Глава 4. Иллюзии и реальность

      Резко захлопнув блокнот, когда вернулся Гарри, Гермиона взяла цилиндр и принялась за шитьё. Она не поприветствовала брата, когда увидела его в холле, а он лишь бросил на неё косой взгляд и последовал наверх. Такая перемена в их общении заставляла её сердце одновременно сжиматься от горечи и кипеть от необъяснимой ярости. Если бы она поделилась этим с миссис Фигг, та непременно бы сказала, что во всём виноват неукротимый и капризный нрав Гермионы, её избалованность и попустительство отца, не сумевшего воспитать дочь в строгости. Пусть бы и так, но это не объясняло, почему Гарри — верный друг и названный брат, всегда принимавший её такой, какая она есть, и даже изъявлявший готовность провести жизнь вместе, вдруг так легко отстранился.       На лестнице послышались шаги, и Гермиона сделала вид, что чрезвычайно увлечена пришиванием пышного страусиного пера.       — Я пришлю телеграмму, если что-то станет известно, — сообщил Гарри. — Если будет возможность, постараюсь присылать новости каждый день.       — Хорошо.       — Пожелаешь мне удачи?       — Удачи. Надеюсь, у тебя всё получится. Возвращайся скорее, — отчеканила Гермиона.       Тяжкий вздох и молчание. Похоже, Гарри всё-таки начал что-то понимать.       — На ярмарке возле цирка на этой неделе будут по очереди дежурить Криви.       Гермиона подняла на него взгляд. Зачем он говорил это ей? Решил поделиться планами и этим замять вину?       — Если преступник в цирке и если он почувствует, что его дела плохи, то может пойти на отчаянные меры, чтобы замести следы. Так что они вмешаются, если заметят что-то.       Похоже, это было завуалированное предупреждение: не пытаться проникнуть в цирк. Гермиона предполагала такой ход событий, потому и торопилась с новой шляпой и даже успела примерить несколько костюмов Гарри в надежде найти тот, что позволит ей замаскироваться и слиться с окружением цирка.       — Надеюсь, они не слишком будут увлекаться выпечкой из «Сладкого Королевства», — продолжил Гарри. — Готовы часами стоять в очереди ради крендельков.       — Можно было назначить в патруль кого-то другого, если полагаешь, что они не справятся, — заметила Гермиона.       — Можно было. Ну, мне пора. Береги себя и не лезь на рожон, хорошо?       — Не могу обещать. Мы с миссис Фигг, скорее всего, разругаемся из-за планов на рождественский обед. Она считает, что мы должны пригласить Диггори, раз уж они звали нас на бал.       Гермиона подумала, что в такой обёртке сложно будет сразу заметить, что она тоже предупредила его о своих намерениях.       — Уверен, ты что-нибудь придумаешь, — кивнул Гарри.       В его голосе звучала тревога, но Гермиона не могла понять: причина в нежелании видеть в своём доме бывшую невесту или же он смог уловить в «необещании» истинное заявление.

