II

Светало тут рано, и, стоило солнцу появиться, как воздух сразу начинал нагреваться. Дитер смотрел на карту местности. Всё, что на ней было, это пара маленьких деревень и цифры, обозначающие господствующие высоты. Пока что они стояли на исходной, укрывшись в овраге. Не успел растаять утренний туман, и в тех местах, куда солнце ещё не попало, было зябко. Дитеру хотелось вылезти и погреться в его лучах, как какой-то рептилии. — Ещё раз, мы выступаем в три часа по Берлинском времени. Прошу командиров сверить свои часы. Это был голос Ганса, теперь холодный и властный. Дитер отхлебнул кофе, посмотрев на светящийся в полумраке циферблат наручных часов. Ему очень хотелось рассказать очередную шутку, чтобы развеять это напряжённое ожидание, но нарушать радиоэфир было запрещено. Первыми разорвали утреннюю тишину своим рёвом заходившие на карусель штуки. Вдалеке раздались гулкие хлопки взрывов. Поле выглядело совершенно ровным как стол. Зацепиться взглядом можно было разве что за ряд тополей, высаженных вдоль просёлочной дороги. Местность, в полной мере отвечающая заумному понятию «танкодоступности». Тишина и открытость вызывали нарастающую тревогу. Ровный шум работы танкового мотора прервал сипловатый голос радиста, раздавшийся в наушниках. — В таком поле противник будет у нас как на ладони, им негде спрятаться Дитеру хотелось, чтобы всё так и было, но он уже прекрасно знал, как русские умеют маскировать свои позиции. — И мы тоже у них как на ладони. Лучше не отвлекаться от наблюдения. Дитеру казалось, что в ожидании боя прошла целая вечность. Он посмотрел на часы: прошло всего ничего, чуть более часа. В микрофоне раздался голос Ганса: — Позиции противника у хутора, прямо по дороге. Разведка докладывает, что там нет адекватной противотанковой обороны. Впереди показались небольшие холмики земли — верный признак свежевскопанных траншей или ячеек. — Позиции противника прямо, приготовьтесь, — произнес Дитер, вытирая пот со лба. Ему было душно вовсе не от жары, а от этого томительного ожидания. Танки, взрывая гусеницами красноватый суглинок, вели огонь на полном ходу. Раздался металлический треск советского пулемёта и глухие выстрелы противотанковых ружей. Самый первый танк на фланге Дитера резко остановился, повернулся на одной гусенице, подставив свой левый борт. Что-то блеснуло в самой крайней ячейке. О броню, с шипением и белым столбом огня, разбилась бутылка. Экипаж попытался покинуть подбитую машину — но из советских окопов ударила автоматная очередь, заставившая танкистов залечь подле своего танка. — Собаки! Зигги, дай осколочным по траншее справа, — скомандовал Дитер своему наводчику. Танки в первой линии уже утюжили крайние ячейки. Фигурки вражеских солдат то подскакивали, то снова падали в выбеленную солнцем стерню. Огонь, разгоревшийся от разбитой бутылки с коктейлем молотова, теперь перекинулся на самый крайний из домов небольшого села. — Обходим деревню с левого фланга, по обратном скату высоты, — прозвучал в наушниках всё такой же сдержанный голос Ганса. — Зачисткой тех, кто остался в окопах, займётся пехота. Теперь танки неслись по этой русской прерии на всём ходу. Дитер вылез из башни, осмотреться: по обе стороны, вздымая пыль, шли соседние машины, образовывая клин. Почти на бреющем, над ними пролетел мессершмит. За ним послышался нарастающей гул бомбардировочной эскадры. Дитер спустился вниз. — Фриц, где эта тряпка матадора? Заряжающий сначала недоуменно посмотрел на своего командира. — Да я про флаг. — Сейчас достану! Фриц кивнул, доставая из угла смятое красное знамя со свастикой. Дитера не покидали беспокойные мысли. Продвижение казалось слишком быстрым и лёгким. Нужно было бы радоваться, но на планёрке неоднократно звучали слова про мощную оборону русских. Сейчас же танковые клинья прошли через линию фронта, как раскаленный нож входит в масло. Сопротивление, встречаемое по пути, казалось незначительным. Это были отдельные кучки советских бойцов, пытающиеся беспорядочно отступать. Они даже не всегда давали бой, понимая, что им нечего противопоставить танкам и мотопехоте. Время давно перевалило за полдень, но из-за жары и напряжения есть совершенно не хотелось, только пить. Они остановились в очередном небольшом