I

От намокшего под недавним дождём перрона приятно пахло сыростью, когда на него, слегка чиркнув ботинками, сошёл Дитер Эггер — оберлейтенант Вермахта. Стрелки старых часов уже подбирались к полуночи. На станции даже в столь поздний час было достаточно людно и шумно. Особенно теперь, когда это место стало важным транспортным узлом в ходе летней кампании тысяча девятьсот сорок второго года. Дитер слегка потянулся и закурил сигару. Ему хотелось спать, оставались последние финишные километры до расположения полка. Час езды на машине, если, конечно, повезет с дорогой, и она не раскисла после дождя. Хотя Дитер не спешил сразу уходить с перрона, он продолжал дальше раскуривать дорогую сигару. В этот момент он думал, что это пока его последняя оставшаяся пачка. Хотелось ещё немного посмаковать вкус дорогого табака. На следующий путь пребывал состав. На платформах поблескивали очертания новеньких танков. Дитеру не нужно было хорошо их видеть, чтобы назвать модели. Платформы со свежей техникой были предзнаменованием скорого наступления. Навстречу поезду с танками и машинами двигался бывший советский, изрядно потрепанный, состав. Он вызывал внутреннее волнение, но уже совсем по другой причине. В открытых вагонах, скорее, даже загонах для перевозки скота, теперь везли людей. Их фигуры при тусклом освещении казались неестественным, слипшимися в единую живую массу. И вся эта живая масса тяжело дышала, всхлипывала и подвывала. Дитеру хорошо была знакома такая картина. За второй год войны он насмотрелся и на эшелоны техники, и на эти вагоны с советскими пленными. Но каждый раз это зрелище вызывало в нем, где-то глубоко, почти первобытный страх. Не желая дальше наблюдать эту картину, Дитер взял свой чемодан с вещами и направился к выходу со станции. За оберлейтенантом должны были прислать автомобиль. Посверкивая фарами, чуть поодаль от входа на станцию, стоял кюбельваген. Дитер не мог разглядеть в потемках его номер или дивизионные эмблемы, но других ожидающих рядом и не было. Офицер подошел к машине; водитель дремал, облокотившись о спинку сиденья. Дитер не сразу разглядел его лицо, но все же различил, знакомые широкие черты лица их посыльного при штабе - штабс-ефрейтора Освальда. Конопатый ефрейтор, резко открыв глаза и подняв сползшую на нос пилотку, произнес: — Вечер добрый! Извините, задремал я, господин Эггер. Время уже позднее. — Добрый. Ну да, нормальные люди в это время спят, — произнёс Дитер с иронией в голосе. На войне разговор о нормальном сне воспринимался скорее как злорадная шутка. Дорога, на удивление, уже была совершенно сухой. Да, машина не грозила застрять в местном размокшем суглинке, но теперь во все стороны поднимала клубы пыли. Это не было бы проблемой, если бы ефрейтор додумался поднять откидную крышу. Время в пути, казалось, тянулось бесконечно долго. Поезд проездом через всю Европу ощущался короче, чем эта дорога посреди чёрной и неприветливой к чужакам степи. Тряска и совершенно одинаковый пейзаж уже начали вводить Дитера в сонливый транс, когда машина резко свернула в сторону глубокого оврага. Кубель, проехав так ещё несколько сотен метров, оказался посреди небольшой долины, в центре которой стояло несколько домов. Как местные говорили, что это был полустанок для проживания в сезон сбора урожая и выпаса скота. Законных хозяев тут давно не было. В стенах оврагов были выкопаны капониры и блиндажи, из которых шёл тусклый свет. Повсюду стояли колокольчики солдатских палаток. Эта картина выглядела совершенно умиротворённой. Дитер оглядывался по сторонам, пока сонный часовой долго перебирал страницы документов. Постовой узнал офицера их батальона; нужно было провести проверку, но чисто из формальности. Дитера всё больше одолевал сон. С дороги хотелось найти любую койку и рухнуть в неё. Дитер постучался в дверь самого прилично выглядящего дома, на