ценим, когда теряем

      Слова — горькие и полные отчаяния, растворялись в пустоте квартиры, оставляя после себя лишь глухое эхо собственной нелепости. Он любил Олесю — это была не просто привязанность, а всепоглощающая страсть, вплетенная в саму ткань его существования. И сейчас, стоя перед разрушенными стенами, на которые она так искусно трещинами покрывала, а он добивающий удар нанёс, и остался с ощущениям, как эта вечное превращается в мучительное чувство вины. Он прекрасно понимал, почему Олеся так отреагировала. Его слова, хоть и вырвались в порыве отчаяния, были до ноющего скуления внутри — ранимы. Он усомнился в её чувствах, предположив, что жалость — единственная причина, по которой она с ним оставалась. Перебор.       Вина? Кажется, это просто. Расставание или? Неважно, она ушла. У Димы больше нет проблем, ему не нужно беспокоится о ней, ему нет необходимости переживать, но Журавлёв судорожно телефон в руки берёт, когда новое уведомление всплывает, новый входящий, но от неё пугающее-привычное ни-че-го. У Димы мир сломался, перевернулся, стал запутанным, словно его кто-то клещами куда-то утянули и в сердце апатию с пустотой поселили. Он точно знает: вещи — вернется и заберет, Дима не знает чего больше хочет, чтобы вместе на веки вечные или, чтобы она исчезла раз и навсегда. Дима Олесю любит. Олеся Диму похоже ненавидит.

***

      Вяликова на безостановочно всхлипывающую Олесю смотреть не может. В пытку превращается. Видеть разъебанную комикессу зрелище не для слабонервных.       — Рыбонька моя, перестань пожалуйста. — у Кати голос надламывается слишком высоким становится, будто она сама тут полчаса слезами обливается.       — Всё, всё, зайка, дыши. — Катя её лицо в свои ладони заключает: глаза красные, чуть опухшие, горящие красные щеки. Вяликова пытается с ней в такт глубокие вдохи и выдохи проецировать, вдруг поможет? — Зайчик, тебе нельзя. — Катя её по темным волосам гладит, стараясь беспокойство унять.       — Это всё. — Олеся изредка всхлипывает, утыкаясь в теплый вязаный свитер Вяликовой, чуть ли не лежа на её коленях.       — Олесь… что случилось? — она пальцами её щеки касается, подушкой пальцев слёзы стирая.       — Он сказал, что… я с… с ним… из жалости. — Катя чуть глаза прикрывает, лучше бы не спрашивала. По-видимому её слова вызвали новую волну захлебывания слезами.       — Он тебя любит, зай. — Вяликова её сильнее к себе прижимает, слегка касаясь губами лба.       — Я такая дура, я всё испортила. — Олеся зарывается лицом в свитер Кати, издавая глухой, надрывный звук.       — Он даже не знает, — вырывается из Олесиного рта, как последний вздох. — Я… я не могла сказать ему. Боялась его реакции. А теперь… теперь всё ещё хуже.       — Зайка. — Катя не знает кому из пародии на Ромео и Джульетту хуже. Ничего не знающему, но страдающему Диме. Или скрывающей из-за отхватывающего дымкой страха — Олесе. Выслушав новые детали этой истории.       — Олесь, — начало Катя мягко, стараясь подобрать слова, которые не ранили бы ещё сильнее, — не стоит все драматизировать. Диму можно понять… он это сделал, ты же знаешь почему. Он переживает… и даже не знает причину почему ты так. Возможно, вам нужно немного времени, чтобы остыть.       — Нет, Кать… это… это конец, — прошептала Олеся, сжимая в кулаке край свитера. Катя приподнимает её лицо за подбородок, второй рукой стирая мокрые дорожки. Глаза — неживые, пустые. Нужно что-то делать. У Кати синдром спасателя наверно включается, но если сейчас Дима, который рациональнее раз в сто, оставит всё так, то исход явно будет печальным.       У Олеси много страхов, комплексов. Она боится надоесть, навязаться. Олеся до боли, которую сейчас каждой клеткой чувствовала, боялась Диму разочаровать. Даже здесь она одержала вверх. Она его не разочаровала. Она его убила своим молчанием, своими заёбами.       Олеся в очередной раз всхлипывает, чувствуя мягкие ладони Кати, которая не бросает. Дима… даже если он её видеть не захочет. Нет, она подумает об этом обязательно, но не сейчас. Вяликова не выдержит новую порцию её истерики.