хуторе. По обочине дороги стояло несколько пустых советских тягачей и грузовых машин. Было видно, что недавно здесь прошли части противника, но теперь все будто вымерло — только ветер метал по широкой пыльной улице перекати-поле. Дитер сел на краешек башенки, оглядываясь по сторонам. У колодца в центре улицы уже толпилось множество народу. Солдаты с фляжками и канистрами ждали, пока настанет их очередь набирать воду. — Эй, Зигги, пойди до колодца за водой. Это лишним точно не будет, — как всегда, с усмешкой сказал Дитер сидящему в тени под танком наводчику. Парень вскоре вернулся, но с пустыми флягами. — Вот гадство, воды нет, всё вычерпали! Дитер выругался. Это была нередкая ситуация. Вода тут была ценным ресурсом. Часто её вычерпывали, почти досуха, отступающие советские солдаты. И даже та вода, что оставалась, была солоноватая, не утоляющая жажды. Ганс разглядывал карту после совещания с другими офицерами батальона. Его раздумья прервал знакомый голос друга. — Мне интересно, когда я смогу застать тебя за каким-то другим занятием, кроме гипнотизирования бумаги! Дитер подошёл и склонился над плечом Ганса. Тот отхлебнул чай из кружки и, не сводя глаз с карты, произнёс: — Мы должны выйти к рубежу у реки тут, где эта деревня — Тебек, тбек… у меня язык в трубочку сворачивается, чтобы это прочитать. Дитер силился понять название под точкой, в которую Ганс указывал карандашом. В небе снова раздался гул самолётов, летящих в сторону фронта. Ганс посмотрел на свои часы. — Да, всё правильно… Монотонно сказав это, он поднялся со складного стула и потянулся. — Ну, значит, по машинам, — не дожидаясь команды, ответил Дитер. Танки шли на полном ходу, вздымая тучи красноватой пыли. Горизонт растворялся в жарком августовском мареве. Впереди показался ряд высоток, на которых закрепился противник. Дитер надеялся, что авиация и артиллерия уже серьёзно потрепали порядки врага. За высотами должна была находиться та деревня с невыговариваемым названием. Дитер пока старался думать только о деле. Это позволяло не отвлекаться и не забивать голову лишними, лирическими мыслями. Эггер переключил клавишу переговорного устройства в нужный режим и, плотнее прижав к шее горловые микрофоны, произнёс: — Взвод, на восемь часов находятся арьергардные позиции противника. Будто в ответ Дитеру, впереди «заговорил» советский пулемет. По первой показалось, будто у русских нет средств для отражения атаки. Но взятие нахрапом оказалось слишком опрометчивым. Звуки монотонной работы моторов и хлопки ружейных выстрелов заглушил раскатистый артиллерийский залп со стороны балки у края кукурузного поля. Дитер наблюдал в бинокль, чуть высунувшись из люка, то направление, откуда прогремели выстрелы. Он крепче сжимал руки на бакелите, всё силясь разглядеть происходившее там. Но единственное, что оберлейтенант пока мог, это слышать шум завязывающегося в балке боя. Небо снова прорезал тревожный вой сирен юнкерсов. Дитер выдохнул. Артиллерийских залпов становилось всё меньше, пока они не стихли окончательно. — Эггер, вы со своим взводом обходите батарею справа. Дитер услышал в наушниках знакомый голос Ганса. Тот звучал спокойно и хладнокровно, что вселяло уверенность и в самого оберлейтенанта. На перерез взводу Дитера выскочили два советских грузовика. Они спешно пытались покинуть место боя. Но далеко им уехать было не суждено — ведущий впереди танк дал очередь из пулемёта. Первый грузовик резко остановился. Картина теперь напоминала игру, но какую-то страшную и сюрреалистичную. Вторая машина попыталась развернуться в сторону ближайшей балки, но вспыхнула столбом пламени, уничтоженная выстрелом другого танка. Становилось понятно, что положение советских солдат совершенно безвыходно. Танки теперь достигли самих окопов. Машина Шнеллера одной из первых оказалась перед траншеей и, перемахнув через неё, устремилась к деревне. Стоило Дитеру подумать, что это рисковый трюк, как танк молодого лейтенанта резко встал, и по его корпусу поползла огненная змейка. Из открывшегося люка башни выбралась фигурка в тёмной форме. По ней раздалась автоматная очередь. Лейтенант неестественно выгнулся и свалился на корпус своего танка. Дитер не успел осознать случившегося, как в наушниках