котором, как праздничные флажки, красовались знаки штаба батальона. Внутри было по-спартански скудно с мебелью и удобствами. Источником света служила одна старая масляная лампа, освещавшая фигуру майора Лангкайта. Он и сам готовился отходить ко сну, так как стоял перед Дитером в майке, заправленной в форменные брюки. Майор, продолжая заниматься своим вечерним туалетом, тихо сказал: — Наконец вы прибыли. Давайте уж оставим все формальности на завтра, хорошо? Я думаю, вы тоже хотите спать. Дитер был рад такому раскладу. Голову совсем не хотелось нагружать ещё и бумажной волокитой. Он пожелал майору доброй ночи и закрыл за собой скрипучую дверь. Дитеру не пришлось долго искать нужную палатку. В одной офицерской всё ещё горел свет. Это, конечно, было не редкостью; обязательно были любители засиживаться допоздна. Дитер пребывал в абсолютной уверенности, что это именно та палатка, которая нужна. Он вошёл внутрь; глаза заслезились от яркого света. В углу палатки, за столом, сидел человек. Он был с головой погружен в эту самую бумажную волокиту. Дитер фыркнул себе по нос: «Почему-то я так и думал». Он подошёл ещё ближе и окликнул засидевшегося допоздна. Тот резко дернулся, повернувшись к Дитеру. На мужчине были серая рубашка и чёрные форменные брюки. Его худое, угловатое лицо имело выражение, похожее на все эти изображения страданий распятого Христа. Мужчина глубоко выдохнул. Он был напряжен, будто полуночный гость его напугал или оторвал от тайного дела. Дитер жизнерадостно улыбнулся. Его ничуть не смутила возникшая мизансцена. — Здравствуй, Ганс, ну что, совсем тут не скучаешь по мне? Дитер подошёл ближе, протягивая руку. Слова товарища наконец вывели Ганса из минутного замешательства. Он встал и пожал руку в ответ. — Здравствуй… Дитер крепко тряхнул рукой и резко обнял Ганса, привстав на носки. — Ну, обними в ответ! Или ты забыл меня, Гензель? — произнёс Дитер с наигранной обидой в голосе. Кому-то другому Ганс вряд ли позволил бы себя обнять или, тем более, назвать «Гензелем», но Дитеру можно было вот так, бесцеремонно нарушать его личное пространство. Дитер слегка отстранился, оглядывая своего друга. — Сколько ты уже не спишь? Можешь не отнекиваться, и я вижу, что спать ты хочешь. Ганс отвёл глаза, но, подумав, всё же произнёс: — Ты прав, но работа сама себя не сделает. У меня нет феи крестной, чтобы за ночь из тыквы выросла карета. — Ага, но очень много от тебя будет потом толку, когда будешь засыпать на боевом посту. Твои люди тебе спасибо не скажут. Я тоже, если решишь погибнуть. Ганс хотел что-то еще возразить, но мысли уже не хотели складываться в предложения. Дитер хмыкнул, без слов подразумевая: «А я же говорил». Теперь Гансу ничего не оставалось, как признать свой гамбит перед доводами друга. В голове и так стоял белый шум, смешавшийся со стрекотом сверчков на улице. Дитер раскладывал свою койку. Ему нужно было обратно привыкать к этим жёстким армейский раскладушкам. Спать оставалось все меньше. Дитер проснулся от того, что в палатке стало нечем дышать. Было ещё раннее утро, но солнце уже высоко стояло над горизонтом и безжалостно жарило. Дитеру хотелось прилечь ещё на часок, но оставаться внутри было уже невмоготу. Он не удивился, что койка Ганса была пуста. Эггер давно привык, что его товарищ рано встаёт — или иногда не ложится совсем. На улице во всю кипела жизнь. Между танками бегали их экипажи, техники, и мелькали бойцы мотопехоты в своих серо-зелёных кителях. Дитера не было последние полтора месяца. Он шёл по направлению к домику, где теперь размещалась часть их штаба. По пути он здоровался с сослуживцами, чьи уставшие и загорелые лица не видел, казалось, уже целую вечность. Теперь же, кроме них, он замечал и множество новичков из пополнения. Они резко выделялись своей бледностью и наглаженностью формы. То же самое касалось и танков. На