Глава 3. После бури

— Была не была, — шепчу я себе под нос, и это «была не была» звучит как прощание с той Мирой, которая ещё надеялась, что всё как-нибудь само рассосётся. Выстрел. Второй. Третий. Стекло не рассыпается в мелкую крошку, как в кино, — оно трещит, стонет, даёт длинные, острые линии, будто сопротивляется до последнего. Я бью по нему снова, уже не думая, не чувствуя боли в костяшках, просто вкладывая в удар весь страх, всю злость, всё то, что копилось с той самой секунды, когда Франческа швырнула мне униформу. Окно поддаётся, вываливается наружу с тяжёлым, глухим звуком, и я, не давая себе времени передумать, протискиваюсь сквозь проём, царапая плечи и спину. Падение на асфальт обжигает, как ледяной душ. Вскакиваю, и в этот момент мир становится предельно простым: есть я, есть ноги, и они должны бежать. Мчусь, не разбирая дороги: через кусты, ветки хлещут по лицу, по рукам; через детскую площадку, где качели скрипят в темноте, будто кричат мне вслед; сворачиваю в переулок, потом в другой, третий, перепрыгиваю через невысокий забор, приземляюсь, едва не падая, но снова срываюсь вперёд. Где-то сзади заливается лаем собака, и этот лай звучит как голос города, который не хочет меня отпускать. Снова сворачиваю, петляю, как загнанный заяц, и вдруг спотыкаюсь о неровный асфальт. Падаю лицом вниз, и на секунду весь мир сжимается до ощущения мокрого, холодного покрытия под щекой, до вкуса пыли и железа во рту. И весь мир будто выключается. Не просто затихает — исчезает. Нет ни лая собаки, ни скрипа качелей, ни ветра. Ничего. Только глухой, ровный стук моего сердца — тук-тук, тук-тук, — он звучит так громко, будто это единственный оставшийся в мире звук. Мира перевернулась на спину — и вдруг весь мир будто исчез. Осталось только небо: огромное, чёрное, бесконечное. Звёзды в нём не просто горели — они пульсировали, переливались, будто были живыми. Ей показалось, что она провалилась сквозь асфальт, сквозь город, сквозь всю эту шумную, давящую жизнь — и очутилась в другой вселенной. В месте, где её вообще не существует. Где никто не может приказать, унизить, бросить в спину колкое слово. Здесь не было ни Франчески, ни паба, ни чужих взглядов, оценивающих, режущих, заставляющих съёживаться. Здесь вообще никого не было. Только тишина. Асфальт был мокрым — видимо, недавно прошёл дождь. Капли ещё не высохли и лежали на поверхности крошечными зеркальцами. И в каждом из них тоже отражались звёзды. Мира вдруг поняла: она лежит не просто на асфальте — она лежит в целой вселенной, собранной из мокрого бетона и света. В груди шевельнулось знакомое, почти сладкое чувство: потребность в тишине, в том, чтобы мир на секунду перестал давить. Она всю жизнь искала такие островки, где можно спрятаться и просто побыть. А теперь этот островок разросся до целой вселенной из звёзд и тишины, и на мгновение ей захотелось остаться здесь навсегда. Она смотрела на эти дрожащие огни и ловила себя на странной, пугающе спокойной мысли: а вдруг она умерла? Или весь остальной мир просто испарился, и осталась только эта тишина, только холодный асфальт под спиной и эти живые звёзды над головой. В этой пустоте не было ни страха, ни боли — только покой. И он вдруг казался таким желанным, будто она наконец-то нашла место, где можно просто быть. Не разговаривать, не оправдываться, не пытаться быть удобной. Просто лежать и смотреть на небо, пока оно не заберёт её целиком. И тут, без предупреждения, в голове вспыхнуло воспоминание из детства — такое яркое, будто случилось вчера. Ей лет семь или восемь. Она снова убегает. Не от кого-то конкретного, а от всего сразу: от громких голосов, от того, как все вокруг двигаются слишком быстро, говорят слишком много, смотрят слишком пристально. Ей нужно спрятаться, исчезнуть, стать невидимой. Она забивается в самый дальний угол двора, за старый сарай, где пахнет пылью и сухими листьями. Там