раздался голос Ганса: — Давите окопы, проутюжьте их. Дитер хорошо помнил, что советские солдаты дожидались, пока танк проходил над окопом, после чего били из противотанковых ружей в более уязвимую корму. Самым эффективным способом борьбы - было зарыть защитников в их же окопах. Уже начинало темнеть, когда бой был окончен. Слева и справа всё ещё были слышны выстрелы и шум заходящих на очередное кольцо карусели штук. Дитер стоял у своего танка, сжимая в руках автомат. Он разглядывал одну из тех двух советских машин. На её борту красной краской был нарисован крест. В кузове лежало несколько тел. Это были раненые, которых пытались увезти с поля боя. Дитер закурил — он понял, что не курил уже давно. Было ощущение, что с утра прошёл от силы час. Мимо прошло несколько солдат мотопехоты; они вели взятых в плен советских солдат. Среди пленных были женщины. Дитеру стало не по себе, глядя на них. Он сам не понимал, от чего, от осознания участи пленниц, или от их безучастного вида. Вскоре подъехала штабная машина. Дитер подошёл, как он думал, на ещё одно собрание для офицеров. Но на этот раз речь шла не о решении тактических вопросов. Конвоир вывел несколько человек пленных. Они были одеты в форму советских офицеров; некоторые из них были ранены. В центре группы русских стоял человек с тремя прямоугольными знаками на петлицах. Собравшиеся разглядывали советских командиров, как диковинных зверей. Человек с погонами армейского чиновника принялся что-то спрашивать у пленных на русском, которого Дитер не знал. Диалог явно не шёл. Прибывший командир батальона закурил, постукивая пальцами по раскладному столу. Некоторых из русских подводили к нему, после чего майор тыкал точки на оперативной карте и допрашивал их через переводчика. Дитер слышал только обрывки фраз. Речь шла не просто о пленных, а о целом штабе врага, и допрос мог затянуться дольше обычного. Дитер не стал дожидаться окончания и направился к краю деревни, туда, где ещё пару часов назад был самый жаркий участок боя. Сам посёлок казался вымершим, заметаемый, как и многие другие селения, пылью. Дитер пока не мог сосредоточиться на какой-то из своих мыслей. Ему всегда после боя было сложно собраться, процессы в голове не хотели подчиняться. Через эту пелену порвалась только мысль о произошедшем со Шнеллером. Дитер подошёл к танку молодого лейтенанта. Ремонтная бригада уже успела отбуксировать машину в сторону. «Танк ещё можно на ход поставить, недельку, максимум, на работу», — думал про себя Дитер. Обойдя технику, он увидел, как под плетнём похоронщики укладывали тела и накрывали их куском брезента. Мимо погибших с блокнотом проходил штабс-фельдфебель. Он пересчитывал трупы так, будто это было вещевое имущество роты. Дитер закурил, даже не потому, что сильно хотелось, или он был впечатлён увиденным, а чтобы перебить сладковатый запах мертвечины. Хоть и прошло совсем немного времени, но из-за царившей жары трупный смрад ощущался отчётливо, смешивающийся с таким же душным запахом полыни. Дитер вернулся к своему танку. Экипаж расположился на земле перед машиной. Они уже доедали свои порции постной перловки с луком. — Мы и на вас, конечно же, взяли. Ещё вот кофе, свежий, пока не остыл, — обратился к командиру Кришнер. Дитеру не очень хотелось есть. Каша становилась в горле комом. Ему всё ещё казалось, что он ощущает этот противный сладковатый запах и привкус гнили. — Оберлейтент Эггер, подойдите. Дитер поёжился. Голос Ганса отвлёк его от размышлений. Такое обращение значило, что тот пришел обсудить вопросы рабочего толка. Дитер подошёл к гауптману, козырнув излишне артистично. — Ты бы ещё вскинул руку в партийном салюте. — В следующий раз вскину обе руки. Ганс ухмыльнулся уголком рта. — Только не перепутай, и не вскидывай руки перед русскими. Дитер выдохнул. Ему показалось, что он смог разрядить тон предстоящего диалога; но Ганс ответил так же властно, как придирчивый школьный учитель. — Ты ушёл как раз перед офицерским собранием. Я даже не успел окликнуть тебя, — в его голосе слышалось некоторое раздражение. — Пора уже вернуться из отпуска и не изображать дурачка. — Ты знаешь, я его не изображаю Дитер отвечал с иронией, пытаясь скрыть свое недовольство — тем, что лучший друг