***

      Разложив этюдник, Гермиона оценивающе взглянула на раскинувшийся внизу вид. Ровные линии дорожек, расчерчивающих территорию парка, окружали сбросившие листву деревья, над блестящей жилой реки клубилась дымка, соседние холмы, ещё вчера припорошенные снегом, обнажили под солнцем зелёные и желтые пятна травы. Забраться повыше она решила не только ради знакомых пейзажей: отсюда был хороший обзор на южную часть города и выделявшийся на привычном фоне яркий шатёр. В лагере за ним кипела жизнь.       Туда-сюда между фургонами хаотично сновали люди — не в пример неторопливо плывущим по парковым дорожкам фигурам в тёплых одеждах. Несколько человек окружали переносные жаровни и готовили обед, некоторые то исчезали в шатре, то спустя время выныривали из него, по всей видимости, занимаясь подготовкой к выступлениям. Грузная фигура стучала молотком по ободу колеса одного из фургонов. Кто-то подкидывал сено в кормушки и носил воду, кто-то начищал бока лошадей и расчёсывал им гривы. Дрессированные пудели прыгали на задних лапках в небольшом загоне, выпрашивая угощения у обступивших его детей.       Взявшись за карандаш, Гермиона принялась переносить на бумагу эту изнанку цирка. Задумавшись над тем, насколько суета повседневности отличалась от блеска и света вечерних представлений, она не сразу заметила движущуюся к холмам высокую фигуру и вздрогнула, когда в поле зрения появился мистер Уизли.       — Рада, что вы всё же пришли, — сказала она, когда он подошёл ближе.       — Ваш брат потребовал от меня быть внимательным на случай, если вы решите заявиться в цирк. Если что-то случится, он назначит меня ответственным за все проблемы и последствия.       По его тону было ясно, что он не слишком доволен выставленными Гарри рамками. Гермиона могла это понять — сама находилась в такой же ловушке.       — То есть, он всё-таки предполагал, что я не послушаю его… — задумчиво протянула она.       — Думаю, я подал ему эту мысль. Как только прочитал записку.       — Она должна была быть тайной!       — Её содержание и осталось тайной. Однако мне следовало дать ему знать о рисках.       Гермиона осуждающе покачала головой.       — Что ж, теперь на ярмарке дежурят констебли, готовые в любой момент поймать меня и оповестить об этом моего брата. Не очень-то разумно с вашей стороны. Вы же понимаете, что я могу помочь продвигаться делу быстрее?       — Мои брат и сестра под стражей, а вы будто пытаетесь использовать ситуацию только для того, чтобы что-то доказать своему брату, — с раздражением произнёс мистер Уизли. — А может и поразвлечься, как он заметил.       — Если вы так считаете, то зачем же согласились на встречу?       — Если подумать, цель у нас общая — найти того, кто украл диадему и ожерелье, только подоплёки разные. И мне тоже кажется разумным действовать одновременно с инспектором, чтобы выиграть хотя бы немного времени, — частично процитировав её записку, ответил он. — Если вы готовы на первое место ставить цель, а не личные стремления, то я готов помогать вам и принять ответственность за ваше пребывание в цирке.       — Сами-то вы ставили выше личные стремления. Так хотели держать расследование в тайне, что соврали про «интересы короны» своему антрепренёру, — язвительно напомнила Гермиона.       — Когда дело закончится, вы продолжите жить обычной жизнью. Независимо от результатов. Ваша ставка — это несколько потраченных на разгадку дней. Я бы тоже хотел не завышать ставки и сохранить для семьи возможность продолжить обычную жизнь, а не стать посреди зимы горсткой безработных актёров.       — Неужели ваш антрепренёр настолько жестокий человек? Это ведь он руководил выступлением? Тот улыбчивый джентльмен с глазами ребёнка?       — Мистер Локонс превыше всего ставит личную честь и репутацию. Он увольнял людей за гораздо меньшие проступки, чем кража драгоценностей, особенно если были свидетели. Мог даже отхлестать кнутом на публике, прежде чем выгнать.       — За что, например?       — За критику идей, за проваленные трюки, за неряшливый вид, за обжорство, за драки, за не вовремя убранный с дороги лошадиный навоз… — загибая пальцы, перечислил мистер Уизли. — Один из акробатов как-то соблазнил замужнюю даму — скандал, говорят, был знатный! Его-то и высекли тогда.       — Разве не глупо лишиться работника из-за неряшливого вида или навоза?       — Цирк начинается с дисциплины, по его словам. Быть может, сказывается, что он бывший военный.       Гермиона пыталась воссоздать в памяти образ мистера Локонса. Если он и служил когда-то, то по его фигуре, жестам или выражению лица определить это было невозможно. Он мог быть разве что трубачом в оркестре.       — А где он служил?       — В тайных подразделениях. Я, собственно, потому и сказал ему про «интересы короны», надеялся, что это его больше затронет и урезонит.       — Странно, что он вас не раскусил.       — Я довольно талантлив, — усмехнулся мистер Уизли. — И вы тоже, — кивнул он на карандашный набросок.       Гермиона смутилась.       — Я лишь фиксирую реальность, с этим куда лучше справится любой фотограф. Талант художника всё же в том, чтобы переосмыслять её, видеть в ней нечто большее.       — Или в том, чтобы заставить делать это зрителя, — заметил мистер Уизли. — Знаете, ваша идея собрать портреты артистов не так уж плоха, — задумчиво произнёс он. — Фиксируете вы или творите — не особо важно.       — О, вы не поняли, под портретами я имела в виду словесное описание.       — А нарисовать портреты сможете?       — Пожалуй, что да. Но зачем?       — Идти в цирк как журналист — затея так себе, если вам нужна откровенность. Зная, что их слова станут достоянием публики, люди начнут вести себя скованно и притворяться. Да и вы сами будете вести себя неестественно, если будете всё время думать о роли. Ваш образ должен быть правдоподобным прежде всего для вас самой.       Гермиона не могла не признать, что мистер Уизли говорил здравые вещи.       — И что вы предлагаете?       — Очевидно, вам стоит сыграть художницу, — закатив глаза, ответил он. — К представителю творческого ремесла доверия будет всяко больше. Если бы вы пришли, скажем, с намерением посвятить серию портретов цирку, у вас была бы возможность проводить достаточно много времени с артистами и за делом разговорить их. Уверен, почти каждый от скуки и неподвижности охотно согласится побеседовать. А у меня появилось бы время поискать в фургончиках копию диадемы, пока вы отвлекаете внимание. Что скажете?       — Вы определённо хороши в искусстве обмана.       — Иллюзий, мисс Грейнджер. Это искусство прятать правду.       — И сейчас вы попытались создать иллюзию, что не сказали то же самое, что и я?       — Вы не понимаете. Есть большая разница между искажением реальности и откровенной выдумкой. Искажение — то же переосмысление, возможность увидеть нечто большее, нечто новое… верно?       На этот раз, кажется, мистер Уизли не обернул её собственную мысль против неё. Его взгляд загорелся уже знакомым азартом, и Гермиона, не удержавшись, улыбнулась в ответ.

***

      Отодвинув край шатра, Гермиона позвала мистера Локонса. Тот, размахивая руками, увлеченно и громогласно объяснял что-то ассистентке фокусников, подвязанной ремнями и веревками для воздушных гимнастов. Гермиона оглянулась назад, в сторону ярмарки, пытаясь одновременно следить за констеблями, и, не дожидаясь приглашения, последовала к арене, продолжая звать антрепренёра.       Когда ассистентка смерила её выразительным взглядом, он наконец обернулся и сразу возмутился тому, что она пролезла на репетицию. Гермиона представилась Лили Эванс, художницей, выразила восторг прошедшими представлениями и предложила организовать выставку, посвященную цирку.       