тихо. Там никто не ходит. Там она может сидеть, прижавшись спиной к шершавой стене, и считать вдохи, пока сердце не перестанет колотиться так, будто хочет выпрыгнуть из груди. С тех пор она специально выбирала места, где никого нет: заброшенный подъезд, пустой парк, тёмный переулок. Не потому, что ей нравилось одиночество, — а потому, что только в изоляции от всех людей она могла наконец выдохнуть. Только там тишина переставала быть пугающей и становилась спасением. А потом — как приезжала бабушка. Она входила не топая, не крича, просто тихо подходила, брала Миру за руку и уводила. Не ругала за пролитый сок, как мама, не говорила, что девочка виновата. Просто обнимала и шептала: «Ты не мешаешь. Ты имеешь право быть здесь». Теперь эти два воспоминания столкнулись внутри неё: тот холодный угол за сараем и тёплые руки бабушки. От этого столкновения что-то щёлкнуло, встало на место. Она снова чувствовала себя той маленькой девочкой, которая ищет, куда спрятаться, но теперь она была ещё и взрослой, которая знала: прятаться больше не надо. Надо идти туда, где тебя ждут. — Бабушка! — Мира резко села, будто эта мысль хлестнула по лицу, возвращая в реальность. Как она могла хоть на секунду забыть про неё? Как могла лежать здесь, умиротворённо смотреть на звёзды и думать о том, чтобы исчезнуть? Бабушка ждёт. Ждёт, когда Мира вернётся, постучит в дверь, скажет: «Я дома». И следом пришла другая мысль — тихая, но тяжёлая, как камень: таблетки. Для Миры они не были просто «лекарством от головы» или «чем-то от живота». Это было то, что держало её на плаву. Без них тревожность накатывала волнами, захлёстывала так, что невозможно было дышать, думать, отличать реальную опасность от той, что рисовал её собственный мозг. Это было похоже на слишком быструю карусель внутри, а таблетки — единственное, что могло её замедлить. Если она их не примет, мир станет слишком громким, слишком резким, слишком опасным. Он начнёт давить со всех сторон, и она снова окажется в том углу за сараем, сжавшейся в комочек. Бабушка всегда держала таблетки на видном месте. Она знала, что иногда Мире нужно просто сбавить громкость этого мира, чтобы не сойти с ума. И сейчас Мира вдруг ясно поняла: ей нужно не просто «домой». Ей нужно туда, где эти таблетки лежат на привычном месте, где кто-то знает, что с ней происходит, и не ждёт, что она просто «соберётся и перестанет нервничать». Ей нужно туда, где её не будут заставлять быть сильнее, чем она может. Оглядываюсь по сторонам и только сейчас осознаю, где я: в чужом спальном районе, в порванной, перепачканной одежде, с пистолетом в руке, который я даже не заметила, пока бежала. Резко отбрасываю его. Он скользит по мокрому асфальту, оставляя тёмную полосу, и замирает посередине улицы — нелепый, чужой, как деталь из другого кошмара. «Я бежала всю дорогу с ним в руках, — проносится в голове, и меня передёргивает. — Как преступница. Как будто я кого-то убила». Хочется плакать. Хочется смеяться от абсурдности. Но на эмоции уже нет сил. Аккуратно подбираю пистолет за самый край, стараясь не оставлять следов, и швыряю его в кусты. Пусть лежит там. Пусть кто-нибудь другой разбирается с этой тяжестью. Ноги еле двигаются, каждое движение даётся с трудом, но я иду вперёд. Мне уже всё равно на разодранные колени, на спутанные, грязные волосы, на то, как нелепо я выгляжу. Главное — дойти. Город вокруг будто затаил дыхание. Редкие фонари бросают на асфальт жёлтые пятна света, и я шагаю из одного пятна в другое, как по островкам безопасности. Каждый шаг тяжёлый, но я делаю его. Потому что есть ради чего. Мира подпрыгнула от резкого «дзынь» — тостер вытолкнул поджаренные ломтики, и этот обычный звук будто выдернул её из тяжёлых мыслей. Она быстро, почти по привычке, намазала на хлеб творожный сыр, налила чай в кружку с облупившейся эмалью. Села за стол у окна, из которого было видно покосившийся