отчитывал его, как нашкодившего ребёнка. Собрание затянулось. Полученной от пленных информации было немало. Как и той, которая поступала от штаба и от разведывательных соединений. Дитеру казалось, что это обсуждение было тяжелее, чем бои, которые они вели днём. В голове гудело, и усталость, заглушаемая всплеском адреналина, начала брать своё. У танка оберлейтенанта стоял колокольчик палатки. Экипаж уже успел приготовить спальное место. Дитер засыпал; проваливаясь всё глубже в сон, ему казалось, что он до сих пор едет по степи на танке. По степи, которая не заканчивается, и в которой больше ничего и никого нет. *** Ганс быстрым шагом шёл к своему танку. Последние несколько часов он провел на очередном совещании майора. Ситуация теперь была такова: русские поняли, что очень близки к окружению и ночью начали отход. Отдельные группки и целые пехотные полки теперь отступали, стараясь спрятаться в тени глубоких оврагов. Ганс вспомнил сцены на охоте у барона фон Керфеса, куда гауптмана часто приглашал старый друг его матери — Фердинанд. Барон желал собравшимся удачной охоты, после чего, по своему обыкновению, отпивал из фляжки бальзам с видом блаженного удовольствия. Эта же фраза прозвучала и из уст майора Лангкайта, почти с той же напутственной интонацией. Теперь танкисты это охотники, а пехота на бронетранспортерах — охотничьи псы. Моторизованные части гнали, как свора гончих загоняет оленя, отступающего противника. Ему, как будто с издевкой, оставляли единственный путь. Ганс внимательно оглядел пространство перед собой. В глаза било яркое утреннее зарево. Солнце издевательски нависало прямо на уровне взгляда. Танки стояли в своей импровизированной маскировке, ожидающие ничего не подозревающую добычу. В наушниках раздался голос командира группы разведки. — Русские пытаются прорваться по линии оврагов, чуть севернее V-квадрата. Разведчики почти полночи преследовали отступающего врага, выслеживая, подобно натасканным ищейкам. Ганс посмотрел на карту, разложенную на коленях. Речь шла о его участке, хотя гауптман и так не сомневался, что позиция была выбрана им верно. Ганс вылез из люка, ещё раз просмотрев окрестности в бинокль. — Мы их видим… — прозвучали в наушниках слова командира третьего взвода, лейтенанта Зейделя. Охота теперь по-настоящему начиналась. Вскоре раздались хлопки винтовочных выстрелов. Пехота вступила в бой. Русские начали рассыпаться на группки. Танки и бронетранспортеры теперь рыскали по полю, искали эти разбежавшиеся во все стороны кучки советских бойцов. Ганс сидел на краю командирской башенки, крепко сжимая в руке пистолет. Он, слегка жмурясь, вглядывался в раскинувшуюся до горизонта степь. Из-за ближайшего бугра, почти под самые гусеницы танка, выскочил человек. Он был в фуражке и портупее через плечо, что выдавало в нем советского офицера. Он опешил, услышав в свой адрес: «Сдавайся!» — на русском, с ярко выраженным немецким акцентом. Вместо того, чтобы поднять руки, он резким движением выхватил из-за пояса пистолет. Тут же раздался выстрел, и русский упал навзничь. Ганс оказался быстрее на долю секунды. Сзади, его окликнул знакомый голос, слегка навеселе: — Ты, Гензель, теперь самая быстрая рука на Диком Западе! Ганс, даже не поворачиваясь, продолжая вглядываться в покрытые ковылем холмы, ответил: — На диком Востоке, тогда уж. Пленные, сбившиеся в кучку, опасливо озирались по сторонам. У них тяжело вздымалась грудь; ноздрями они жадно глотали раскалённый степной воздух. Позади плёлся один, все ещё одетый в советскую форму, но уже без звёзд, и с белой повязкой на рукаве. «Добровольный помощник», или же — хиви. Когда Дитер прошёл мимо, хиви приосанился. Но, убедившись, что оберлейтеанта он совершенно не интересует, снова сгорбился и опасливо осмотрелся. Дитер старался не смотреть и не думать о пленных и, тем более, о тех условиях, в которых им приходилось быть. Он все больше убеждался в правильности мысли, что чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Дитер неоднократно повторял это и Гансу, наблюдая, как тот, в очередной раз, засиживается допоздна. Эггер как раз искал гауптмана. Ганс стоял в тени длинной стены колхозного коровника, вдоль которого были сложены русские винтовки, автоматы, пулеметы