***

      Дима морозный январский воздух через все легкие пропускает, капюшон изредка рукой поправляя. Почему ему в теплом помещении офиса не сиделось, где они планировали как пройдёт, с кем пройдёт и тщательно план придумывали и, конечно же, натальную карту составляли. Дима наспех практически выбежал за двумя стаканчиками капучино, которое она так любила. Переходя последний пешеходный переход, когда перед взором раскидывалась здание, довольно-таки неприятная сцена заставляет остановится.       Сердце Димы упало в пятки. Стаканы с горячительными напитками, ещё теплые в руках, почти выпали. Маленькая девочка, лет пяти, в розовой шапке и пуховике, смело, но неосмотрительно перебегала дорогу. Серый внедорожник, не снижая скорости, несся прямо на неё. Дима увидел всё в замедленной съёмке: белое лицо девочки, огромные испуганные глаза, бликующая фара… Он не думал, не соображал, просто рванулся. В голове пронеслась целая жизнь, все планы, Олеся: её улыбки, голубо-серые глаза, согревающее дыхание, холодные ладони, всё это растворилось в ужасающем предвкушении катастрофы.       Журавлёв помнил только острые крики собственного дыхания и рваный, удушливый страх. В следующее мгновение он уже скользил по льду, его ноги словно не слушались, тело управлялось каким-то инстинктом самосохранения и безумной решимостью спасти. Журавлёв увидел, как расширились глаза девочки, как её губы сложились в беззвучный крик. В следующий миг он уже бежал, адреналин выплеснулся в кровь, заглушая всё, кроме нарастающего ужаса. Чуть ли не в последний момент, за мгновение до того, как внедорожник настиг девочку, Дима, рискуя собственной жизнью, швырнул себя под машину. Время застыло.       Он врезался в передний бампер, но тело его словно пружина, смягчило удар, бросив его в сторону. Капучино разлилось по льду, создавая темные пятна на белоснежной поверхности. Дима услышал пронзительный детский крик, затем — резкий визг тормозов. Мир вокруг закружился. Он почувствовал острую боль в плече, в груди, по всему телу. В ушах звенело. Потом — темнота, прерываемая вспышками яркого света и путаницей звуков: сирена скорой помощи, крики прохожих, глухой гул двигателей. Он лежал на льду, чувствуя резкую боль в плече и покалывание в ноге. Мир вокруг превратился в расплывчатое пятно, заполненное лишь криком ветра и стуком собственного сердца. Дима помнил только ощущение ледяного удара, резкую боль в руке и глухой удар. Девочка… он успел?       Серая «Тойота», остановилась в нескольких метрах, из нее выскочил водитель, бледный и трясущийся, тараторя извинения. Люди, свидетели аварии, сбежались со всех сторон, окружив их встревоженным кольцом. Журавлёву помогли подняться. Девочка, забыв про страх, тянула к нему свои маленькие замерзшие руки. Девочка, лет пяти-шести, с растрёпанными волосами и слегка покрасневшими от холода щечками, крепко сжимала его руку, её маленькие пальчики впились в его кожу. Он улыбнулся ей, стараясь, чтобы улыбка скрыла пронзивающую боль. Девочку окликнули по имени и она побежала навстречу к своему родному человеку.       — Простите, простите… я не видел…. Дима что-то саркастичное в ответ ядом прыснуть хочет, но сил нет. Его бледность была еще более выражена на фоне ярко-красных пятен крови с помесью кофейных разводов на зимней куртке Димы.       — Блять. — Дима попытался сглотнуть, но в горле стоял комок, мешающий даже слюну проглотить. Голова кружилась, и перед глазами плыли разноцветные пятна. Он чувствовал, как из рассеченной брови тонкой струйкой стекает кровь, холодя кожу.       Свидетели события, окружившие место аварии, шептались и переговаривались. Женщина, с лицом, искажённым страхом и облегчением, прижимала к себе ребёнка, повторяя какие-то слова. Дима даже предполагает, что из-за угла со всех ног несся отец любительницы правила пдд не соблюдать.       Полицейские, прибывшие на место происшествия, организовали ограждение и начали опрос свидетелей. Журавлёв отвечал на их вопросы через зубы, стараясь не сдавать боль. Он понимал, что нужно держаться, нужно убедить их, что с ним всё в порядке. Он помнил только резкий визг тормозов, удар, ощущение полёта и ледяной удар в плечо. Он успел отодвинуть девочку, иначе… он даже не хотел представлять, что было бы с ней.       Он чувствовал, как ледяной ветер срезает дыхание, как жжет кожу исцарапанное о лед лицо. Но боль была неважна. Журавлёв что-то быстро вторит врачам, они успевают лишь зафиксировать плечо и Дима самодовольно плетется в офис, наобещав, что точно приедет в травмпункт.       Куртку на пол бросает. Стаканчики воды осушает из кулера. Дверь слишком резко распахивается и также резко закрывается, что он невольно голову поворачивает.       — Дим, Димочка, ты как? — Олеся подскочила к нему, опускаясь на колени перед диваном, где он сидел, поддерживая его за плечо. Её руки дрожали, глаза были красными и влажными от слёз, которые она, казалось, с трудом сдерживала. Журавлёв, всё ещё испытывая боль в плече, прикоснулся к её руке, постаравшись скрыть свою слабость.       — Нормально, Олесь, — пробормотал он, голос его звучал хрипловато. — Только куртку любимую выкинуть придется. — он пошутить пытается, но глупо выходит. Сейчас не то время.       Олеся всхлипнула, зарываясь лицом в его грудную клетку. Дима почувствовал, как её тело содрогается от рыданий. Он обнял её, прижимая к себе как можно сильнее, стараясь успокоить.       — Я… я испугалась, Дима, — прошептала она сквозь слёзы. — Когда я услышала… об аварии… весь офис гудит… там до сих пор на улице… ещё Макс сказал, что ты почти мертвый, я думала… я думала, что…       Иванченко так легко с Димой обходилась, а он всегда возвращался и поворачивал их отношения вспять, стараясь заставить её забыть о страхах. Видимо, лишь чуть ли не потеряв его навсегда во всех смыслах, Олеся сама выводит аксиому о том, какая она не очень умная. Только смерть заставляет нас ценить жизнь.