забор и полоску леса за ним. Домик был старый, деревянный, с поскрипывающими половицами и дверью, которую вечно перекашивало от сырости. Мира любила это место не за уют, а за то, что тут редко бывали чужие. Тут она могла дышать. Но сегодня воздух будто стал гуще. Каждый раз, стоило ей закрыть глаза, перед внутренним взором вставал Риндо — тот момент, когда он защёлкнул замки в машине, и у неё внутри всё оборвалось. «Я не монстр», — говорила она себе, но страх всё равно цеплялся за рёбра и сжимал их до хруста. — Да чтоб тебя, — пробормотала Мира, кусая тост и стараясь не замечать, как дрожат пальцы. С того дня, как она сбежала из машины, прошло два дня. Два дня, когда она вздрагивала от каждого шороха, от скрипа веток под окном, от чужого шага за калиткой. Ей казалось, что весь мир сжался до этого домика, до его скрипучих стен, и что стоит ей выйти за порог — её снова поймают. Она смотрела в чашку, где на поверхности чая кружились чаинки, и шептала, почти беззвучно, так, чтобы даже стены не услышали: — Если ты вообще слушаешь, судьба… пусть мы с ним больше никогда не встретимся. Мне ничего не надо. Просто оставь меня в покое. И будто в насмешку над её просьбой, в дверь громко, уверенно постучали. Не робко, не «может, тут кто есть?», а так, будто стучавший точно знал, что она дома. Мира замерла. Чашка чуть не выскользнула из рук. «Ба пришла», — мелькнуло в голове, и она вскочила, подбежала к двери, щёлкнула щеколдой… и застыла. Перед ней, заполняя собой весь проём, стоял Риндо Хайтани. На фоне старого домика, покосившегося крыльца и выцветших досок он выглядел чужеродно, как что-то слишком острое для этого тихого места. В груди у Миры всё оборвалось, а потом рухнуло куда-то вниз. Она хотела сделать шаг назад, но ноги будто прилипли к половице. — Здравствуй, зайчик, — он чуть наклонил голову, будто ничего странного не было в том, что он стоит у её двери. Шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, окинул взглядом комнату: старый буфет, вязаный плед на спинке стула, лампу с жёлтым абажуром. — Уютно. Мира сглотнула. В горле пересохло. — Откуда… ты знаешь, где я живу? — голос прозвучал тише, чем хотелось, и она разозлилась на себя за эту дрожь. Риндо засунул руки в карманы, улыбнулся, но улыбка была не доброй — скорее хищной, как у того, кто наконец-то нашёл то, что искал. — Детка, я знаю о тебе больше, чем ты сама. Он сделал шаг ближе, и Мира невольно попятилась, пока не упёрлась спиной в стену рядом со шкафом. От дерева пахло смолой и пылью, и этот запах вдруг показался ей единственным настоящим в этой комнате. — Не подходи, — прошептала она. Это было не требование, а просьба, почти мольба. Он остановился, но совсем близко — так, что она чувствовала тепло, исходящее от него, запах улицы, табака и чего-то терпкого. Он протянул руку, коснулся её волос, провёл пальцами по пряди, и Мира замерла, как кролик перед удавом. — Боишься меня? — прошептал он, и в этом вопросе было не столько любопытство, сколько ожидание. Мира сжала кулаки, пытаясь удержать в себе эту дрожь, эту слабость. — Нет, — ответила она, и сама удивилась, что голос не сорвался. Но это «нет» было не про смелость, а про гордость, которая заставляла её держать спину прямо, даже когда хотелось свернуться в клубок. — Чего тебе надо? — она нахмурилась, пытаясь спрятать за резкостью свой страх. — Уходи. — А если не уйду? — он чуть наклонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то хищное. — Что ты сделаешь? Мира хотела сказать «вызову полицию», но слово застряло в горле. Она знала, что это ничего не изменит. Он уйдёт, когда сам захочет. А она останется здесь, с этим чувством, что её снова загнали в угол. — Уходи, — повторила она, уже не так твёрдо. Риндо постоял ещё секунду, будто взвешивая её слова, потом медленно кивнул. — Хорошо. Мира на мгновение даже растерялась. Она ждала спора, давления, чего угодно, но