и противотанковые ружья. Это были трофеи последних боев. Ганс вертел в руках советский пистолет, который показался Дитеру похожим на Браунинг. Гауптман взвёл курок и выстрелил по старой деревяшке изображающей мишень, стоявшей в нескольких метрах впереди. После небольшой паузы, он отстрелял оставшийся магазин. Ганс положил советский «Браунинг» в общую кучу, и достал уже свой Вальтер. — Меня поражает, как ты, столько сидя над документами, ещё не посадил себе зрение. Я вот, вроде, вижу хорошо, но каждый раз попадаю только в молоко. Руки потеют! Дитер сказал это Гансу под руку. Гауптман дёрнул плечом; на этот раз пуля попала в землю перед деревяшкой, подняв пыльный фонтанчик. Ганс тяжело вздохнул. — Знаешь, дело не в точности и не в остроте зрения. Тебе не надо, как на стрельбище, стоять и выцеливать, это даже вредно. Гауптман говорил это отстраненно, не глядя меняя магазин своего Вальтера. — Нет времени на прицеливание. Точнее, оно есть только на полигоне, в идеальных условиях, когда тебе нужна десяточка. Я читал про одного белого человека, который решил соревноваться в точности стрельбы из лука с индейцем. Белый хотел проверить навыки стрельбы аборигена. Индеец не смог ни разу попасть по стоящей мишени, но при этом запросто попадал в бегущего зайца за двадцать метров. Ганс выдержал паузу, казавшуюся слишком длинной. — К чему я всё это... Упреждение, плавность спуска. — Ладно, ладно, кое-что из теории я пока не забыл, — Дитер прервал Ганса на полуслове, попутно роясь рукой в глубоком кармане брюк. — Если ты собрался закурить, то знаешь, лучше делай это подальше от меня. Ганс был прав, Дитер извлёк из кармана портсигар и зажигалку. — На фоне всего, на что мы должны были насмотреться, пока идёт война, тебя беспокоит только то, что возле тебя курят? Эггер поднес зажигалку к сигарете в зубах, сделав это демонстративно. — Нет, но я хотя бы могу сказать курящему, чтобы он отошёл, или отойти самому. Дитер пожал плечами. Ганс всегда был сложен в общении, но сейчас будто хотел казаться ещё более отстраненным. Эггер надеялся, что это все просто из-за усталости, а почти машинная холодность друга — только следствие естественной реакции организма. В небе раздался нарастающий гул самолетного двигателя. Оба офицера подняли головы, силясь разглядеть силуэт приближающегося одинокого самолета. Немецкая авиация господствовала в небе, но незваный гость вызывал еле уловимое напряжение. Самолёт шел совсем низко. Казавшаяся бесконечно долгой, пауза была прервана свистом последовавшего ракетного залпа. Ганс и Дитер инстинктивно упали на землю. Ракеты ушли чуть выше центра колхоза, в котором стояли немецкие танки. Вслед разворачивающемуся самолёту затараторил зенитный пулемет. Ганс вышел из оцепенения раньше товарища. Он рывком преодолел небольшую площадь до тента, под которым стояла радиостанция. Гауптман попытался связаться с зенитными наблюдателями люфтваффе. Пулемет, похоже, не нанес хоть сколько-то значимого урона самолёту. Дитер не решился подняться; он ожидал, что противник пойдет на второй круг. Оберлейтенант вспомнил, что уже несколько раз был под подобной атакой с воздуха. Эггер видел один из таких самолётов, оставшийся стоять на земле среди разбитой полосы. Он был большим, припавшим на одно из своих широких крыльев, с выделяющейся на фоне силуэта горбом-кабиной. Второй атаки не последовало. Дитер поднялся отряхивая пыль и прилипшую к форме сухую траву. «И только ради этого мне пришлось выкинуть только начатую сигарету, хорошо, что сигары у меня кончились раньше» — думал он. Дитер достал следующую, курить хотелось ещё сильнее. От земли поднимались горячие потоки ветра, они обжигали лицо. Ко всему этому добавлялась пыль, перемолотая в мелкую фракцию гусеницами техники. Частички оседали на коже и внутри горла, постоянно хотелось прокашляться, но получалось сплюнуть только вязкую, как клей, слюну. Дитер спустился внутрь своего танка, но, хоть там и не было пыли, там стояла удушающая жара. По броне раздался стук, такой, как обычно, стучат в дверь. Дитер вылез из бокового башенного люка. Перед ним стоял Ганс, замотанный по нос в платок, и в защитных очках. Он был в форменной рубашке вместо кителя. Дитер узнал своего друга только благодаря