Глава 4. Моя погибель

Мира скучающим взглядом наблюдала, как однотипные высотки, сменяли одну за другой. В окнах отражалась машина, забавно её искажая. Люди снаружи бегали туда-сюда, спешили на работу, за детьми, на обед. И никто не обращал внимания на окружающий мир. Как они похожи друг на друга тем, что вечно нервничают да психуют. Как доканчивают остатки своих сил на стресс. Мире казалось, что вся эта суета — как шум в пустой комнате: много звуков, а смысла нет. Автобус заворачивал на знакомый переулок. Мира начала припоминать знакомые улочки, дома… и того самого паука. Они приехали в Роппонги. Туда, откуда Мира несколько дней назад бежала, сверкая пятками, спасая свою шкуру. А теперь они приехали в место её боли на экскурсию. Ощущение было такое, будто кто-то специально подстроил всё это, чтобы посмеяться над её страданиями. Сейчас они пойдут мимо того пахучего бара, будут припоминать каждое липкое слово и действие, сказанное в её адрес. И одно из них останется с ней как клеймо, въестся под кожу и уже не отмоется. Но водитель не знал о её страданиях. Одноклассникам было до одного места, где она была три дня назад. Автобус просто свернул за угол к зданию — обычный рейс, обычный день, обычная поездка. «Я не одна, не одна…» — нервно думала Мира, переводя взгляд на учителя, который точно её в обиду не даст, потом на одноклассников, среди которых можно спрятаться, как в толпе листьев прячется одинокая ветка. «И Хайтани навряд ли решат наведаться в музей именно сегодня». У входа их встретил огромный трёхметровый паук. У него было восемь глаз, будто он видел всё и всех сразу. А его длинные, тяжёлые лапы словно подчёркивали достоинство и величие перед мелкими людишками. Лишнее движение — и они раздавят, как букашку. Полное олицетворение Хайтани. Мира застыла на секунду, чувствуя, как по спине ползёт холод, и ей вдруг отчаянно захотелось развернуться и побежать обратно к автобусу, пока ещё можно. В здании их ждал экскурсовод. У входа они получили билеты и бейджики. Потом частями зашли в лифт, поднимаясь на 52‑й этаж. От этой цифры у Миры внутри всё поджималось: между ней и землёй — всего лишь бетон, лестницы и стеклянные окна, из которых можно вывалиться. Или в башню врежется самолёт, а она не успеет спуститься. Или конструкция даст сбой, что-то где-то отойдёт, сломается… и дышать станет нечем. Мира и не заметила, как, накручивая себя, представляя одну страшную картинку за другой, начала учащённо дышать. Грудь сжимало, перед глазами мелькали обрывки мыслей, и казалось, что лифт сейчас зависнет навсегда. Кто-то из ребят хихикнул, кто-то прижался носом к стеклу, восхищённо тараторя про вид, а Мире хотелось только одного — чтобы двери снова закрылись и опустили их вниз, туда, где земля твёрдая и понятная. Двери лифта распахнулись, впуская их в просторный зал. Свет был мягкий, не резкий, и от этого сразу становилось чуть легче. Глаза забегали от пёстрых картин до причудливых скульптур, от ярких пятен до тихих уголков, где будто специально оставляли место для тишины. Мира сделала медленный вдох. Пахло краской, лаком, деревом и чем-то ещё — чем-то спокойным, как запах старого дома после дождя. Только дома тут не было. Не было Асако, которая сказала бы что-нибудь простое и сразу сделала бы мир меньше и тише. Экскурсовод подходила к каждому объекту, рассказывая его историю, объясняя, что хотел сказать автор. Большинство одноклассников либо дурачились, либо фоткались для поста в инстаграме, особо не вникая в происходящее. А Мира стояла, не шевелясь, будто если сделает хоть шаг — этот хрупкий покой рассыплется, как сухая листва под ботинком. И впервые за долгое время она не пыталась спрятаться в толпе, не считала секунды до конца экскурсии, не смотрела только себе под ноги. Она слушала картины. Не ушами — всем телом. Сто метров полотна Мураками будто тянулись сквозь неё, как длинный, неровный вдох. Яркие вспышки цвета били по глазам, но за ними пряталась тьма — не пустая, а густая, как ночь в старом саду, где каждый шорох кажется голосом. И эти вспышки, эти пятна, эти нарочито мультяшные линии вдруг перестали казаться просто кричащими красками. Они стали криком, который