не этого спокойного согласия. — Ну так уходи, — она махнула рукой в сторону двери, стараясь не показывать, как дрожат пальцы. Но он не ушёл. Вместо этого прошёл мимо неё, спокойно, уверенно, и сел на тот самый старый стул у кухонного стола. Стул скрипнул под его весом, и этот звук резанул по нервам. — Что? — он поднял бровь, будто это она пришла к нему в дом и теперь странно себя ведёт. Мира застыла в дверях кухни, не зная, что делать. В её голове всё смешалось: злость, обида, страх и какая-то нелепая, упрямая решимость не показывать, что ей страшно. Она подошла к столу, взяла свой недоеденный тост и откусила, просто чтобы было чем занять руки. — Даже чаем не угостишь? — Риндо ухмыльнулся, провожая её взглядом к шкафу с посудой. Руки Миры дрожали, она чувствовала как он сырелит взглядом её. Рассматривает, излучает каждое движение. Как тебя зовут. — произнёс Риндо, как гром среди ясного неба. — Ты и так всё знаешь, — пробормотала она, не поднимая взгляда от чашки. Голос прозвучал глухо, будто шёл откуда-то из глубины, из того места, куда она годами складывала всё, что не хотела вспоминать. — Если ты копался в моей жизни, то наверняка нашёл и это. Риндо не стал спорить. Не стал кивать, не стал ухмыляться, как она ожидала. Вместо этого он чуть наклонил голову, когда она поставила чашку на стол. Не к нему, а на середину. Будто боялась подойти ближе. Учуять запах кров. Случайно прикоснуться к его пальцам. — Знаю, — тихо согласился он. — Но я не хочу слышать это как строчку в отчёте. Я хочу услышать это от тебя. Почему Мира? Она вздрогнула от того, как мягко он произнёс её имя. Не как факт, не как метку в деле, а как что-то живое. И от этой мягкости ей вдруг стало страшнее, чем от любой его жёсткости. Потому что мягкость просила ответа. Мягкость требовала доверия. Мира сжала пальцы на кружке до побелевших костяшек. — Потому что… — она запнулась, и слово повисло в воздухе, тяжёлое и неуклюжее. Она не вспоминала об этом уже лет пять, наверно. — Потому что старое имя… оно было как ярлык. Его кричали, когда хотели пристыдить. Им звали, когда хотели, чтобы я сжалась и исчезла. А «Мира» — это… тишина. Не пустота, не забытье, а именно тишина. Когда никто не орёт, никто не смеётся, и можно просто дышать. «Это то, что отличает от меня от той девочки, которую сломали…» Она не понимала почему это все ему рассказывает, но слова полились рекой. — Я думала, если назовусь по-другому, смогу стать другой. Что если я не та, кем меня называли раньше, то и боль не будет меня находить. Глупо, да? — Не глупо, — тихо сказал он, и голос его прозвучал ровно, без пафоса. Просто как факт. — Это не про побег. Это про попытку собрать себя заново. Мира горько усмехнулась, но в этой усмешке уже не было столько колючек. — Собрать, да. Только кусочки всё время выпадают. Он чуть подался вперёд, но не пересёк ту невидимую черту, которую она провела между ними. Не сократил расстояние, не попытался коснуться — просто дал ей понять, что он здесь. Что он слушает. Тогда Мира подняла на него глаза и увидела в них что-то похоже на понимание. Как будто он стоял рядом и переживал то же самое, что и она. И ей в глубоко в груди стало легче. От того что не презирает её, не смотри, как на странную, не от мира всего. Он смотрит мягко. Вроде не прикасается, а взглядом чувствуется тепло не макушке. — Тогда расскажи про один кусочек. Про любой. Про тот, который не страшно уронить. Мира вдруг поняла: он не ждёт от неё исповеди. Не ждёт, что она вывернет душу наизнанку, чтобы он мог её «починить». Он просто хочет знать её. Не досье, не историю, а её — с её страхами, с её нелепыми надеждами, с её крохотными победами. Она медленно выдохнула, будто сбрасывая с плеч что-то тяжёлое, и тихо сказала: — Я помню в детстве смотрела передачу о природе. Как люди борются с мусором на океане, браконьерами. Помогают животным. Создают мир на земле. И тогда