часам с чёрным циферблатом. На массивном, для запястья Ганса, браслете. — Меня своим присутствием теперь удостоил сам Лоуренс Аравийский? Дитер говорил в своей привычной саркастичной манере. Ганс снял платок, который хоть и защищал от пыли, но мешал говорить. Он глубоко вздохнул. — Нашим соседям удалось образовать небольшой плацдарм на другом берегу реки. Завтра утром планируется наступление по его расширению. — Как хорошо, что у меня есть целый личный гауптман, чтобы приносить актуальные сводки. Ганс посмотрел все так же серьёзно и уставши на друга, снова тяжело вздохнул. — Вернись уже из Страны чудес. Твой оптимизм, конечно, лучше уныния, но я хотел бы видеть твое участие и как солдата. — Ганзель, ты меня знаешь, я не умею разговаривать без шуток. Мой старый друг говорил, что смех это лучшее лекарство… Пока не умер, конечно. — Я надеюсь, он умер не от смеха? Дитер резко переменился в лице, опустив взгляд вниз. — Наверное, лучше бы от смеха. Ночь прошла спокойно, но Дитеру все равно не спалось. Он не мог найти для себя ответа, почему теперь будто все менее понимает своего лучшего друга. Ганс всегда был серьёзен и собран, но при Дитере становился мягче и разговорчивее. Оставлял на время свое соответствие истинно немецкому ордунунгу. Дитера теперь пугало не только то, что Ганс может погибнуть, а то, что его друг окончательно превратится в того самого «настоящего» немца. Стоило Дитеру провалиться в сон, как раздался громкий и раскатистый грохот, отдающий волной вибрации по земле. Эггеру на мгновение показалось, что это гром, что на улице идёт дождь, но землю сотряс второй взрыв. Дитер выскочил из-под своего танка. Остальные тоже были не на шутку встревожены. Раскаты были не тут, но достаточно близко, чтобы опасаться. Над головой Эггера пронеслась большая чёрная тень. Она двигалась, не издавая ни звука, и больше напоминала птицу Рух из сказок Шахерезады. Но, как и положено птице, приносящей бурю, последовал третий взрыв, теперь уже в опасной близости от танков. Дитер упал на землю, его осыпало поднявшейся пылью. В это мгновение вспышка света прорезала ночное небо, вслед делающей второй заход «птице». «Ну, наконец пулеметчики проснулись. Или они ждали, пока бомба упадёт им на головы?» — думал про себя Дитер. Ему захотелось курить, как и всегда в таких ситуациях. Эггер услышал у себя над головой ровный стук, похожий на тот, который, издает старая швейная машинка. Судя по звуку, самолёт сделал полукруг и стал отдаляться. В темноте не было понятно, удалось ли нанести визитеру ущерб, или он просто решил не рисковать. Дитер решил, что уже не важно. Он сел там же на песок и закурил. До него донесся знакомый голос, Эггер посмотрел в сторону источника. У большого штабного автобуса, уставленного радиоаппаратурой, стоял Ганс. Он, все более повышая тон, говорил с человеком в серо-синей форме люфтваффе. До Дитера доносились только короткие обрывки фраз, но вникать ему уже не хотелось. Эггер почувствовал как его накрывает нарастающая усталость. Будто у организма сработал защитный рефлекс, считающий, что сон действительно решит все проблемы. Дитер продолжал слышать только гулкие хлопки взрывов где-то на краю своего уставшего сознания. *** Новый день начинался так же, как предыдущий. Ганс всматривался в горизонт. Глаза уже начали болеть от яркого солнечного света. Казалось. Воздух не шевелился и был совершенно прозрачными. Гауптман опустил глаза на карту. Советские войска отошли к рубежу, который должен был быть как раз за линией горизонта, за высотами впереди. Ганс прокручивал в голове слова приказа из штаба корпуса. «При поддержке люфтваффе, расширить плацдарм на реке… Пробиться к ветке ж/д восточнее…» Над головой раздался ровный дребезжащий звук. Самолёты прошли дальше в сторону того места, куда соседская танковая дивизия уже успела пробиться к рубежу на реке Ч. Вдалеке сверкнула кромка воды. Ганс готов был уже думать, что это просто мираж. Земля перед крайним танком вздыбилась, за одним последовал еще выстрел. Если первый был скорее пристрелочным, то следующий достиг цели — танк второго взвода вспыхнул, из люка взметнулся столб пламени. Мощность и дальность огня не соответствовала обычным русским противотанковым пушками. Ганс