не стыдно издать, потому что его всё равно никто не услышит в этом шуме города. Мира смотрела на них и чувствовала, как её собственный внутренний шум чуть оседает, будто находит себе место в этом хаосе. А потом она повернулась к «Большой волне в Канагаве». Волна нависала над лодками, огромная, безжалостная, готовая обрушиться и стереть всё с лица земли. И Мира вдруг поняла, что это не просто про стихию. Это про то, как иногда жизнь накатывает на тебя всей своей тяжестью, и ты сидишь в этой хрупкой лодке, вцепившись в борта, и не знаешь, перевернёт или пронесёт. Но в углу картины, маленькая, спокойная, стояла Фудзи. Неподвижная. Не кричащая. Просто была. И от этого становилось не легче, но яснее: даже когда всё вокруг рушится, где-то обязательно остаётся что-то, что просто стоит и не ломается. Мира подошла к чёрному кругу «Энсо». Он был простой, без лишних деталей, но от него веяло такой тишиной, что в ушах начинало звенеть. В этом круге не было ни оправданий, ни извинений, ни попыток быть лучше. Только линия, замкнутая сама на себя. И Мира подумала: «Вот бы уметь быть такой. Просто линией. Ни больше, ни меньше. Без страха, что тебя сотрут». Она протянула руку, не касаясь стекла, будто боялась спугнуть эту тишину, и на секунду ей показалось, что круг чуть качнулся, как вода, в которую бросили камешек. У Миры в голове не укладывалось, как такое волшебное место может находиться в самом тёмном, холодном районе Токио. Как среди неоновых вывесок, быстром темпе горда, тяжёлых взглядов может быть зал, где воздух ощущается мягче, а время течёт медленнее. — Какой он божественный, словно сошёл со странички журнала, — прошептала одна из одноклассниц совсем рядом. — Наверное, ещё и богатый, — добавила вторая, хихикнув. — Интересно, у него есть девушка? Мира повернула голову в сторону их кумира — и встала в ступор. Холодок прошёлся по спине, как ледяная капля, скатившаяся за воротник. В метрах десяти, возле панорамного окна, стоял Ран Хайтани в рубашке с орхидеями и штанах. Он разговаривал с каким-то высоким мужчиной в костюме-тройке. Тот стоял чуть ссутулившись, будто хотел стать меньше, незаметнее, и Мира сразу поняла: он боится Рана. Его голос звучал спокойно, почти лениво, но в каждом слове прятался кнут. Ран будто почувствовал чей-то взгляд. Резко повернул голову в её сторону, улыбнулся, обнажая белоснежные зубы, и подмигнул. Узнал. Миру прошибло холодом до самых костей. Ран, по сравнению с младшим братом сущий демон. Невозможно пугать людей одним взглядом, так, будто сам Сатана поднялся к людям. Мира пятилась, не сводя глаз с Рана, пока спина не врезалась во что-то твёрдое, неподатливое — будто сама стена решила: хватит. А потом до неё донёсся этот голос, хриплый, знакомый до мурашек, и живот скрутило так, что непонятно было: то ли сейчас вырвет от ужаса, то ли сердце выпрыгнет от облегчения, что это не чужой, не незнакомый, а тот, чей голос она столько раз слышала, даже когда старалась его забыть. — Гуляешь, зайчик? — прошептал Риндо где-то у самого уха, и от этого «зайчик» по коже пробежал не холод, а странный, сбивающий с толку жар. Мира резко развернулась. Перед ней возвышался Риндо в чёрных классических штанах и водолазке. Он смотрел на неё так пристально, будто она вот-вот рассыплется на части и развеется на ветру. — Ты меня напугал. — Извини. Так что ты тут делаешь? — начал Риндо и протянул руку к её белоснежным волосам. — Экскурсия. Со школой. — Коротко ответила Мира. Она уже была хотела попрощаться, с Риндо, чтобы никто из класса их не заметил и не пустил слух, как он взял её за руку и повёл вперёд. — Пошли, я кое-что покажу. — Подожди, а как же учитель? Надо его предупредить — в тщетных попытках отвертеться от затеи парня. Но они уже ехали в лифте на 54 этаж. — Забудь про них. Двери лифта плавно распахнулись, и Мира очутилась на крыше — будто шагнула из суеты мира в совершенно иную реальность. Перед ней раскинулся мегаполис: высотки тянулись к небу, словно гигантские стражи города, цветные вывески переливались, зажигаясь даже при дневном свете, а внизу, где-то далеко, мелькали машины — бесконечный поток жизни. Но здесь, наверху, шум дорог и