солнце, поблёскивая новенькой краской, стояли машины, как будто только спустившиеся с ленты конвейера. Даже не на всех ещё были нанесены тактические знаки. В голове у Дитера крутилась мысль, что он прибыл как раз вовремя и невовремя одновременно. Теперь нужно было заново вникать в происходящее. Той информации, которую удалось выудить вчера из посыльного, оказалось недостаточно. Дитеру очень уже хотелось поболтать о всех новостях с Гансом, но того нигде не было видно. Ничего не оставалось, как наведаться в штаб в виде полупустой комнаты в крестьянском домишке. Дитер постоял у крыльца, докуривая сигару, будто пытаясь потянуть до последнего время своего отпуска. Он потушил окурок о перила и поднялся по скрипучей деревянной лестнице, когда входная дверь открылась, и из неё вышел Ганс. Тот не смотрел на пространство впереди себя, продолжая вчитываться в содержимое бумажной папки. Врезался в Дитера — хотя, скорее, сам Дитер врезался в плечо Ганса своим носом, будучи ниже почти на полголовы. Оба рефлекторно отпрянули в стороны. Дитер сориентировался быстрее и схватил товарища за рукав: — Хоть бы доброго утра пожелал. Я тебя при свете дня наконец увидел. Теперь Дитер заметил, что лицо Ганса было таким же загоревшим и уставшим, как и у других их сослуживцев. Он посмотрел на друга растерянно, как и вчера вечером, после чего резко одернул руку. — Доброе утро. Извини, я уже забегался. Это всё срочное было. Голос Ганса нервно, даже виновато дрогнул. Дитер похлопал друга по плечу. Ганс в ответ легко улыбнулся уголками рта. — Да я и сам вижу, что тут все бегают как ужаленные, а меня все не посвящают в замыслы командования. Сказать честно, я не то чтобы хотел, но я не какой-нибудь стрелок танкового пулемета. Был бы им, сидел бы, патроны в ленты набивал, а потом ствол гладил, менял его. Дитер ехидно ухмыльнулся — Но-о-о, мне нельзя не владеть обстановкой с такими погонами. Он демонстративно потёр рукавом куртки золотую звёздочку на серебристом шнуре погона. Ганс усмехнулся. Его лицо выглядело уже куда более расслабленно. Дитер был рад, что смог развеять напрягающую его чрезмерную нервозность и серьёзность друга. — Ладно, мне все же нужно пойти и доложиться, наконец, как подобает. Дитеру больше хотелось поговорить с Гансом, но следовало сперва зайти к командиру их батальона. В тесной прихожей разместили свою аппаратуру связисты. На раскладных столах стояли громоздкие ящики радиостанций и телеграфный аппарат. На одном из столов стоял, похожий на обычную пишущую машинку, шифровальный аппарат, поблескивающий шильдиком «Enigma». Самих связистов на месте не было. По всей видимости, они вышли на перекур. В большой главной комнате было полутемно. Света, пробивающегося через маленькие, мутные стекла окон, было недостаточно, чтобы осветить все помещение. Майор Лангкайт сидел в голове стола и внимательно рассматривал текст, по всей видимости, нового донесения. — Оберлейтенант Эггер докладывает о возвращении из отпуска после лечения, — отчеканил Дитер, после чего уже обычным своим тоном поздоровался с командиром батальона. — Вы вовремя, Эггер, вернулись. Я очень рад этому! В последних боях мы потеряли много хороших командиров. Особенно приятно видеть в наших рядах такого проверенного старичка дивизии, как вы. — Я сам рад, наконец, увидеться с моими боевыми друзьями, — ответил Дитер, немного переусердствовав с оптимизмом. — Обстановка сильно поменялась. Я же загремел в госпиталь ещё до смены направления с Кавказа на Сталинград. — Я больше вам скажу, Эггер, наше наступление на Сталинград вдоль железной дороги с Юга уже стоило жизней многих бойцов, — обрисовал ситуацию майор. Дитер вышел из дома и присел на обветшалых ступеньках крыльца. «Я действительно много пропустил. Неудивительно, что все на нервах. Как будто иначе бывало», — думал про себя Дитер после разговора с Лангкайтом. — Доброго