я тоже захотела помогать другим, приносить добро. И захотела, чтобы я полностью олицетворяло добро. Риндо кивнул, будто принял это как самое важное признание. — Спасибо, что рассказала. И в этих простых словах было столько бережности, что у Миры внутри что-то тихо щёлкнуло — как будто одна из тех невидимых дверей, которые она держала запертыми, чуть приоткрылась. Не нараспашку, не навсегда, а ровно настолько, чтобы впустить немного света. Риндо встал и начал рассхаживать по гостиной, как хозяин. Он слишком инородно смотрелся среди потертой мебели и пожелтевшими полами. Как будто взяли коллекционного оригинального Кена и засунули в дешевый домик из супермаркетов. Принц пришёл за своей нищенкой, как в слащавых нереальных романах. «Или не только в романах?» - пронеслось в голове миры. Нет. Она пообещала себе больше никогда не связываться с криминалом. Оглянись вокруг. Ты уже по уши в нём. Появилось в головеэта мысль и тут же улетучилась, оставив за собой гул в ушах. «Нет, Нет, нет» Конечно она уже вся в дерьме. Паб, Франческа, эти люди - наверняка они уже просили контакт Миры. Да господи её соулмейт, предназначенный судьбой - глава криминала. Держит в страхе Район. дерёт деньги. Убивает когда захочет. Он - олицетворение зарока Миры. Из-за него она пострадает. Взять тот же пистолет, на стреляла пусть и в окно, но на курок на жала, а это её порок. пистолет… она же его выбросила, а на нём её отпечатки. Эта мысль ворвалась в её хрупкое спокойствие, как сквозняк в тёплую комнату, и сразу стало холодно. Мира крепче сжала чашку, так, что пальцы побелели, а костяшки проступили под кожей. Ей вдруг стало казаться, что стены домика больше не защищают, а наоборот — давят и запирают здесь, как в тюрьме. «Они найдут. Обязательно найдут. Снимут отпечатки. И всё. Конец». В груди всё сжалось, дыхание стало коротким, рваным, будто кто-то стянул ей грудную клетку ремнём. Перед глазами замелькали картинки: серые коридоры, равнодушные лица, холодные металлические поверхности, на которые кладут руки, чтобы снять следы. И самое страшное — не сами стены тюрьмы, а то, что там от неё ничего не будет зависеть. Там не получится просто уйти в угол и сидеть, прижавшись спиной к шершавой стене, пока сердце перестанет выпрыгивать из груди. Там нельзя будет спрятаться. Мира резко поставила чашку на стол — слишком громко, звонко, будто хотела этим звуком заглушить нарастающий внутри шум. Чай плеснулся через край, капля стекла по боку чашки и повисла на краю, дрожа. Только открыла рот, как у Риндо запищал телефон и он моментально ответил. - Понял. Еду. — Два слова. Он уже в прихожей. Интересно, а ради неё кто-нибудь делал так же? Бросал все свои дела и мчался на скоростях. Только потому что она попросила. Мира встаёт на ватных ногах. Её лицо такое каменное, что можно мою закосить. Заворачивая в прихожую она не видит Риндо — лишь последствие её срока. Из-за него она взяла грёбанный пистолет. Хайтани, заметив её лицо нахмурился. Он нутром чувствовал её напряжение и страх. — Что случилось? — Окно… когда я выпрыгнула, — начала Миры, а дальше ком образовался в горле, она не могла говорить. Пыталась вдавить слова, но не могла. Глаза бегали в разные стороны, не могли сосредоточиться на объекте. Грудь начала чаще вздыматься. Так начинается истерикам Таблетки. Ей нужны таблетки. — Зачонок, не переживай, я всё вставил, — в голове Риндо промелькнул тот момент. Когда он стоит у кассы и слышит череду выстрелов.