понял, что стреляли с противоположного берега злосчастной речки. — Останови машину в ложбине на восемь часов, — скомандовал он водителю, после чего, опомнившись, переключил свой микрофон в режим передачи. — Второй взвод, уходите по обратному скату высоты по левую сторону. Ганс вылез из танка, схватив массивный бинокль, и, пригибаясь, пробежал к вершине холма, откуда была возможность оценить обстановку. Гауптман всматривался в противоположный берег. Там, посреди капониров, в их сторону смотрели стволы советских восьмидесяти пяти миллиметровых зенитных пушек. Теперь, эти внушительные, почти не уступающие немецким восемь-восемь орудия, были поставлены на прямую наводку. Ганс вернулся к своему танку. Радист сообщил, что пришёл приказ из штаба о перегруппировке. «Как раз вовремя», — подумал просебя гауптман. Он оглядел поле - подбитыми остались стоять три его танка. Пока они разворачивались, стараясь остаться незамеченными, напротив Ганса остановился бронеавтомобиль с длинной поручневой антенной, торчащей, как гребень динозавра. Из машины показалось запыленное до черноты лицо связного. — Пришёл приказ, что мы пройдём через переправу соседней дивизии. Ганс вздохнул. — Хорошо. Соседи действительно добились, казалось, большего успеха. На поле перед переправой, образованной у брода, стояло несколько разбитых советских танков. Некоторые из них были вкопаны в землю по башни, изображая импровизированные огневые точки. Ганса окликнул Дитер. Гауптман не видел друга с вечера. Тот сидел в тени своего танка, сжимая сигарету, неестественно оттопыривая средний палец. Подойдя ближе, Ганс увидел, что у Дитера отсутствует пластина ногтя. — Ты бы лучше шёл к лазарету и обработал палец. — Ну до свадьбы заживёт, или как на собаке, — мотнул головой оберлейтенант и усмехнулся. Ганс присел рядом на танковый каток. Теперь они оба смотрели на ещё дымящийся советский танк и то, как дотлевают бандажи на его гусеницах, источая душный запах горелой резины. — Нас с того берега обстрелял советский тяжёлый танк. Мой водитель стал маневрировать, а мне прищемило палец, — Дитер проговорил это, как всегда, нарочито легко. — Я потерял за это утро три экипажа, Борхарда, Курта и Рихтера. Дитер замолчал на минуту, после чего достал из внутреннего кармана стеклянную фляжку, больше похожую на флакон от одеколона. — Я думал, что разбил её сегодня, а вот нет Дитер протянул фляжку другу. — Мне, если честно, тут пить хочется только простой воды. — Ну не хочешь, как хочешь, — пожал плечами Дитер. Двое солдат провели мимо колонну пленных русских. В конце тащился, подволакивая ногу, моложавый, с гладко выбритой головой парень. Он опирался на девушку в гимнастерке сильно ей не по размеру. Раненый споткнулся и упал, у спутницы не было сил, чтобы удержать его. Один из конвоиров подошёл, схватил парня за ворот и поднял с земли. Но пленный снова не удержался на ногах. Раненый всхлипнул и попытался что-то сказать — но у него получилось только шевелить губами. Конвоир резким движением вогнал штык винтовки в грудь упавшего. Русский попытался отмахнуться, но ему едва хватало сил поднять руку. Девушка рывком подалась вперёд, она издала надрывный истеричный вой. По её щекам текли слезы, оставляя следы на запыленном лице. Дитеру стало не по себе от этой картины. Надрывный плач девушки вывел его окончательно из себя. — Да вот вам он дался. Эггер поднял девушку за локоть и передал двум другим русским. Он посмотрел на Ганса; его друг так и не вмешался в произошедшее. Эггер не первый раз уже видел пленных, но каждый раз не мог отделаться от противного чувства, где-то в душе — того, что, наверное, можно было назвать муками совести. — Он и так не выжил бы, чем я тут мог помочь, — отрезал Ганс, будто предугадывая, о чем хотел спросить Дитер. — Мне так же неприятно на все это смотреть, как и тебе. Я вот вообще не хочу видеть человеческие смерти. И тем более если это смерти моих людей, тех за кого я отвечаю. Эти слова Ганса звучали для Дитера скорее надменно и издевательски, пускай в них даже и была своя, жестокая, с точки зрения торжества гуманизма, логика. Эггер помнил их старые беседы, и что друг неоднократно спускался в дебри своеобразной праведности. Ситуация же теперь напоминала некий