доверься

      — Лисёнок, вставай. — девушка хмурит брови, недовольно стонет и натягивает одеяло выше, оно доходит чуть выше шеи, что напоминает подобие кокона.       Дима, довольно улыбаясь, усаживается на край кровати. За окном, за плотно задернутыми шторами, царила ещё до конца не проснувшаяся Москва — глухой гул далёких машин, приглушенный февральским ветром.       Олеся, закутанная в пушистое, тёплое одеяло, напоминала маленького свернувшегося ёжика. Её волосы рассыпались по подушке обрамляя спокойное, чуть покрасневшее от сна лицо. Дима выпрямляется по прямой наклонной струнке, пытаясь дотянуться.       — Олеся. — отчеканив по слогам, ласково проводя пальцем по её щеке. Его прикосновение было еле ощутимым, но она поморщилась. Иванченко тихо застонала, прижимаясь к мягкости одеяла, словно пытаясь укрыться от назойливого солнца, которого, впрочем, ещё не было. Он осторожно приподнял край одеяла, освобождая её лицо. Олеся, раздраженно губы пытается в ровную полосу сложить, прикрывая глаза рукой.       — Лосёнок, солнышко, вставай, сырники остынут. — прошептал он, целуя её в лоб. Его дыхание коснулось её кожи, вызывая лёгкий вздох. Олеся раздосадованно застонала, но руку с лица убрала.       — Димочка… пять минут… ещё пять минуточек… — бормочет сонным голосом, лениво произнося слова.       Журавлёв не понаслышке знал, что эти «пять минуточек» могут растянуться на полчаса, а то и на час. Поэтому он решил действовать иначе. Он аккуратно дополз до изголовья кровати и прижался к ней в наглую отняв часть одеяла. Рука Олеси сама собой обвилась вокруг его шеи.       — Ещё чуть-чуть… — пробормотала она, еле разбираемая фраза, но Журавлёв уже давно привык, что утро явно не её время суток. Дима поцеловал её в висок, шею, ключицу, оставляя лёгкие поцелуи на коже. Олеся, всё ещё сонная, прижалась к нему, усмирив весь пыл неспящего, своей рукой. Пальцами придерживаясь за ключицу и традиционно уткнувшись носом в его шею. Запах свежесваренного кофе смешивался с тонким ароматом жареных сырников, которые источали нежный, манящий обоняние запах с кухни.       — Лосёнок, вставай, мои наивкуснейшие сырники остынут, — прошептал Дима, нежно целуя её в висок. Его голос был тёплым и мягким. Он провел пальцами по её волосам, темно-русым, с едва заметным отливом.       Олеся открывает глаза, не спеша осматривая помещение ещё помутневшим взглядом.       — С малиной? — она подбородком впивается в его плечо и пристально океанические глаза изучает.       — Конечно. — Олеся щурится и чуть ли не подскакивает.       — Так с этого и надо было начинать.       Если бы Журавлёва спросили, что изменилось после полученного известия, то тот явно бы опешил. Что изменилось? Да, особо ничего. Он знает причину резкого изменения настроения, вкусовых пристрастий и некоторых тонкостей это даже помогает иногда. Если физически он максимально близко, то душевно-морально Дима так далеко, как Ломоносов был далек от Москвы. Что сделать чтобы это исправить? Он не знал. Впрочем, утрирование утрированием, но Олеся закрывалась от него не так сильно, как это было до трагичного эпизода, но и особо не открывалась. Не нужно быть нобелевским лауреатом, чтобы понять — она не доверяет ему.       За ходом своих мыслей, он не замечает, что Олеся уже почти собралась и ему тоже стоило бы.       — Дим, ты хочешь на финальные съемки наталки опоздать?       — А? Нет, просто задумался.       Олеся не спрашивает причин, просто пустым взглядом себя в зеркале прожигает, пока Дима собирается. Нужна ли она ему? Может, если причина была не в беременности, он бы и не возвращал все на свои места. Но на свои ли? Олеся навряд ли без него справится, нет, справится. Любовь к нему в ткань её клеток вплелась, что искоренить возможным не представляется. Олеся уходить не хочет, но если он её попросит, то ей как будто даже легче станет. А если бы он её не любил? Он бы приехал в Питер? Иванченко думать об этом больше не хочет, но результатом их возможной взаимной любви стал ещё не до конца сформированный человек, даже почти незаметным.       — Дим, ты по смете нужен.              — Потом, Свет.       — До мотора пятнадцать минут.       — Свет, иди. Сейчас я подойду. Дайте поностальгировать.       Света какой-то негласным знак всем присутствующим гримерам и костюмерам сделала, что через мгновение комната опустела. Олеся рассматривала себя в полный рост в зеркале, пока Журавлёв дверь на ключ закрывал, мысленно произнося «Ну, с Богом», хотя уместнее была не была.       — Да, не видно, не видно. — Олеся провела ладонью по чуть округлившемуся животу, едва уловимая выпуклость пока скрывалась под шелковым платьем       Олеся, облаченная в шелковое платье черного цвета, чувствовала себя немного странно, какое-то предчувствие внутри разливалось. Платье, струящееся по фигуре, на славу всем и всему, не выделяло её животик, чему та было невероятно рада, но все равно пыталась найти хоть малейший намек на видимость. Тонкий пояс из переливающегося белого материла подчеркивал талию, а нежный кружевной воротничок придавал образу отрезвляющую нежность, в районе плеч, платье было слегка громоздким, создавая специальный объем. Волосы закрученные, обрамляли лицо, ниспадая на плечи, подчеркивая её серо-голубые глаза. Макияж только усиливал её естественную красоту, делая её похожей на фарфоровую куклу. В ушах блестели небольшие серьги.       — Точно не видно? — Олеся недоверчиво на Диму смотрит, тот в свою очередь моментально кивает.              — Олесь, мне нужны твои пять минут в буквальном смысле, там Шаст тебя уже ждёт.       — Может потом? — Олеся неспешно ноги к выходу передвигает, но резкий тон её останавливает, даже не успевая дойти до двери.       — Нет       Дима её за руку на какую-то вообразимую середину ведёт, слегка лицо приподнимая, практически касаясь её кончиком носа.       — Только не перебивай. — он дыхание переводит. — Олеся, ты самый… невообразимый, самый невозможный вообще человек в мире. Твоя доброта и эта почти детская наивность не вписывается в картину этой реальности, где иногда так попадет, что ахуеть можно. Я знаю, что было в твоей жизни и поражаюсь тому, что ты остаешься…а… не туда, щас. — Дима взгляд отводит, но после быстро в её глаза устремляет. — Ты — самое лучшее и самое важное, что у меня когда-либо было. Я люблю тебя с твоей астрологией, с твоими загонами, чтобы ты не говорила. — Олеся слегка улыбается, Дима не хватает только пальчиком пригрозить. — Я люблю тебя любую и всегда. Вне зависимости знаешь ты все цвета радуги или нет. Вне зависимости от твоих побегов. — Дима глаза прикрывает и зажмуривается, понимая что ведет не туда, но Олеся слегка его плеча касается, что упрощает задачу. — Иванченко Олеся Евгеньевна, вы станете мне ближе, чем просто Олеся? — он лезет в карман расклешенных брюк и судорожно опускается на одно колено. Журавлёв открывает темно-бордовую коробочку, продолжая. — Ты станешь моей женой?       Олеся замерла, её сердце пропустило удар. Слова Димы словно растворялись в воздухе, оставляя только его пронизанный нежностью взгляд. Она не могла поверить, что это происходит с ней.       — Дим… — она начала, но с губ сорвалось лишь тихое шевеление дыхания. Дима, как будто чувствовал её замешательство, продолжал смотреть в её глаза, медленно погружаясь в атмосферу откровенности.       — Так? — назойливый стук раздавался из-за закрытой двери.       — Журавлёв, до мотора пять минут и нам надо сделать эту гребанную смету.       Дима сердито вскакивает, оставляя коробочку на косметическом столе.       — Да, иду я иду. — уходит даже не оборачиваясь.       Олеся тихо опускается на стул, разворачиваясь на девяносто градусов, вновь парируя зеркало. Она подрагивающими пальцами берет кольцо, внимательно осматривая замечает, что оно из белого золота с огранённым лунным камнем. До сих пор помнит. Выполнено в форме древесной веточки и украшено природным лунником, похожим на голубую льдинку застывшую среди ветвей.       Иванченко совершала много ошибок и если так суждено, то сегодня она совершит последнюю.