утра, Эггер! Его окликнул знакомый голос лейтенанта Шнеллера. Он был одним из офицеров роты, которой командовал Ганс. — И тебе, прикурить не дашь? — Я вот хотел спросить буквально то же самое. Дитер улыбнулся уголком рта и достал из кармана зажигалку, стилизованную под миниатюрный снаряд. — Спасибо. Я так-то хотел сказать, что вечером с другими офицерами батальона собрались немного посидеть, пока обстановка позволяет. — Так бы сразу! — Дитер заулыбался, прикуривая. Мысль о возможной попойке и хорошей компании сразу грела душу и делала немного спокойнее, чем все эти раздумья о предстоящих боях. Дитер вошёл в палатку к остальным офицерам. Как и утром, часть лиц ему была хороша знакома, а других он видел впервые. Посреди палатки стоял длинный стол с кучей еды разного толка, от консервов до урожая с местных огородов. Дитер с нескрываемым сарказмом произнес: — Ну, ребят, не стоило, конечно. Такой фуршет, и в честь меня. На это ему ответили с такой же саркастичной, но беззлобной усмешкой: — Да много чести тебе одному! — Ладно, по такому делу я проставляюсь. Дитер достал несколько плиток шоколада и бутылку элитного французского бренди. Собравшиеся в палатке сразу оживились. — Наконец нормальный алкоголь, а не та бурда, которую гонят местные из того, что найдут, — сказал Шнеллер. Его перебил сидящий напротив оберлейтенант Петерс. Он был старше самого Дитера лет на десять. — Нечего прибедняться! В двадцать девятом году приходилось пить и делать такие суррогаты, что местный шнапс, считай, почти как этот французский бренди. Пока двое спорили о качестве алкоголя, Дитер оглядел собравшихся, ища Ганса. Того не было — как и ожидалось. Гауптман не часто удостаивал подобные собрания своим присутствием; как он отвечал, это из-за запаха табака, который он не мог терпеть. А в палатке было, как обычно, накурено, до такой степени, что над столом стоял легкий кумар — будто в бане. Дитер решил расспросить собравшихся о новостях: — Ну давайте, расскажите, что нового случилось, пока меня не было? — Да все, как обычно: мы наступаем, а иваны отступают или проводят контратаки, — ответил Петерс. — Они, видать, ждут, что у нас терпение кончится раньше, чем их страна! — выкрикнул какой-то молодой фенрих с края стола; он был одним из новичков. — Лично я не готов верить елейным речам из газет и Дойчевохеншау, — съязвил Дитер. — Где, кстати, Хуберт? — Сгорел, уже скоро месяц будет. Буквально через неделю, как нас повернули на помощь Шестой армии, — вновь ответил Петерс, с такой интонацией, будто говорил о прогнозе погоды. На фронте смерти действительно воспринимались так же равнодушно, как и обещания дождя в свежей газете. Несколько бутылок уже было опустошенно к тому моменту, как вход в палатку распахнулся, и вошел Ганс. Все на минутку перестали гоготать, уставившись на него, как на привидение. — Сегодня прямо день неожиданных визитов. Такими темпами, сюда может зайти и сам командующий армией! — выкрикнул Шнеллер своим звонким мальчишеским голосом, но почти сразу оказался заглушен всеобщим смехом. — Иди садись тогда, — окликнул Ганса Дитер, двигаясь на край ящика, на котором восседал во главе стола. — Не обольщайтесь, я тут совсем ненадолго. В этой душегубке извольте сидеть без меня. Ганс говорил это с нескрываемым сарказмом. Он прошёл до места, которое для него приготовил друг. В этот момент Дитер бесцеремонно приобнял его и почти повис, обдав товарища запахом перегара и табака. Ганс привык уже к таким действиям друга. Дитер повисал на нём и будучи совершенно трезвым, а пьяным — тем более. Ганс попросил налить и ему, больше из приличия, чем от желания выпить. Его мысли все ещё занимали планы о наступлении и рекогносцировки перед ним. Алкоголь немного притуплял чувство тревоги и даже дискомфорта от прокуренного воздуха в палатке. Ганс посмотрел на часы; стрелки уже приближались к десяти вечера