городская суета растворились, спрятались где-то под ногами, оставив лишь тонкий, едва уловимый гул, похожий на отдалённое эхо. Риндо тихо подошёл сзади и, не говоря ни слова, повёл её чуть вперёд — ближе к ограждению. Мира остановилась почти у самого края. Ветер тут же набросился на неё — свежий, напористый, — и принялся играть с её волосами, будто хотел унести их вместе с собой в небо. Она подставила лицо ветру, чувствуя, как он холодит кожу, пробираясь сквозь каждую прядь. От высоты захватывало дух — не от страха, а от ощущения невероятной свободы. «Надо же… — пронеслось у неё в голове. — Вроде и не такое уж большое расстояние до земли, но стоит только шагнуть — и душа мгновенно вылетит из тела. А потом взлетит, как птица, и растворится в небе, станет свободной…» Мысль скользнула тихо, без надрыва, почти как мечта, к которой не страшно прикоснуться. Свобода… Мира всегда грезила о ней, представляя себя птицей, парящей высоко над городом. Ей хотелось кружить над крышами, заглядывать в окна, видеть людские истории, сочувствовать их тяжёлой, запутанной жизни и лететь дальше — туда, где горизонт сливается с небом. Хотелось мчаться сквозь облака, пересекать границы, попадать в самые дальние уголки мира, не зная преград. Здесь, на краю крыши, эта мечта вдруг стала почти осязаемой — будто достаточно было просто закрыть глаза, раскинуть руки — и ветер сам подхватит её, унося навстречу бескрайнему небу. — Весь Роппонги у твоих ног, малыш, — голос Риндо прозвучал совсем близко, почти обжигая ухо. Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и красивая, как обещание, в которое страшно поверить. Мира вздрогнула — не от холода, а от того, как внезапно мир сузился до одного ощущения: тепла, резко вспыхнувшего в районе талии. Она не сразу поняла, что это руки Риндо, обволакивающие её, удерживающие, будто он боялся, что она сорвётся вниз — или просто не хотел отпускать. Ей осталось лишь раскинуть руки, как в «Титанике», паря над этим безумным городом. Но судьба героев была горькой. «А если я — главная героиня?» — пронеслось в голове. Если Мира станет Розой, которая до конца жизни будет сожалеть, что не смогла защитить возлюбленного? Нет. Слишком много «если». И пусть весь мир подождёт. Пусть Роппонги, подчинённые, деньги и слава останутся где-то внизу, в этом шуме и свете. Ей не нужно было ничего из этого. Только мужчина рядом, который не просто скажет красивые слова, а действительно будет стоять между ней и всем, что может причинить вред. Весь Роппонги… нужен ли он ей? Нужны ли ей подчинённые? Деньги или слава? Нет. Ей нужен только мужчина, который будет её любить и защищать. Будет ли правильно сказать, что Риндо похож на такого человека, исходя из его репутации? — Мне не нужен Роппонги, — прошептала Мира, голос чуть дрогнул, выдавая, как сильно она старается звучать уверенно. Как бы ни тянуло к нему, как бы ни кружилась голова от его близости, страх всё равно царапал изнутри. Сколько бы он красивых фраз не говорил, Мира всё ровно будет чувствовать опасность. И если не от него, то врагов у такого человека большое количество. — Но ты нужна ему. Ты нужна мне. Когда Риндо в первый раз встретил её и в тот же вечер потерял, у них была на вечер запланирована драка с мечтой небольшой группировкой, возомнившие себя новым поколением района. В момент, когда Риндо бил по лысей бошке, он вспомнил, как Мира упала на осколки, как её ударила шлюха, Как все пялились на его девочку. Парень слёг на асфальт. Позже у него обнаружился раскол черепа. Он чудом выжил. — Ты… ты сам — ходячая буря. Вокруг тебя всегда кто-то хочет драться, кто-то мстит, кто-то ждёт ошибки. — Мира, именно благодаря такой репутации тебя никто не тронет. И чем больше людей узнают, что ты принадлежишь мне, тем лучше. Я не позволю кому-либо обидеть, доверься мне. Он крепче прижал её к себе, будто хотел передать через это прикосновение всё, что не мог сказать словами: да, вокруг опасно, да, враги не дремлют, но пока она рядом — он будет стоять стеной. Когда Мира выходила из лифта, на неё обрушился целый шквал взглядов — десяток, а то и больше пар глаз: одноклассники, учителя и обычные люди. В этом внимании было