Олесь, просто поверь ему. Он старается.

Иногда для принятия правильного решения нам нужен пинок.

***

      — Сегодня мы завершаем наш проект. — под недовольные возгласы. Дима продолжает. — Сейчас мы ставим не запятую, а именно точку.       — Да, мы не говорим до свидания, а говорим прощай. Спасибо, что были с нами. Мы надеемся, что вы увидите нас и в других проектах.       — Ребят, там вообще у Олеси разъеб будет, скоро анонс выйдет там с кем она будет вести, то там вселенная… Из зала вырывается:       — С Бузовой? — на что Дима засмеялся и подтвердил одним кивком. Он было что-то сказать       Олеся глаза закатывает, и Дима обрывается на полуслове замечая, что на ней его кольцо.       — Ну и этот проект подарил нам чуть больше, чем аудиторию, что тоже очень важно. Мы вам очень благодарны, вы самые добрые. Правда, столько выпусков смотреть как я туплю, это многого стоит… Благодаря Натальной Карте мы с Димой поняли, что мы чуть больше, чем друзья.       У Журавлёва глаза округляются, когда Олеся его прилюдно в губы целует, пока по залу звуки умиления раздаются. Он еле слышно уточняет.       — Это значит да?       — Да. — по залу раздаются аплодисменты, а у него сердце взрывается на аорты разрываясь, он Олесю приобнимает, пока стороны их лиц соприкасаются, образуя мнимое слияние.       — Спасибо. Просто доверься мне.       Олеся без страха в его глаза смотрит, веря каждому слову. Аплодисменты стихают, оставляя после себя тихий гул благодарных вздохов и шепота. В зале, казалось, замерло время, сосредоточенное на этой маленькой, но невероятно значимой сцене. Только лёгкое биение собственного сердца и шум крови в ушах Димы нарушают эту тишину. Он чувствует, как тепло Олесиного тела проникает сквозь его рубашку.       Доверься мне — его слова звучат как обещание, как клятва, как завет на всю жизнь. Она верит ему, верит безоговорочно, как верят в чудо, в несбыточную мечту, которая внезапно стала явью. Как верят в астрологию, будущее российского футбола. Олеся верит в его любовь.       Он наклоняется, целует её снова, на этот раз дольше, глубже, более страстно. Аплодисменты раздаются вновь, на этот раз ещё более громче и более бурные. Люди встают со своих мест, аплодируя и крича «горько!» Дима и Олеся улыбаются, теряясь в этом виру общего ликования и счастья. Они вместе, и это главное. Всё остальное — второстепенно.

***

      Олеся, окружённая бирюзовой водой, пытались найти какую-то гармонию, но находила лишь руку Журавлёва. Дима, терпеливо поддерживал её за талию.       — Раз, два, три… выдох. — командовал Дима, его голос звучал бодро слишком бодро для девяти утра. Олеся, с трудом держа баланс, пыталась выполнить его указания. Вода освежала её кожу, но лёгкий страх всё ещё присутствовал в её глазах.       — Дима, я боюсь, что ребёнок… что-нибудь случится. — прошептала Олеся, её голос едва слышно дрожал. Она прижалась щекой к его плечу, её дыхание стало учащённым. Дима нежно дотронулся губами её лба.       — Малышка, всё будет хорошо. Я же рядом. С тобой ничего не случится. А малышу плавание даже полезно, доктор говорил. Просто расслабься и доверься мне.       — Давай, расслабь плечи, — сказал Дима, его голос был тихий, успокаивающий. — Дыши глубже, вдох… выдох… Всё будет хорошо, — он крепче сжал её руку. Просто доверься воде, доверься мне.       Она закрыла глаза, сосредоточившись на его словах. Дима плавно водил её по воде, поддерживая, показывая, как правильно координировать движения. Медленно, неуверенно, Олеся начала чувствовать себя комфортнее.       — Чувствуешь? — спросил Дима, его улыбка отражалась в блеске воды.       — Чувствую. — прошептала Олеся, её глаза открылись, в них отражалось удивление и радость. — Дим… а ты любил бы меня если бы я была яблоком?       — Я бы был самым элегантным червяком. — Журавлёв её со спины обнимает, поглаживая живот правой рукой и ощущая слабый толчок, на безымянном пальце красуется обручальный ободок.       — Я люблю тебя. — он глаза прикрывает и к её щеке прижимается. Его Олеся доверяла ему целиком и полностью. Что могло быть лучше?       — Я тоже люблю тебя, лосёнок.       — Дим, а давай когда мы в Москву вернемся — заедим к моим в Краснодар.       — Конечно.       — Слушай, а интересно на Бали есть березовый сок?       — А может лучше березу найти?       Они останутся в проявленной фотопленке и Олеся уже точно знает, что ее любят за то, что она просто есть. А Дима совсем чуть-чуть начинает верить в астрологию, ну просто чтобы общая гармония на спидометре не падала. И только для этого.