Когда они с мистером Уизли продумывали образ, выяснилось, что её настоящее имя уже стало известно в цирке: один из грумов был неподалёку, когда задержали Джиневру и Джорджа, и что-то услышал. Если преступник скрывался в труппе, то ему бы не составило труда связать её с аукционным домом Грейнджера, диадемой и кражей. Так что пришлось назваться именем матери Гарри и всё время напоминать себе об этом.       — Если всё сложится удачно, вы уедете из города, надолго прописавшись в его истории и, если надумаете вернуться во время следующих гастролей, то самые первые лица города встретят вас как лучших друзей, — продолжая умасливать мистера Локонса, вдохновенно говорила Гермиона.       Его лицо разгладилось, сменив сосредоточенно-недоверчивое выражение на благодушное. Стоило признать: Фредерик Уизли точно знал, на что следует давить, чтобы расположить к себе антрепренёра.       — Как же вы сможете это сделать, мисс Эванс?       Всё было не так просто, как Гермиона себе воображала, вдохновлённая идеей тайно вести расследование. Мистер Локонс оказался человеком многословным, но не в том ключе, на который она рассчитывала. Стоило ей только обмолвиться, что репутация и манера подавать себя порой имеет куда больший вес для артиста любого жанра, нежели талант, как он пустился в пространные рассуждения, приплетая что-то совсем не относящееся к теме и приправляя свой монолог переиначенными цитатами великих мыслителей.       — …Цирк, ma chère, многим кажется местом свободы и свободных нравов, однако он находится в цепях обязательств перед публикой. Потому в моральном облике нам важно соответствовать ожиданиям людей, а свобода существует в полёте фантазии, в работе! Я пытаюсь донести до каждого своего работника эту мысль, но разве можно ожидать от конюхов, к примеру, что они способны разделить взгляды Руссо? — потрясая руками, вопрошал он, расхаживая по своему фургончику.       — Вы имеете в виду общественный договор? — попыталась поддержать беседу Гермиона, не слишком глубоко разбираясь в трудах Руссо.       — Договор, не договор — это вообще не важно! — махнул рукой мистер Локонс. — Мы ведь тут как большая семья, как единый механизм…       Нахмурившись, Гермиона пыталась следить за его мыслью и пришла к выводу, что его философские познания были куда более поверхностными, чем её собственные и чем он пытался демонстрировать. Отчаявшись уже добиться разрешения начать работу, она решила перенять инициативу.       — Вы безусловно правы. И от вас, сэр, как человека опытного и разбирающегося в искусстве, мне хотелось бы услышать мнение о моей выставке. Над названием, конечно, ещё стоит подумать, но сама идея…       — Ma chère, я понимаю ваше стремление к славе и признанию! Оно, признаюсь, и самому мне не чуждо, так кто я такой, чтобы сопротивляться нашему обоюдному интересу? — с улыбкой заявил он. — Конечно, по молодости многие идеи тщетны, быстро прогорают и не выдерживают испытания временем, но с моей стороны было бы грехом не поддержать юный талант. Даже если вы провалитесь, у вас останутся запечатленные на холсте напоминания о людях, которые не сдавались и добились своего, и вы ещё вспомните добрым словом «Изумительное шоу Локонса». Впрочем, едва ли ваши связи позволят вам долго прозябать в безвестности, а такая роскошь не каждому доступна.       Бросив попытки осмыслить очередную порцию его мудрствований, Гермиона снова спросила прямо:       — Так вы согласны и позволите мне работать? Должна предупредить, портреты — дело небыстрое, мне придётся отвлекать артистов от их занятий.       — У нашего менеджера есть расписание работ по хозяйству и уличных выступлений — думаю, вы сможете найти подходящее время для каждого. Я, кстати, в ближайшие пару часов свободен.       