательно, если видится с Димой чуть ли не ежедневно, чуть взгляды ревностные кидает, чуть с ним быть больше хочет. Просто рядом. Просто с ним. Может ей ему это вовсе не нужно. Иванченко в своей непоколебимой правоте уверенна, из всех сил на газ давит, с силой чувства притупить пытается, а они как назло вспыхивают сильнее прежнего. Сильнее Олеси. Она убить их не может. Она — одержимая…       Одержима Журавлёвым, если из его объятий теплых выбираться не хочет, если целовать каждую мимическую морщинку на его лице хочет, если ездит с ним в леса, где он берёзы обнимает. Она не говорит. Он не спрашивает. О люб-ви. Дима раз сто сказал, что любит. Олеся слов таких громких не бросит. Последний спусковой крючок при себе оставит, если сможет, конечно.       Олеся, закусив губу до крови, смотрела на отражение в темном окне. Дождь за окном лил как из ведра, барабаня по стеклу монотонной дробью, точно отбивая ритм усилившейся мигрени. Дима… Его образ, запечатлённый в памяти с невероятной яркостью, мучил, радуя и одновременно терзая. Она помнит тепло его руки в своей, глубину его глаз, звук его смеха, который, казалось, мог растопить даже вечный лед. И эта память, эта всепоглощающая любовь, была остриём кинджала, постоянно ранящим её и без того израненную душу. Её план, выстроенный из хрупких запретов и искусственно навязанной холодности, рушился на глазах. Каждый случайный взгляд, каждое нечаянное прикосновение — и её крепость из ледяных стен давало трещины, пропуская внутрь поток неконтролируемых чувств. Она пыталась убедить себя, что это всего лишь временное увлечение. У него пройдёт, а она этого будто и не допускала. Этих никому ненужных чувств.       А правда была жестокой и неумолимой: она по уши влюблена. Влюблена по самые уши, которые он прикусывать любит и никакие рассуждения, никакие логические построения не могли изменить этот факт. Она пыталась отдалиться, старалась быть более резкой, отказываясь от встреч, придумывая причины, почему не может. Дима, у которого вместо глаз рентген, продолжал находить способы быть рядом. Он не давил, не упрекал, он просто был где-то поблизости, где-то рядом, а Олеся с болезненно-воспаленными глазами спросить не решалась зачем? И это ещё больше сбивало её с толку. Ведь она не хотела быть такой. Не хотела туда, откуда старательно выныривала. Олеся плохо плавает. Плохо думает. Плохо Диму любит.       Она сама себя раздражает. Уйти — не может. Остаться — боится. Точно знала, если сейчас ничего не сделает, то совсем плохо будет. Олеся боли боится, некоторые хорроры ужас наводят, боится панически кровь из пальца сдавать. Олеся Диму разочаровать боится… если уже не…       Ей чаще кажется, а когда кажется страх в геометрической прогрессии разрастается. Она Журавлёва не заслуживала. Не заслужила такого почти идеального, но даже если и нет, то само совершенство для неё уж точно. Она не должна его шутки с милыми подъебами почти каждое утро слушать, те совершенно беззлобны и приятны? Она не может его за руку хватать и руками шею обвивать потому что больно, потому что нужен, потому что потерять боится. Не потому что привычка.       Она жила, где-то рядом с вулканом, зная, что извержение может произойти в любой момент, но и не предпринимая попыток поменять в себе, в ситуации. Это было её безумие, её счастье, и её наибольший страх. Олеся устала боятся. Сегодня — финал. Нужно заканчивать.

***

      Олеся допивает последний бокал, когда слышит скрежет ключа в замке. В последний раз.       — Малышка? — Дима недоверчиво на вещи собранные в коридоре смотрит. Олеся у него не жила, переодически была, но не переезжала. Не нужно быть великим Шерлоком чтобы что-то понять. Дима понял — она уходит.       — Дим, прости. Нам лучше расстаться. Это… ошибка. — ни здрасьте, ни до свидания. Уроки этики и вежливости Иванченко упустила.       Слова повисли в воздухе, тяжелые, невозвратимые. Дима смотрел на Олесю, глаза его расширились от неожиданности, потом медленно сузились, наполняясь чем-то неизведанным. Он не ожидал такого удара.       — Малышка. — повторил он тихо, словно пробуя это слово на вкус, словно пытаясь понять, как такое могло произойти. Его ладонь, протянутая к ней, застыла в воздухе, не дойдя до ее щеки. Олеся сжала пальцы, которые так удобно на столе располагала, костяшки побелели. Слезы подступали к горлу, но она сдержала их, стиснув зубы.       — Нам нужно расстаться, прости. — повторила она, голос дрожал, но она старалась звучать твердо, убедительно, чтобы саму себя убедить в этом ужасном решении.       Она не могла продолжать жить так. Эта разъедало ее изнутри, отравляя все их отношения. Она видела в его глазах ту самую любовь, которая была и у нее, но она понимала, что не заслуживает этой любви, что не может дать Диме того, что ему нужно. Она была не та, кем он ее считал.