всё сразу: любопытство, жадное до сплетен, лёгкое презрение и даже зависть. Для одноклассников она всегда была «серой мышкой» — тихой, незаметной, той, про кого и сказать-то нечего. А теперь она выходит из лифта с самим Риндо Хайтани, и этот контраст резал взгляд, как слишком яркий свет. Проходя в зал, Мира чувствовала себя будто в центре скандальной хроники — как те звёзды, чьи фото разлетаются по таблоидам: на них смотрят либо с восторженным интересом, либо с брезгливым отвращением. И она видела и то, и другое. Люди перешёптывались, их глаза горели от предвкушения новых сплетен. Кто-то смотрел с плохо скрытым презрением. Одноклассницы смотрели с любопытством, но даже любопытство было лучше этого холода. Риндо будто кожей чувствовал, как её накрывает волна чужого внимания, как она сжимается изнутри, стараясь стать меньше, незаметнее. И, словно назло всей этой толпе, он вдруг взял её за руку — крепко, уверенно, без показной дерзости, но так, что этот жест прозвучал громче любого крика. — Я сегодня заберу тебя после школы. Его голос в этой гробовой тишине зала прозвучал оглушительно, будто раскат грома в пустом дворе. Все замерли, впитывая каждое слово, каждую интонацию. Мира вдруг ощутила себя частью галереи. Экспонатом, где все смотрят, а ты стоишь неподвижно и ничего не можешь сделать — даже моргнуть. Когда Риндо ушёл, растворился в шуме коридора, оставив её одну посреди шёпота и косых взглядов, Мира поняла: он только что заклеймил её. Теперь слухи о том, что у одного из королей Роппонги появился свой человек, разлетятся по Токио со скоростью света. И имя «Мира» больше не будет синонимом тишины. Уже у дверей школьного автобуса, мельком скользнув взглядом по толпе, она заметила парня, чьё лицо показалось до боли знакомым. Что-то в линии челюсти, в том, как он стоял, ссутулившись, будто пытался спрятаться в собственной тени… Но разглядеть его толком не успела: кто-то грубо толкнул сзади, и Мира, потеряв равновесие, шагнула в автобус, схватившись за поручень. Дверь закрылась, отрезав её от улицы и взглядов. Она опустилась на своё место у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Город мчался мимо, а в голове крутилось только одно: Всё уже изменилось. И дороги назад нет. Мира пыталась сосредоточиться на учебнике, но буквы расплывались перед глазами, складываясь не в слова, а в чужие домыслы и сплетни. Её голова разрывалась от вопросов одноклассницы. Мэй Лю - длинноволосая брюнетка с милой чёлочкой, ничем не отличающаяся от современных Японок - не в силах сдержать любопытство, допытывала её уже второй урок. Её чёлка чуть сползла на глаза, придавая ей вид той самой милой девчонки слушавшей к-поп и мяуканье котят. Не сказать, что они были подружками, но с Мирой она хорошо общалась в школе. Их максимум - перекинуться парой фраз за обедом и сходить после школы в кафешку. Но сегодня она была говорлива, как никогда. — А правда, что у него в доме лежат языки предателей? А то, что у них в пабе есть пыточная? — Мэй говорила так, будто рассказывала страшилку у костра, и от этого становилось ещё страшнее. У Миры заломило виски. Эти слухи были как осколки стекла: острые, бессмысленные, но способные порезать до крови. Теперь эти слова тянули её вниз, заставляя сомневаться: а не прячется ли за его тишиной и заботой что-то по-настоящему пугающее? Понятно, почему их все боятся. От таких слухов Мира бы на километр к ним не приблизилась. Хорошо что услышана их после встречи с Риндо. — А непобедимый Мандино Сано, ты его видела? Правда, что от одного его взгляда можно порезаться? — Мэй, я не знаю кто это и нет, они ничего не держат из перечисленного, как ты могла в такое вообще верить? — Тут такая молва ходит о них, и не в такое поверишь. А давно вы с ним встречаетесь? — не умолкала Мэй. А Встречаются ли они вообще? Да, они соусницы. Но что это значило на самом деле? У них не было ни одного нормального свидания, ни одного вечера, когда они просто сидели и болтали ни о чём. Риндо был закрыт, немногословен. Как они вообще живут, эти Хайтани? Риндо такой тихий, а Ран — полная противоположность: острый на язык, дерзкий, будто весь мир для него — одна большая провокация. Ему