местного времени. На гражданке всё только начиналось к этому часу, а теперь было впору заканчивать. Тем более, под воздействием градуса Ганса и самого начало клонить в сон. — В следующий раз я буду приходить к вам с противогазом. А сейчас всё же пойду. Ганс встал из-за стола и заметил, что Дитер уже клюёт носом в тарелку, стоящую перед ним. — Как всегда, уходишь быстро, но хоть не по-английски, — пробормотал Дитер себе под нос. — Ты сам дойдёшь потом до палатки и не свернёшь себе шею в канаве? А то будет не очень хорошо, что не успел ты откозырять командиру батальона, а нам придётся тебя хоронить. — Гензель, дорогой, ты же не дашь мне так бесславно погибнуть. Я обещал себе, что умру только в объятиях кучи красоток. Дитер на минуту умолк, после чего ещё более разгорячённо выпалил: — А здесь я не вижу этих красоток! Так что не беспокойтесь, не умру. Ганс пожал плечами и уже без слов поднял своего друга с ящика, позволяя облокотиться на себя. Погода была ясная. Ровный холодный свет луны позволял идти, не спотыкаясь о кочки, черпая сапогами белый песок, который под этим светом был похож на снег. Ганс вдохнул свежий воздух полной грудью. Ему хотелось побыть на улице подольше. Сейчас всё казалось таким умиротворяющим и даже нереальным. Особенно на фоне всех этих беспокойных военных лет. Пока они шли до палатки, Дитер всё больше обмякал и уже буквально висел на нём. Ганс пнул его локтем, так как идти становилось всё затруднительнее. — Ты собрался спать прямо тут? Тогда я оставлю тебя в канаве, если не начнёшь перебирать ногами. Дитер только невнятно пробурчал на это, но всё же перестал так сильно облокачиваться на плечи друга. Они наконец дошли до палатки, и Ганс с тяжёлым вздохом сбросил товарища на его раскладушку. Дитер сразу заснул, как был, в куртке, брюках и ботинках. Ганс присел на свою постель. Его тело стало наливаться тяжестью. Веки уже сами смыкались — хотелось просто лечь, даже не раздеваясь. Последние дни было некогда отдыхать. Точнее, даже когда такая возможность была, Ганс пренебрегал ей. Он всё же сделал над собой усилие, чтобы пойти умыться. Гауптман плохо спал, часто просыпался, но в этот раз он сразу провалился в желанные объятия Морфея. То, чего, казалось, не испытывал уже очень давно. Утром Дитера разбудил громко играющий патефон. Он натужно завывал мелодию то ли из Бетховена, то ли из Шуберта. Дитер был далёк от классической музыки, и не разбирался от слова совсем. Голова теперь ещё и предательски гудела после вечерних посиделок. В палатку вошёл Ганс. Он принёс в крышке котелка яичницу, два ломтя хлеба, и поставил это всё на табурет перед Дитером. — Я вижу, вчерашнее заседание прошло успешно. Как обычно, точнее. Дитер на это только мотнул головой, продолжая рассматривать то, что ему принесли. — Я сделал бы тебе устрицу прерий, но тут не из чего, — пожал плечами Ганс, но теперь глядя на Дитера с сочувствием. — Доброго утра… Выключи, пожалуйста, уже свою шарманку. И без этого в голове гудит. Дитер на минуту замолчал, и после с зевком добавил: — Подай лучше воды. Во рту пересохло, будто я вчера ел песок. — Приходи уже в себя. После получения свежих инструкций из штаба, Лангкайт велел явится для проведения рекогносцировки. Ганс подал Дитеру флягу и вышел из палатки, предварительно, всё же убрав патефон. Дитер остался наедине со своим звоном в ушах. Ему очень не хотелось идти куда-либо сейчас. Хотелось думать, что это всё просто из тех странных снов, незадолго перед пробуждением, которые кажутся очень реальными, но стоит открыть глаза, как уже ничего не помнишь. Только на этом собрании до Дитера начало доходить, что он действительно не узнавал больше половины лиц офицерского состава. На вчерашнем вечере, хоть и было пару новичков, но все остальные были хорошо знакомы ему. Теперь обновилась даже часть отделения управления батальоном. Дитер