Изобразив доброжелательную улыбку, Гермиона расчехлила этюдник, приготовившись к увлекательной беседе. Вспомнив, что мистер Уизли по задумке должен был попробовать обыскать фургончик, она сказала:       — Знаете, я не могу представить вас без сцены. Трость или рупор в руках, полная величия поза — всё это было на представлении… Может, стоит перебраться в шатёр и передать на портрете вашу истинную суть в полный рост?       — Истинная суть здесь, мисс Эванс, — с деланным смехом отозвался он. — Без масок и сцены. Моё скромное убежище помнит обо всех успехах и разочарованиях, мои вещи отражают пройденный путь. Моё лицо и взгляд способны выразить больше, чем всем знакомый силуэт на афишах. Позвольте дать совет: ваша выставка требует портретов крупным планом, человеческих историй. Как же иначе люди будут считать нас друзьями, если могли видеть только издалека?       — Вы снова правы, сэр, — сдалась Гермиона, очиняя карандаш.       Запах лошадиного навоза и дыма оказался куда более приятным, чем благоухающий духами и маслами фургончик. После пестроты и богатства его убранства глаза отдыхали при виде окрестностей города, застывших в сером зимнем покое. Отделаться от мистера Локонса быстро не удалось: сразу после того, как Гермиона объявила о завершении работы с эскизом, он увлёк её знакомиться с менеджером. Отяжелевшая от бесконечных «я», «моё» и «мне» голова едва могла соображать. Тактику расследования нужно было менять, потому что Гермиона, хотя и делала пометки на другом листе, не смогла вычленить из потока речи мистера Локонса хоть что-то полезное для дела, кроме истории шрама на шее, полученного на дуэли с Лестрейнджем.       — Людо! — выкрикивал мистер Локонс, расхаживая по лагерю. — Безобразник ты этакий, где тебя носит? Где Людо? — спросил он, остановившись у фургончика ассистентки фокусников, сидевшей на ступеньках и латавшей платье.       — Откуда же мне знать, — пожала она плечами, исподлобья взглянув на него.       — Откуда-откуда! — передразнил он её. — Мы все должны знать, кто где находится, милая. С пренебрежения и начинается бардак. Так… — он упёр руки в бока. — Ты свободна сейчас?       — У нас не должно быть ни минуты простоя, — кивнув на шитьё, ответила она так, словно это была заученная фраза.       — Именно! Поэтому вверяю в твои руки мисс Эванс, а сам пока поищу Людо. Это Ромильда Вейн, — представил он её Гермионе. — Вам следует знать, что более умелой мастерицы не найти — на ней и костюмы, и декорации… Словом, вы должны оценить её талант!       Шаркнув ногой и откланявшись, он оставил их.       — Мистер Локонс забыл упомянуть, что я выступаю на сцене с фокусником, — тряхнув пышными тёмными кудрями, сказала мисс Вейн.       Гермиона кивнула и мысленно отметила, что секрет с двумя фокусниками выдавать она не стала.       — Я рисую портреты артистов.       — Знаю, мы ведь виделись там, — мисс Вейн указала взглядом на шатёр.       — Точно, на вас была экипировка. Вы ещё и воздушной гимнастикой занимаетесь?       — О, нет, — горько усмехнувшись, протянула мисс Вейн. — Просто иногда тянет попробовать что-то новое. Можете себе представить: день изо дня делать одно и то же? Скука смертная!       — Даже в цирке?       Мисс Вейн фыркнула.       — Везде!       — Боюсь, мне придётся заставить вас поскучать ещё какое-то время, — Гермиона похлопала по этюднику. — Примерно час, но всё же.       — Вам придётся подождать, пока я приведу себя в порядок. Всё-таки хочется запомниться красивой.       Она скрылась в фургоне. Гермиона пыталась сообразить, как лучше действовать. По поводу ассистентки у мистера Уизли не было никаких предупреждений и наставлений.       — Мисс Вейн, — позвала она. — Мы обсудили с мистером Локонсом тему выставки, и он считает, что следует сделать её более личной и показывать историю артиста. Возможно, мой интерес покажется неуместным, но всё же женщина в цирке — само по себе явление интересное и редкое…       — Редкое? — со смешком отозвалась мисс Вейн, выглянув из-за двери и продевая руки в платье. — А вы не говорили об этом мистеру Локонсу? Может, тогда бы он задумался и перестал стращать нас, что всегда сможет найти замену?       — Могу попробовать. Если удастся его перебить.       — Не трудитесь. Незнакомка, к тому же милая на лицо… Он будет говорить и говорить, пока не уболтает на что-нибудь. Сами понимаете.       — Мне показалось, он человек довольно строгой морали.       — О, да! — послышалось из фургончика.       — Это значит, вы считаете иначе?       — Это значит, что не стоит верить всему, что говорит или демонстрирует мужчина. Они ведь с пелёнок учатся врать.       — Я так не думаю.       — Наивная вы! — хмыкнула мисс Вейн. — Если однажды вас облапошат, вспомните, что я говорила.       — Полагаю, вам пришлось несладко… — протянула Гермиона, потирая ладони, чтобы согреться. — Я схожу на ярмарку за чем-нибудь горячим, мисс Вейн. Увидимся позже.       Та снова показалась у двери.       — Можете подняться ко мне, здесь есть печь и чайник, — сказала она так, словно это было чем-то само собой разумеющимся. — Рисовать-то вы меня тут будете?       — Думала, что в шатре. Хотелось как бы застать вас за работой на сцене.       Мисс Вейн невесело усмехнулась и поджала губы.       — Я не выступаю одна, а всего лишь дополняю номер. Давайте уж лучше это будет мой личный портрет?       Пока Гермиона пыталась разобраться с чайником, мисс Вейн успела перемерить несколько нарядов.       — Я только сделаю эскиз карандашом, мисс Вейн. Цвет не имеет значения.       — Можете звать меня Ромильдой. Вы уже достаточно видели, чтобы перейти на имена, правда, Лили? — рассмеялась она. — Можете подписать на рисунке цвет, чтобы потом не забыть.       Она снова принялась перебирать платья.       — А это серое? — устало спросила Гермиона, заметив что-то монохромное среди буйства цветов.       — Боже, нет! Это платье служанки. Последнее, в чём я бы хотела бы оказаться на портрете.       — Зачем же оно вам?       — Напоминание о прошлом. Вообще-то, я на ткацкой фабрике работала, но приходилось и прибираться в богатых домах. Может, остаться в этом? — спросила мисс Вейн, придирчиво разглядывая отражение в маленьком зеркале. — Оно будто освежает лицо.       — И глаза подчёркивает, — выдавила улыбку Гермиона, надеясь, что комплимент сработает как надо.       — Тоже так считаю.       Наконец собравшись и намазав губы цветным маслом, Ромильда устроилась на стуле, выражая готовность позировать.       — Красивый у вас чемоданчик, — сказала она, пока Гермиона открывала этюдник. — Мне ведь можно говорить пока?       — Можно и сейчас, и потом, на мою работу это не влияет.       — А я думала, что нужно застыть, как для фотокарточек.       Может так оно и было. Гермиона не слишком часто изображала людей, а если и приходилось, то обычно делала это по памяти. Но не говорить же, что эти портреты даже свет никогда не увидят.       — Должно быть, дорогая вещица?       Гермиона не сразу поняла, что речь всё ещё шла об этюднике. Решив, что перед бывшей служанкой не стоит кичиться богатством, она сказала:       — На самом деле нет. Чехол я сшила почти из ничего, а внутри самое обычное дерево.       — Почти ничего — это золоченые уголки и гладкая кожа? — изогнув бровь, спросила мисс Вейн. — Не стоит смущаться, я тоже ценю хорошие материалы и работу толковых мастеров. Ну, вы и сами видите, куда всё жалованье уходит. — Она кивнула на ворох одежды в углу фургончика. — Сложно удержаться, когда получаешь возможность всё это иметь.       — Похоже, вы неплохо зарабатываете.       — Иногда приходится копить, но в целом… Да, чёрт меня раздери, это намного больше, чем я могла получить за станком или натирая лестницы! — восторженно призналась мисс Вейн.       Вдруг Гермиона почувствовала себя неуютно. Отец прививал ей и Гарри осторожное отношение к роскоши и расходам, обходился малым числом слуг, и в целом соседи считали обстановку их дома скорее аскетичной для представителей их класса, но она никогда не испытывала восторга перед деньгами и не вожделела большего. Возможно, потому что ей не было знакомо само чувство нужды?       — Как же вы попали в цирк, Ромильда?       Мисс Вейн театрально вздохнула и с лёгкой улыбкой ответила:       — Сбежала из дома. В нашем городе как раз остановился цирк мистера Локонса, и я прибилась туда.       — Сбежали?       — Моя семья едва сводила концы с концами. Родители решили поправить состояние за мой счёт, выдать за старого знакомого отца. Он действительно был старым, протянул бы ещё лет пять. Долго страдать бы не пришлось, говорила мать. И я соглашалась с ней. А потом он пришёл свататься. От него воняло кислятиной, и я вдруг поняла, что это придётся терпеть целых пять лет в лучшем случае. А если бы он оказался крепче и прожил десять? Можете себе представить? — с совершенно неуместным смешком спросила мисс Вейн, будто рассказывала анекдот. — Отказа уже никто не принимал, так что меня просто заперли в комнате. Второй этаж был не так уж высоко, но можно было покалечиться, и я подумала, что даже если не получится сбежать, то на переломанной-то мне он не захочет жениться.       — Вы просто прыгнули из окна? — ахнула Гермиона.       — Сообразила подстраховаться. Спасибо цирку, — усмехнулась мисс Вейн. — Я вспомнила про девушку на трапеции. Она могла летать на веревках на такой высоте, а мне всего лишь предстояло спуститься по стене. Связала кучу тряпья, простыни, занавески. Дальше оставалось только тихо сбежать.       — А потом?       — Я спешила на окраину. Думала, к утру заберусь в какую-нибудь повозку и поеду куда придётся. А потом увидела лагерь с фургонами. Шатёр уже был разобран, стало ясно, что они вот-вот уезжают. И меня приютили. Назначили сперва за животными убирать, но я и этому была рада. Главное ведь было просто ехать от всего подальше, а лучше варианта не придумать.       — Ваши родители так и не узнали, куда вы подались?       Мисс Вейн скривила лицо, будто учуяла зловоние.       — Понятия не имею. Может, их уже и не стало.       — И вы не скучаете?       — Лили, в вас сразу видно девочку из хорошей богатой семьи, я таким прислуживала, — покровительственно произнесла мисс Вейн. — Вас пестовали, и вы полагаете, что весь мир такой же добрый, как мамочка и папочка.       — Вовсе нет.       — Ну-ну. Я для своих была не больше чем лошадь. Хотя, знаете, в цирке к лошадям даже лучше относятся, несмотря на жёсткую дрессировку. Я, конечно, по настроению могу огрызаться и ворчать на мистера Локонса или других, отзываться о них не самым лучшим образом, но они всё же стали мне семьёй, о которой я и не думала мечтать.       — Вам повезло, — кивнула Гермиона.       — Правда. Хотя везение — штука непостоянная. Как предметы в ящике для фокусов: то есть, то уже нет. Умение бороться за себя и своё важнее и полезнее.       — В этом я с вами согласна, — помолчав и сделав пометки, Гермиона продолжила: — Вот вы говорили, что везде скука, а послушаешь вашу историю — и не скажешь, что вам приходилось скучать.       — Я не думаю, что вам было бы интересно слушать о буднях грума или о том, что меня, как узнали о работе на фабрике, переназначили отвечать за всё, что связано с тканями. Нет ничего примечательного в том, чтобы день за днём латать шатёр, шить костюмы, занавесы. А я ведь даже швеёй не была! Ткала и бобины таскала. Видели мои руки? Я смогла бы жонглировать тяжестями или заменить на сцене акробатов, делать стойку на руках верхом на лошади, но увы — мистер Локонс не хочет перемен.       