абсурд. Дитер промолчал, отводя взгляд от трупа. — Тут намечается цирк с конями. И кони даже не метафора. — Да, меня уже ввели в курс дела. Ганс наконец поднялся и подошел к Дитеру. — Наш глубокоуважаемый генерал Хайм времени зря не терял и решил, что одной танковой дивизии ему мало, — произнес Дитер с легкой усмешкой, будто эпизода с пленными вовсе и не было. Под тент, дававший такую желанную в этих краях тень, зашел незнакомый Гансу офицер. У него были погоны гауптмана, но вместо характерного розового канта их обрамляла золотой. Визитер снял солнцезащитные очки и осмотрел собравшихся. — Доброго дня, господа, кто здесь старший по званию? Ганс встал со своего места и протянул руку вошедшему. — Гауптман фон Ридель, — представился офицер. Он крепко сжал руку Ганса и натянуто улыбнулся, после чего быстрым движением достал из кармана тонкую сигарету и мундштук. Сидевший рядом Дитер протянул ему зажигалку. Эггер еще раз осмотрел офицера другой дивизии. Вид его был холеный и даже щегольский, насколько это позволяли условия фронта. На фоне черного сукна форменной куртки, выделялся, своей рыжей кожей, широкий ремень, с витой прошивкой и отливающей латунью пряжкой. Это был советский офицерский пояс. Никого из собравшихся это не удивляло, как и не интересовало, был ли трофей снят с трупа, или же забран у пленного. Ридель, раскуривая сигарету, провел рукой по волосам, после чего произнес: — Вы сами уже знаете, какая обстановка сложилась на переправе. Я даже готов позавидовать наглости генерала Хайма. Вопрос уже, благо, улажен. — В таком случае, по какому поводу вы тут? — спросил Ганс с некоторым напряжением в голосе. — Завтра утром мы выступаем вместе, надеюсь на достойную поддержку огнём от вас. Иван хорошо укрепился, наши панцергенадеры вчера дальше продвинуться не смогли. — Ну, барьер оказался высоковат? Дитер влез в разговор, как он это всегда умел. Под навесом раздался хохот. Ридель тоже слегка усмехнулся, присаживаясь на свободное место у раскладного столика. На нем лежали папки, карта, канцелярия, крышки котелков и кружки собравшихся. Дитер достал свою фляжку и, налив из нее в походную стопку, протянул её Риделю. — Тогда за завтрашние успехи, господа, — произнес гауптман. Собравшиеся подняли свои кружки, выражая свою солидарность с тостом. — Разведка докладывала, что на той стороне у Иванов оборонительный рубеж. Скорее всего, их оборона посыпется, как бывало и до того. — Да, как она посыпалась южнее у железнодорожного разъезда, — ответил Ганс с иронией в голосе. Ридель сделал демонстративный пас рукой, как будто отмахиваясь от воображаемый мухи. — Я имею в виду, как было у Воронежа. Наше появление у стен города застало русских врасплох. Пленные сообщали; их командиры были уверены, что все переправы через Дон взорваны. Ридель выдержал паузу. — Что ж, наверное, вам так везёт, или не везёт, с железнодорожными разъездами. Дитер заметил напряжение Ганса. Тот был не рад визитеру, и возникало ощущение, что Ридель тоже это видел. — Завтра мы идём в бой вместе, зачем разводить такую демагогию на пустом месте. Дитер влез в разговор, намереваясь разрядить обстановку. Ему становилось все более душно от реакции обоих гауптманов. Эггер подлил ещё ликеру в кружку Риделя и Ганса. Содержимое фляжки Дитера быстро иссякло, и в ход пошёл отдающий спиртом, тёплый шнапс. — Знаете, в сорок первом году мы продвигались вдоль болот у реки Припять. Туда бежало много местных и того, что осталось от русских дивизий. Вместе с нами шли эти мажоры из людей Фегеляйна. Сражаться они умели только со стариками, женщинами и детьми. Ридель отхлебнул из своего стакана, и будто бы задумался. — СС только с таким контингентом и умеют воевать, или красиво ходить на параде, — отозвался Ганс с презрительной интонацией. — Нам в тех краях пришлось вступить в бой с русской кавалерией. И я бы предпочёл повторить такую встречу теперь, только за танковой броней. Ну а после мы немного отыгрались на взятых в плен. Дитер ожидал, что Ридель скажет: люди Фегеляйна учинили расправы, хотя очевидно, это тоже было так. Откровение гауптмана этим откровением и не являлось, так как жестокость превратилась во что-то совершенно обыденное на Востоке. Такое же обыденное, как этот разговор.