понимал, что та же ситуация с составом касалась не только их батальона, но и всего тридцать шестого танкового полка. Оберлейтенанту было приятнее находиться в неведении своего отпуска, и возвращаться из него теперь не хотелось категорически. Дитер уже не надеялся, что сможет встретиться с кем-то из экипажа, который был под его управлением до ранения. От этих мыслей его отвлек Ганс: — Майор назначил тебя командиром второго взвода моей роты, оберлейтенант Эггер. Ганс отчеканил слова холодно и даже властно. Дитеру всегда становилось некомфортно, когда его друг переходил на этот формальный тон. — Так точно, господин гауптманн! Ганс провел Дитера до его нового танка и экипажа. Несмотря на не самые радужные ожидания, из старичков остался водитель Кришнер. Он сразу подскочил к своему командиру, чтобы пожать руку. Дитер тоже был рад видеть простоватое лицо крестьянина Кришнера. Худощавый парень, незнакомый Эггеру, старательно выводил на башне эмблему дивизии. — Рука у тебя, смотрю, набита, — окликнул его Дитер. Парень повернулся на голос и поздоровался, но, опомнившись, представился по форме: — Гефрайтер Зигфрид Ройтер! А вы, получается, господин оберлейтенант Эггер? — Так точно, но можно и по имени. Формальный тон оставь для нашего командира роты. Парень улыбнулся в ответ и продолжил свою работу. — Слушай, а ты вообще знаешь, что это значит? Ну, эмблема, — спросил его Дитер. — Это такая проверка? Вроде, это древнегерманская руна одал, — неуверенно произнес Зигфрид. — О, спасибо. Я, если честно, забыл, что это такое. Кажется меня не было, когда выбирали эмблему для дивизии. Ну или это я тоже успел забыть, — рассмеялся Дитер в ответ. Оставшиеся полдня Эггер помогал экипажу приводить танка в боевую готовность. Это была одна из тех новеньких машин, прибывших накануне. До этого Дитеру приходилось командовать средним танком с трех и семи сантиметровым орудием. Новый же был тяжёлым, с пушкой, называемой в солдатском лексиконе «окурком». Вечером стояла духота, такая, будто воздух не двигался вовсе, и всё загустело в нём, как в пудинге. — Здесь как в духовке, — пробурчал Дитер себе под нос, заходя в палатку. — Ты просто отвык от местного климата, пока строил глаза девушкам из Красного креста. Ганс, очевидно, шутил, но голос его звучал сухо. — Ха! Я думал, что ты опять где-то носишься, как ужаленный, и тебя не поймать даже на пару слов. Дитер действительно не ожидал, что Ганс будет в палатке. Хотя, справедливости ради, он не прохлаждался, а опять сидел над картами и отчётами, почти утыкаясь носом в стол. Дитер лёг на свою раскладушку, сладко потянувшись. — А ты что-то имеешь против, когда я строю глаза девушкам в госпитале? Я понимаю, тут с ними туго, и остаётся строить глаза только овцам или кобылам в обозе. Дитер притих, а после с усмешкой добавил: — Ну, или могу тебе строить, если ревнуешь к кобылам. Ганс не оторвался от своих карт, но Дитер услышал сдавленный смешок. — Ага! Я всё слышал, наконец-то ты засмеялся! Я думаю, рассмешить тебя должно быть на уровне десятого подвига Геракла. — А ты, значит, Геракл, который мало кушал геркулес и потому не вырос выше тумбочки? Теперь Ганс повернулся к Дитеру лицом. Несмотря на то, что гауптман сидел против света, было всё равно хорошо видно, что он улыбается. Дитер, повысив слегка тон, произнёс: – Чёрт возьми, мне на самом деле казалось, что я не видел тебя вечность. И, честно скажу, когда обсуждали новости с фронта, я боялся, как бы тебе тут не оторвало голову. Его голос слегка дрогнул на последних словах. Ганс растерялся от этого волнения друга. Иногда гауптман забывал, что за него могут волноваться. Но именно слова Дитера трогали особенно. — Лёгкой прогулкой это всё не назвать. Но у меня, наверное, жизней, как у кота, — ответил Ганс. — Ты слишком много работаешь. Какой из тебя кот?.. — Ну, хотя бы веду ночной образ жизни. Ганс