Он не теря ни секунды уже бежит в сторону машины и видит как Мира падает на асфальт в стекло, разбивая колени. Тогда у него вся жизнь перед глазами пролетела. Если сломала чего, или подцепит заражение крови… но эта пацанка рванула на своих обоих так, будто занималась атлетикой с детства. Да ещё и с его пистолетом. — Но в следующий раз не сбегай через окно с пистолетом в руках. Хайтани заметил, как в глазах Миры пронёсся страх от этого слова. Вот оно что… —Они найдут его, — прошептала она, сама не понимая, говорит ли это вслух или только у себя в голове. Голос был чужим, тонким, как у ребёнка, который вдруг понял, что потерялся. — На нём мои отпечатки… Я выбросила его, думала, что если его не будет рядом, то всё будет хорошо… А теперь… теперь они найдут… и меня заберут… Она подняла глаза на Риндо, и в этом взгляде была только голая, ничем не прикрытая паника. — Я не хочу туда, — проговорила она, и голос дрогнул, рассыпался на мелкие осколки. — не хочу, не хочу… На последнем слове её голос сломался и из глаз брызнули слёзы. Риндо тут же подлетел к ней и обнял, так крепко окутал своими руками, будто в них была какая-то опора, за которую можно ухватиться. — Посмотри на меня, — сказал он тихо, но так, что это не звучало как приказ. Просто как просьба: «останься здесь, в этой комнате, не улетай в свой страх». — Посмотри. Мира сжала кулаки, ногти впились в ладони, и эта маленькая боль на секунду вернула её в тело, в эту кухню, в этот вечер. Она посмотрела на него. — Его уже нет, — ровно произнёс Риндо. — Я нашёл его раньше. Раньше, чем его могли найти другие. И я убрал его туда, где его никто не найдёт. Твои отпечатки… их никто не увидит. В тот вечер камеры шерстила вся полиция. Где она побегала, упала, выбросила пистолет. Патруль ездил по улицам, в поисках её. Когда нашли пистолет, то отдали. Риндо, как обычную краденую по типу телефона или шапки. Легко живётся тем, кто может закрыть рты парой купюр. Мира моргнула. Один раз. Второй. Слова доходили медленно, как будто её мозг боялся поверить в спасение, потому что слишком привык готовиться к худшему. — Ты… ты его нашёл? — она повторила, будто проверяя, не придумала ли она эти слова сама. — Да. И я никому не дам тебя забрать. Впервые за долгое время в её панике появилось что-то ещё — крошечная щель, через которую в страх мог пробраться воздух. — Почему? — прошептала она. — Почему ты это делаешь? Риндо чуть наклонил голову, будто сам подбирал слова, чтобы они не звучали слишком громко и не спугнули её. — Потому что я вижу, как тебе страшно, — просто сказал он. — И я знаю, что иногда страх делает с человеком. Не хочу, чтобы он тебя сломал. Риндо положил ладонь на мягкий затылок девушки и поцеловал в макушку. И стоял так какое-то время. В тишине. Обнимая свою половинку. Мира глубоко, судорожно вздохнула, и этот вдох был как первый после долгого нырка под воду. Она всё ещё дрожала, всё ещё чувствовала, как внутри ходит ходуном этот невидимый мир, но теперь она была не одна в этой комнате. И этого оказалось достаточно, чтобы пока просто стоять в тёплых объятиях Риндо — опасного преступника Японии. — Мне пора. — прошептал парень на ухо и разцепляя руки. Тепло сразу сменил холод. Кури хотели зарыть в ее волосы, поднять на руки, отнести в постел и смотреть вместе фильмы, лежать под одеялом, а потом… — Хорошо. — хрипло ответила девушка. — Завтра увидимся. Закрывайся на ключ.— с этими словами Риндо закрыл дверь. А следом послышался мороз и раскат шин. И Мира не понимала радоваться ей или плакать от этого. Но в душе почему-то было впервые за долгое время так спокойно, что Мира захотела догнать его, сесть в машину и оставшуюся жизнь быть рядом с ним. На втором сиденье. «А может… нет. Мало было одних отношений связанных с хулиганами?» Мира вздрогнула так, будто стук ударил не в дверь, а прямо в грудь. Сердце подпрыгнуло и заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она на секунду застыла, вцепившись пальцами в край стола, а потом сорвалась с места — быстро, почти бегом, будто если она откроет дверь достаточно резко, то сможет сама решить, кто там будет стоять. Распахнула настежь. И замерла. На пороге стояла бабушка. В руках — плетёная корзинка, с плеча сползает тёплый платок, на лице — привычная спокойная улыбка, чуть усталая, но такая родная, что у Миры внутри что-то