палец в рот не клади. Откусит и не подавится, наоборот улыбнётся. — Относительно недавно, — наконец ответила Мира. — Почему ты мне не говорила о нём? «О нём даже бабушка не знает» - думает Мира. А потом она вдруг заметила, что в классе повисла странная тишина — не та, что бывает перед началом урока, а напряжённая, выжидающая. Мира подняла глаза, но учителя нет, а переодически поглядывание в её сторону подтверждают её мысли - они подслушивали. Всем хотелось хоть краешком зацепиться за мир Хайтани, стать ближе к этой опасной, манящей тайне. Но Мира не хотела быть проводником в этот мир. Ей хотелось просто спрятать Риндо от этих любопытных глаз, защитить его репутацию от чужих домыслов — даже если для всех он был безжалостным хулиганом — Слушай, а у Рана… — начала было Мэй, но Мира резко перебила: — Мэй, садись на место, урок скоро начнётся. Ей нужно было остановить этот поток вопросов, пока она не сказала что-то, что потом обернётся против них обоих. Она не хотела обсуждать Хайтани, не хотела пускать эти сплетни дальше, а главное — не хотела слышать, как кто-то очерняет Риндо. Как ни крути, каким бы безжалостным хулиганом он не был, с ней он обращался хорошо. В глубине души ей хотелось крикнуть: «Нет, это неправда, он добрый и заботливый!» Но она знала, что тогда её сочтут наивной, слепой, оправдывающей зло. Мэй обиженно цыкнула, но всё же вернулась на своё место. Едва она села, как на неё тут же накинулись соседки по парте, засыпая вопросами. Класс снова загудел, но теперь Мира будто отгородилась от этого шума невидимой стеной. Она смотрела прямо перед собой, стараясь не замечать косых взглядов, и думала только об одном: как бы дожить до конца дня. Наконец прозвучала мелодия, знаменуя конец уроков. Мира торопливо пробиралась сквозь густую толпу школьников, мечтая слиться с ней и незаметно ускользнуть — особенно от Мэй. Но едва она выбралась наружу, как взгляд тут же упёрся в знакомую фигуру: крупное, сильное тело, обтянутое чёрной водолазкой, строгие чёрные штаны. В метре от Риндо застыл парень из параллельного класса, а в радиусе пяти метров вообще никого не было — никто не решался подойти к Хайтани. И всё же на него смотрели десятки глаз: боялись приблизиться, но не могли отвести взгляд. Мира сделала шаг, потом ещё один — словно шла не к парню, а на эшафот. Если она сейчас подойдёт к нему и они уйдут вместе, сплетни разлетятся по школе со скоростью лесного пожара. Может, ещё есть шанс сбежать? Но выход из школы был всего один — и он вёл прямо туда, где стоял Риндо. «Ничего не поделать, — подумала Мира с горькой усмешкой. — Лучше я сама подойду, чем он выкрикнет моё имя на всю улицу — тогда даже собаки обернутся». Риндо тут же поднял взгляд, будто уловил её мысли. Красноволосый парень из параллели тут же растворился в толпе, будто его и не было. Взгляд Риндо был спокоен — как тихое море на закате: прохладный, но удивительно красивый. — Тяжёлый день? — тихо спросил он, скользнув взглядом по Мире — от кончиков ботинок до макушки, будто проверяя, всё ли с ней в порядке. — Благодаря тебе. Привет, — буркнула Мира, невольно покосившись на любопытные лица вокруг. — Зачем ты здесь? — Здравствуй, прогоняешь? Не рада меня видеть? — в его голосе мелькнула наигранная обида, и на миг суровая маска Риндо дала трещину, обнажив что-то почти мальчишеское. — Ты мог бы прийти к крыльцу моего дома или подождать за углом, — резко ответила Мира, обводя взглядом окружающих. — Боишься сплетен? — Мне ещё полгода учиться, — вздохнула она. — Не хочу всё это время быть главной темой для обсуждений. Риндо, будто назло, медленно вытянул руку и коснулся пальцами её щеки. По коже тут же пробежал разряд тока, и Мира едва сдержала дрожь. «Он делает это специально? Прямо при всех?» — Тогда побежим отсюда, — усмехнулся Риндо, прежде чем она успела что-то сказать. — Пока твои одноклассники не прожгли в тебе дыру взглядами. Он взял её руку в свою — тёплую, большую, уверенную — и повёл за собой. Мира хотела выдернуть руку, но тело предательски заныло от этих мыслей, а ноги уже послушно следовали за ним, унося прочь от школы, от любопытных глаз, от бесконечных вопросов. Он меня погубит.