Я не могу без тебя, Олесь.

      Стыд выжигает клеймо, она так легко его чувства расценивала. Уходила, приходила, но Дима не игрушка, а она себя так с ним и вела. Делала, что хотела, а он…       Дима сжал её плечи, чувствуя, как сердце сжимается от её страха. Теперь же, ощущая её дрожь, он осознал, насколько сильно она его понимал, что Олеся все-таки не ненавидела его, даже простила за всё скопом.       — Эй малышка, ты чего? Всё хорошо, я жив, — сказал он твердо, стараясь звучать убедительнее, чем чувствовал. — Просто немного поцарапался. — он улыбается, старясь этим её успокоить. Дима немного сжимал её плечи, как-то неловко становиться за всё то, что он ей успел тогда сказать. Хоть об истинных причинах почему Олеся себя странно вела, он даже понятия не имел, но совесть заставляет критически на всё посмотреть.       Она отстраняется, вглядываясь в его лицо. Её взгляд был полон чего-то такого, чего Дима не мог понять. В нем было и облегчение, и страх, и ещё что-то, глубокое и непонятное. Опять…       — Димочка… есть кое-что, что я должна тебе сказать давно уже должна… сказать — прошептала она, сжимая в руке его руку. Её голос был едва слышен, но прозвучало решительно и настроено. Дима кивнул, напряжение нарастало в нём с каждой секундой. Он уже предчувствовал, что что-то явно не так. — Я… я беременна, — сказала Олеся тихо, словно боясь спугнуть. Её глаза были широко распахнуты, полные смеси страха и надежды. Журавлёв немного замер, кажется, даже моргать не может. Слова её повисли в воздухе, словно нереальные, невозможные.       — Малышка, — Дима её на диван усаживает, сам перед ней ниже устраиваясь. Плечо скулит и ноет, но он игнорирует эту боль. — Лосёнок мой, правда? — он заискивающе в её глаза смотрит, Олеся утвердительно кивает, скорее из напряжения, несколько раз подряд.       — Малышка, — Иванченко ему в плечо утыкается, ткань кофты слезами орошая. — Ну чего ты плачешь? — Дима широко улыбается, склоняется, задев её щеку своим лбом. У него голос предательски хрипит, глаза влажными становятся. Еще его слез не хватает.       — Не знаю. — Дима вспоминает как на моторе НК с Парфенюк у Олеси был такой же ответ, ровно такой же интонацией, когда после выпавшей карты аиста они сначала слезно реагировали, а потом у неё что-то остаточное слезно по щекам стекало.       — Олесь. — Дима кончиком носа об её щеку немного трется, подобно коту, пока она за его шею руками держится слегка сжимая, не переставая всхлипывать. У него внутри что-то дрожит на запредельных вибрациях. Всё каким-то ненастоящим кажется, будто растворится и из его рук выскользнет.       — Прости. — Олеся от него отстраняться не хочет, почти мертвой хваткой цепляясь. Дима ткань знакомого свитера с надписью «Дева» задирает с немым вопросом в глазах застывает.       — Можно? — Олеся усмехается, слёзы подушечками пальцев стирает и еле слышное «конечно» роняет. Дима — все-таки дурак, даже на погоны карты оставлять не надо. Как он этого не замечал. Всё вроде бы как и всегда, но животик немного округлился. Он долго и нерешительно смотрит, потом все-таки мокрую от влажных губ дорожку вычерчивает.       — Привет, малыш, я твой папа. Он у тебя, конечно, немного долбоеб. Но зато вомбатов и бобров различать умеет. — Журавлев нежно шепчет, как, наверно никогда и не умел, он слабо уверен, что Олеся это слышит, но судя по тому, что она едва уловимый смешок издает, то скорее слышит. Дима левую ладонь почетно на самый низ устраивает, Олеся свою ладонь чуть выше его располагает, слегка их большие пальцы сцепляя.       Хотя, скоро с Зайцем они запускают обещанное animal шоу, где Дима расскажет и про вомбатов, и про всех остальных, а Макс добьет пингвинами.       Олесе спокойно как никогда, что-то приятное и теплое внутри растекается. Только слёзы издевательски скатываются.       — Маленькая моя, девочка, почему ты мне раньше не говорила? — он в шею Олеси носом упирается, чтобы её духи в себя впитать, руку убрать не смеет, лишь палец девушки сильнее сжимает. — Ты не ела, потому что у тебя охуительный токсикоз был? — он на неё взгляд поднимает, Олеся в знак согласия глаза прикрывает. — Олесь, прости меня. Я же не знал.       — Прости меня, я должна была сразу сказать. Я хотела сюрприз сделать… там в коробочке… — Дима понимает о чем она. — Как эти счастливые родители, которые в постах и ревут, и счастливы. А в итоге…? Мы постоянно ссорились, и это из-за моей трусости. — она ему в шею это шепчет, отчего у него мурашки по коже пробегают.       — Лосёнок, ну ты чего? Я люблю тебя. — Олеся отстраняется от него, ладони на его плечах устраивает, начиная немного сжимать, на что Дима глаза болезненно прикрывает и челюсть сжимает.       — Прости, прости. — Журавлёв лишь улыбается. — Дима! — он чуть ли не вздрагивает, она быстро это выкрикивает. — У тебя лицо в ссадинах.       — Шрамы украшают мужчин, хотя я и так… — он даже текст в поддержку своего превосходства договорить не успевает, когда Олеся уже скрылась с за дверью. Нет, ну пора уже, наверное. Долго они вместе были, пора сбегать. Недоумевюащий Дима усаживается на диван, допивая из стаканчика воду.       — Ты вернулась! — у него детский восторг на лице застывает, но вмиг рассеиваться, когда он в ее руке какую-то баночку перекиси замечает и ватные диски.       — Тебе обработали лицо? — Дима недовольно губы надувает, ему не хватает только руки на груди скрестить.       — Я не хочу. Мне и так хорошо. Я вообще папой скоро стану. Так что мне не надо. — Олеся слабо улыбается, слегка выливая жидкость на диск. — Оно щипит, не надо, Олесь.       — Это хлоргексидин, больно не будет. Это не перекись, он так не жжёт.       Олеся, с лёгкой, но настойчивой уверенностью в глазах, присела перед Димой на корточки. Её прикосновения были одновременно нежными и властными — она бережно, но твёрдо взяла его лицо в свои ладони. Дима, несмотря на протесты, затих.       Она наклоняется, и, несмотря на его восклицания, аккуратно касается ватным диском одной из ссадин на его скуле.       Дима морщится, но не от боли, а от контраста между резким запахом и нежным ароматом её духов, который до сих пор витал в воздухе.       — Больно? — тихо спрашивает Олеся, её голос полон нежности и вины.       — Нет, — отвечает Дима, но его глаза говорят об обратном. Боль, конечно, есть, но она меркнет перед волной чувств, которая захлестнула его.       Она обрабатывала каждую царапину, на мгновение задерживаясь на более глубоких повреждениях, с лёгким сожалением. Дима, несмотря на свои то слова, морщится, сжимая зубы. Его протесты становятся все тише, сменяясь тихим мычанием, а затем и вовсе молчанием. Олеся чувствует, как его напряженное тело постепенно расслабляется под ее прикосновениями. Она нежно гладит его волосы, когда заканчивает обработку одной стороны лица. Когда она откладывает ватные диски, Дима проводит рукой по щеке, ощущая легкое жжение, которое быстро проходит.       — Спасибо, — тихо произносит он, его голос немного хриплый. Он тянется к Олесе, обнимает ее за талию и усаживает к себе на колени. Журавлёв располагает ладони на её бедрах, пока она падает лицом в ямку между плечом и шеей, руками вновь обвивает плечи.       — Я хочу домой… к тебе.       — Мы поедим домой, лосёнок. К нам домой. — Олеся отстраняется и выглядит, как маленькая девочка, которая прижимает любимую игрушку. Она быстро касается его губ накрывая своими.       — Только нужно вещи у Кати забрать. — Дима угукает, переводя взгляд выше и прикусывая мочку её левого уха.       — Ну Дима. — она широко улыбается, а Дима верит, что свой хэппи энд, они как минимум заслужили. — И пластырь ещё нужно. — рассматривая его бровь на что Дима страдальчески вздыхает.

Я в больных отношениях два года была. Я где-то год не засыпала вообще без снотворных, то есть я понимала, что если мне очень грустно я хотела выйти из этого дня я просто обкидывалась таблетками засыпала и так заканчивался мой день и это могло быть сначала там несколько дней, потом эта неделя, потом месяц, ну и потом так вот мой год прошел. Чувство когда в солнечном сплетении всегда болит.

Хочется просто ту маленькую девочку обнять пожалеть и сказать дядя больше не обидит дядя ушел всё хорошо и ощущение что ты победила внутреннее оно - бесценно.

      Олесе бы научится уже Журавлёву доверять, а не всячески пытаться их отношения больными сделать.