тихо дрогнуло и чуть-чуть отпустило. — Ты чего дрожишь-то, как осиновый лист? — бабушка нахмурилась, но не строго, а с той самой заботливой тревогой, от которой хотелось одновременно и расплакаться, и уткнуться носом в её плечо. Она потянулась, накрыла ледяные пальцы Миры своей тёплой, чуть шершавой ладонью. — Испугалась чего? А лицо почему опухшее, плакала чтоль? Мира хотела сказать «нет», привычно отмахнуться: «всё нормально, я просто устала», но язык не слушался. Асако не стала ждать объяснений. Она просто шагнула вперёд, притянула Миру к себе, крепко, но не так, чтобы сдавить, а так, чтобы дать почувствовать: вот твёрдые плечи, вот тёплая ткань платка, вот ровное дыхание. И в этом объятии не было ни упрёка «я же говорила», ни торопливого «ну-ну, хватит», только тихое: «я тут, ты не одна». — Всё, всё, — шептала Асако, гладя её по спине, по волосам. Она чуть отстранилась, всё ещё держа Миру за плечи, чтобы та не ускользнула обратно в свою тишину, и посмотрела прямо в глаза — спокойно, твёрдо, без спешки. — Давай-ка сначала руки согреем. Потом чаю нальём. А про остальное… если хочешь — расскажешь. Слово в слово. А не хочешь — так и не надо. Я не буду тянуть. Мира смотрела, как над чашкой вьётся пар, и вдруг вспомнила, как в детстве думала, что это не просто пар — это маленькие добрые духи, которых бабушка специально зовёт, чтобы они сели ей на плечи и согрели. Она тогда верила: если сидеть очень тихо, можно услышать, как они шепчут что-то успокаивающее, совсем не похожее на тот колючий шёпот, который иногда подкрадывался по ночам. Ей вспомнилось, как однажды она прибежала к бабушке в слезах из‑за какой-то детской беды — кажется, кто-то в школе сказал, что она странная, и весь день это слово звенело в ушах, как жестяная банка, привязанная к хвосту собаки. Асако тогда не стала говорить «не слушай их» или «ты хорошая». Она просто молча достала жестянку с ячменём, поставила чайник и сказала: «Давай прогоним этот шум чем-нибудь тёплым». И шум правда стал тише — не сразу, не до конца, но будто отодвинулся на шаг, перестал дышать прямо в затылок. Мира провела пальцем по шершавому краю чашки. На нём была маленькая щербинка — она помнила, как сама её сделала, когда в двенадцать лет неловко поставила чашку на стол и та чуть не упала. Асако тогда только вздохнула, осмотрела щербинку, будто это была не царапина на керамике, а ссадина на коленке, и сказала: «Ничего. Теперь у неё есть своя история. Чашки без историй — скучные». С тех пор Мира всегда тянулась именно к этой чашке, будто щербинка была её личной меткой: «это место, где меня не ругают за неловкость». Ей вдруг подумалось, что дом Асако вообще весь состоял из таких маленьких меток: из жестянки, спрятанной за иконой, из привычки ставить чайник ещё до того, как скажешь, что замёрз, из того, как бабушка всегда оставляла на подоконнике кусочек пирога «на потом», будто заранее знала, что «потом» обязательно наступит, даже если сейчас кажется, что мир рушится. И сейчас, в этой тишине, когда за окном ветер гнул деревья, а в голове всё ещё крутились обрывки чужих слов и резких взглядов, Мира поняла: самое сильное волшебство было не в том, что бабушка прогоняла ёкаев. А в том, что она учила не бояться их тени. Учила замечать, как свет ложится на пол, как пахнет тёплый ячмень, как чашка греет пальцы — и держаться за эти простые вещи, пока тьма не отступит хоть на полшага. Она прижала чашку к щеке, чувствуя, как тепло медленно пробирается сквозь кожу, и прошептала про себя, без звука, одними губами: «Я тут. Я дышу. И этого пока достаточно». Стук сердца начал сбавляться и тревожность потихоньку спадала. — Как день прошёл? — снова спросила Асако, усаживаясь напротив и поджимая под себя ноги, как делала всегда, когда хотела быть не «взрослой бабушкой», а просто рядом. — Как обычно… — Мира пожала плечами, она всё же решила оставить разговор о соулмейтах и