усмехнулся слегка и улыбнулся натянуто. — Знаешь, отчасти мне не верится, что мы так далеко. Вроде, пока на поезде едешь, не замечаешь, что вся Европа так пролетела, — с этими словами Дитер достал из внутреннего кармана походную фляжку. Ганс молча протянул другу свою кружку, вздохнул и произнес: — Мы ещё недавно стояли с тобой на берегу Атлантического океана. Я запомнил только то, как там воняло гнилью. — Это просто водоросли, оставшиеся на берегу после отлива. Дитер принялся разливать содержимое фляжки. — Если так подумать, мы с тобой проехали через всю Европу. Конечно, географически Азия начинается за Уральскими горами, но мне всё больше кажется, что мы уже на самой границе Запада и Востока. Аборигены здесь — самые настоящие монгольские племена. — Настоящий тур с сафари, спонсируемый самим фюрером и ОКВ, — иронически брякнул Дитер. — Я бы предпочёл путешествовать в другой форме и, желательно, не на тяжёлой гусеничной технике. Ганс чокнулся с Дитером и залпом выпил содержимое кружки. – Я хотел сказать, — гауптман с облегчением выдохнул после выпитого, — что тут по-настоящему красиво. Тут суровый климат, это верно. Я всю жизнь видел только горы и лес. А здесь просто совсем по-другому. — Пока я отдыхал в роскошных условиях госпиталя, надеялся, что кампания к этому времени закончится, — Дитер театрально вздохнул. — Ты сам слышал, старик Гот решил сменить направление нового удара. Ближе к центру Сталинграда, так как выйти напрямую к посёлку Красноармейск чуть южнее не вышло. — Ну, я помню, что в газетах вопили, якобы мы овладеем Сталинградом ещё чуть ли не месяц назад. — В газетах много чего пишут. Ты же говорил, что не читаешь их, особенно про дела на фронте. Ганс теперь отвечал иронией на иронию. Он ещё раз глубоко выдохнул и добавил: — На самом деле, давай сменим тему. Мне пока хватило и тактики, и стратегии. – Поддерживаю. Я конечно не корпел тут над бумажками, и давно не спал в танке по два часа в сутки, но тему считаю не особо интересной. Дитер, хоть и приглушенно, но посмеялся. Он встал и, подойдя к Гансу, достал из бумажника фото молодой черноволосой девушки с двумя большими жемчужными сережками. – Эта девушка, Клара, настояла, чтобы вести со мной переписку. Она считает, что это очень романтично, хах! Кстати, говоря о девушках, я привез сувенир. Дитер начал копаться в своём чемодане. После извлёк сначала набор карточек с красотками во вполне однозначный позах, и за ним — конверт с именем Эрик Борхард, написанным от руки. Это была пластинка с записью известного джазмена. Глаза Ганса сразу загорелись интересом. Он забрал конверт из рук друга и так же молча подошёл к своему патефону, чтобы сполна оценить подарок. Звук саксофона был сиплым и заикающимся из-за царапин на пластинке. Дитер видел по лицу Ганса, как тот внимательно вслушивается в звуки, издаваемые патефоном, что друг был всё же очень впечатлён подарком. — Жалко, что саксофон никак не влезет в этот чемодан. Лучше бы я учился играть на кларнете или гобое, — сказал Дитер с ироничными нотками в голосе. — Спасибо. Да уж, я давно не слышал, как ты играешь, — сказал Ганс, отвлёкшись от музыки. Он нехотя убрал винил обратно в конверт и закрыл патефон. — Всё же, уже поздно. Я бы так и сидел, болтал с тобой всю ночь под аккомпанемент саксофона… Как до войны. Но сон это, наверное, второй по важности ресурс, после горячей еды. — И правильно. Тебе тем более лучше отдохнуть, а то ты уже похож на Носферату. Даже несмотря на то, что загорел. Дитер хлопнул своего друга по плечу, широко улыбаясь. У Ганса вместо ответа получилось только зевнуть. Дитер уснул сразу. Ганс понял это, потому как его друг сопел, уткнувшись носом в подушку. Этот монотонный, слегка свистящий звук и на самого Ганса действовал подобно усыпляющей мантре. Он провалился в сон, с давно уже забытым, как теперь казалось, ощущением безопасности.