Не та

      Дима отступил на шаг, словно Олеся его оттолкнула. Он опустил голову, его плечи опустились, и он выглядел разбитым, словно постарел на несколько лет. Она видела, как дрожит его подбородок, как он пытается подобрать слова, открывая рот, но так и не решаясь издать звука. Сердце Олеси разрывалось на части. Она хотела броситься к нему, обнять, сказать, что все это неправда, что она сошла с ума, но знала — это будет лишь отсрочкой неизбежного.       — Ошибка? — прошептал Дима, голос его был хриплым, словно песок скрипел в горле. До него её слова долго доходили. Он подошел к Олесе, но не касался ее. Стоял на расстоянии вытянутой руки, словно боясь спугнуть последний шанс, последнюю иллюзию.       Он смотрел на чемодан, скромный, почти детский по размеру, и представил, как она собирала вещи, каждую вещь выбирая с какой-то невыносимой тщательностью, будто собирала осколки разбитого сердца.       — Почему? — прошептал он снова, глаза его были полны непонимания и горечи. — Что произошло? Что я сделал не так?       Олеся затрясла головой, не в силах найти слова. Как объяснить то, что даже она сама еще до конца не понимала? Страх перед будущим, страх перед ответственностью, страх перед собственной неспособностью любить так, как нужно ему? Все это спуталось в ее голове, застилая рассудок густой пеленой.       — Дим, дело не в тебе. Я хочу… уйти.       — Да, в чём дело, Олесь? Ты можешь сказать? — он горько усмехается, с силой припечатывая ладонь к поверхности.       — Прости. — Олеся делает глубокий вдох, держась на последнем дыхании.       — Олесь, скажи блять просто по-че-му? — он на истошный крик срывается, она себя убить хочет.       — Я не люблю тебя.       Ложь, ложь, ложь — эхом отдавалась эта фраза в её голове, каждая буква жгла горло. Она любила Диму, любила так сильно, что это причиняло боль, душило, заставляло принимать страшные решения. Так будет лучше. Если бы она сейчас этого не сделала. Не сделала бы никогда.       — Дим… — Иванченко чуть ли не всхлипывает, к нему подойти хочет. Всё назад отмотать, но так же лучше? Олеся уже не уверенна ни в чём…       — Иди, давай, ты же так хотела. Вперёд. — Журавлёв ей рукой в воздухе какую-то абстрактную траекторию рисует, не в силах больше видеть. Больше знать. Больше любить.       — Прости меня.       — Лосёнок, прекращай, зачем извинять за нелюбовь? — Дима усмехается, голос не его. Чужой. Она вину каждой клеткой чувствует.       Огонь гаснет, оставляя после себя лишь пепел и горечь. А всё из-за чего? Из-за её глупой, нелепой, болезненной неуверенности в себе, из-за страха быть нелюбимой, из-за боязни потерять себя в этих отношениях, раствориться в нем полностью, без остатка. Дима поднимает голову, взгляд потухший, как у старой игрушки, выброшенной на свалку. Он смотрит на неё так, что Олесе становится невыносимо больно. В его глазах — не гнев, не ненависть, а пустота, бездонная и безжалостная. Эта пустота пугает ее больше всего. Она понимает, что нанесла ему рану, которая, возможно, никогда не заживет. Она делает шаг к нему, но останавливается, чувствуя, как ее ноги становятся ватными.       — Дим… — шепчет она, голос её еле слышен. Но он не отвечает, только шумно выдыхает, словно вдыхал полной грудью, уткнувшись лицом в ладони.       — Уйди. — он практически шипит.       Она подошла к двери, рука дрожала, когда она потянулась за ручкой. Она остановилась, повернулась к Журавлёву. Она хотела сказать ему еще что-нибудь, извиниться, объяснить, но слова застряли в горле. Она видела в его глазах не только боль, но и несправедливое ощущение предательства. Это убивало её ещё сильнее.       Наконец, Олеся резко открыла дверь, и выскочила из квартиры, оставляя Диму среди разрушенных надежд. Она бежала, не оглядываясь, слезы теперь уже не сдерживались, они струились по лицу, смешиваясь с первым снегом с примесью дождя. Дождь был холодным и безжалостным, словно отражение ее собственного состояния. Она бежала, бежала от Димы, от себя, от этой огромной, разрывающей ее изнутри боли. Дрожащими пальцами вызывает такси. Она убила его. Олеся никогда не бросала первой. А Диму бросила. Почему?