Хайтани. Она сама ещё толком о нём ничего толково не знает. А рассказывать о его преступных делах пока не готова. — Сделала домашку, поела, сделала копию ключей. Асако кивнула, будто каждый пункт в этом списке был маленьким кирпичиком, из которых складывался порядок. — Замечательно. Теперь тебе не придётся сидеть дома, дожидаясь меня, — сказала она и тут же осеклась. По Мириному взгляду, по тому, как она чуть ссутулилась, стало ясно: опять сказала не то. Мира и так почти не выходила, только в магазин или на поле — постоять в тишине, послушать, как ветер шепчет в высокой траве. Мира подтянула ногу на стул, положила подбородок на коленку и сжалась в маленький тёплый комок. — Мы, кстати, завтра в картинную галерею едем, — проговорила она приглушённо, будто боялась спугнуть эту мысль, если скажет слишком громко. Она правда хотела поехать. Не ради картин даже, а ради того, чтобы один день был не «как обычно», чтобы мир показал ей что-то красивое, не требуя ничего взамен. Только вот ценник… проезд, билет, да и просто выйти в город, где все куда-то спешат и смотрят сквозь тебя… — Сколько? — спросила Асако и, не дожидаясь ответа, уже потянулась к комоду, где в старом вязаном кошельке лежали её деньги. — Бабуль… — начала было Мира, собираясь привычно отмахнуться: «Да ладно, не надо, я не пойду», но Асако подняла глаза, и в них было столько спокойной твёрдости, что слова застряли в горле. — Не спорь, — коротко сказала она и протянула пять тысяч йен. — Хватит уже сидеть, будто дом — это крепость, а снаружи одни враги. Ты бледная, как снег в феврале. Тебе надо хоть на картины посмотреть. Пусть они на тебя посмотрят в ответ. Мира хотела возразить, что это слишком много, что хватит и половины, что она лучше сэкономит, но увидела, как у Асако чуть дрогнули пальцы, когда она доставала купюры, и поняла: для бабушки это не просто деньги. Это способ сказать: «Ты стоишь того, чтобы потратить». — Тут много, — всё-таки тихо проговорила Мира. — Билет — 1500 йен, дорога — 1000. — Зайчик мой, это проза пас. Купишь чего-нибудь, — спокойно ответила Асако, будто это было решено давным-давно. Она чуть наклонила голову, точно зная, что Мира попытается вернуть сдачу и потом будет сидеть голодной, лишь бы не брать лишнего. — И мне чего-нибудь принеси. Я там ни разу не была. Говорят, в таких местах вазочки красивые бывают. Или открытку. Или хоть маленький камешек, если ничего не приглянется. Мне просто хочется, чтобы от твоего дня у меня что-то осталось. Чтобы я могла его потрогать. Мира вдруг почувствовала, как в груди что-то расправляется, будто туго скрученная лента наконец-то поддалась. — Хорошо, — прошептала она, и улыбка сама вылезла наружу, широкая и немного неловкая, как у ребёнка, которому пообещали что-то по-настоящему хорошее. — Я тебе что-нибудь найду. Что-то такое… чтобы ты посмотрела и сразу подумала: «А, это Мира принесла». Асако улыбнулась в ответ — не широко, а так, что светился только взгляд. — Вот и славно, — сказала она, пододвигая к Мире сухарницу. — А теперь ешь. День кончился, а завтра будет новый. Пусть он начнётся с чего-то красивого. Мира отломила кусочек печенья, положила на язык, чувствуя, как сладость смешивается с тёплым вкусом ячменного чая. Она ещё посидела немного, слушая, как за стеной тикают часы, как где-то далеко лает собака, как тихо дышит дом. Потом встала, потянулась, поцеловала бабушку в щёку — быстро, по-детски, будто боялась, что если будет долго, то расчувствуется. — Спокойной ночи, бабуль, — прошептала она. — Спокойной, моя хорошая, — отозвалась Асако. — Пусть тебе снятся только те сны, которые не кусаются. И Мира ушла в свою комнату, легла на подушку, закрыла глаза и стала крутить в голове завтрашний день, как будто это была пёстрая лента, которую можно разглядывать с разных сторон. Она ещё не знала, что галерея будет в Mori Tower, в самом ненавистном ей районе — Роппонги.