Солнце катилось к горизонту, когда Гермиона закончила с портретом мисс Вейн. И снова дело шло не так, как представлялось. При всём старании, одновременно слушать и рисовать выходило с трудом, и уж тем более было не до того, чтобы выискивать в чужих словах фальшь и недомолвки. Идея уложиться в пару дней, пока Гарри в отъезде, становилась всё более фантастической. Гермиона бродила по лагерю и выглядывала среди работников цирка мистера Уизли, рассчитывая посоветоваться с ним.       — Поберегись! — раздался хриплый громкий клич за спиной.       Что-то резко потянуло её назад, раздался треск ткани, руку обдало холодом, а после в футе перед глазами пронеслась лошадь. Коренастый рыжий мужчина, выкрикивая «Вулкан, тпру!», мчался следом за животным. Гермиона наконец обернулась, чтобы взглянуть на своего спасителя.       — По сторонам не помешало бы смотреть, мадам, — хрипло произнёс краснолицый мужчина в потрёпанном костюме, отпустив оторванный рукав её жакета.       — Могли бы извиниться сначала, — взбрыкнула Гермиона.       — А вы спасибо сказать. Или куртёшка дороже жизни? — хмыкнул он, достав папиросу. — Кажется, вы можете позволить себе новую тряпицу. — Он приценивающе сощурился, и набрякшие веки почти полностью закрыли его глаза.       Возмущению Гермионы не было предела, и только самоуверенность, с которой она убеждала Гарри и мистера Уизли в том, что ей под силу работать в цирке под прикрытием, удерживала её от того, чтобы не сбежать.       — Чай, к Людо пришли? Мой совет: берите деньжата вперёд. Он всегда найдёт способ зажать хоть пару шиллингов. Чемодан-то чего притащили? — бесцеремонно протянув руку, он постучал по обтянутому кожей этюднику. — Тряпочных кукол продаёте или что пожрать принесли? Надеюсь, не пряники с рожей Локонса?       — Я художница, а это для инструментов, — дёрнув на себя ремешок, сказала Гермиона, прижимая этюдник ближе. — Рисую портреты работников цирка, мистер Локонс в курсе. Вы вот кем трудитесь?       — Кузнецом. И прочим разным занимаюсь, где грубая сила нужна.       Грубая сила вряд ли могла позволить совершить незаметную кражу, подумала Гермиона. Ей хотелось поскорее отделаться от этого человека, вычеркнув его из подозреваемых, чтобы не пришлось его рисовать и слушать поток грубостей. Однако именно кузнец делал копии драгоценностей, и уже это могло сделать его подозреваемым.       — Вы на море раньше работали? — спросила Гермиона, указав взглядом на его руку, покрытую чернильными значками, и забыв предупреждения мистера Уизли, что не следует расспрашивать кузнеца о татуировках.       — Ага, точно. Так и было, — потерев опухший красный нос, отозвался кузнец.       — На каких судах ходили?       — Вам-то что? Пришли рисовать — вот и идите.       — Мне бы хотелось запечатлеть и вас, — с трудом подавляя неприязнь, сказала Гермиона.       — На кой?       — Разве вы не хотите, чтобы ваш портрет оказался на выставке? Чтобы люди смотрели и думали, что же за жизнь была у этого человека?       Кузнец смерил её презрительным взглядом.       — Выставка, ишь ты! В цирк берут уродцев или других, кого жизнь на обочину да в канаву занесла. Для людей вашего сорта это потеха — под лупой нас рассматривать, как блох, да?       — Вовсе нет.       — Как же! Проваливайте-ка отсюда, — плюнув себе под ноги, рыкнул он. — Локонсу и Бэгмену лепечите о своей малевне что хотите, они только рады будут покрасоваться!       Мистер Уизли был прав. К такой честности без манер она не была готова. И Гарри был прав: это вовсе не было похоже на экспедиции с учёными джентльменами. Попятившись, Гермиона наступила в кучу навоза, кузнец фыркнул, и ей стало жаль себя настолько, что хотелось расплакаться. Попытавшись сохранить достоинство, она с гордо поднятой головой зашагала прочь из лагеря.