IV

Ганс слегка поежился от дуновения ветра. Он накинул свою форменную куртку — погода начинала портиться на пороге осени. Гауптман ещё раз огляделся, но теперь не с целью наблюдения за полем, а просто. По левую руку, в просветах деревьев, выросших по склонам оврага, проглядывал совсем маленький кусочек тёмной, свинцового цвета воды. Ганс надеялся, что наконец он видит ту самую Волги. Впереди местность становилась все более неровной, похожей на предгорье. Это выглядело уже значительно приятнее, привычнее, чем совершенно ровное пространство степи. Ганс знал, что их развернули на юг города, удалённый почти на сорок километров от центра, за который уже шли тяжёлые бои. Соседям было поручено установить связь и соединиться с частями шестой полевой армии; это было частью плана по взятию Сталинграда. Направление приказанное держать, дивизии Ганса было вспомогательным. Им поставили задачу прикрывать фланги основных сил корпуса, сейчас пробивающегося к Волге в районе одного из индустриальных кварталов. Ганс посмотрел в ту сторону; там поднимались столбы дыма и слышались отдалённые глухие хлопки артиллерийских залпов. Были ли это звуки боя, ему сложно было сказать. Справедливости ради, дым валил и с той стороны, куда были направлены танки гауптмана. Город горел, казалось, все время. Ночью зарево пожарищ подсвечивало небо так же ярко, как и луна. Только в отличие от ровного, холодного и безмятежного небесного светила, свет пожаров был мерцающим и тревожным. Танки перешли в атаку, поднявшись из небольшой ложбины к предместьям. Пейзаж был единообразным — маленькие деревянные домики выглядели одинаково. Они сливались в нечто неотличимое, и ещё тут их было очень много. Только на горизонте поднималось несколько многоэтажных домов. Они выделялись белыми стенами на фоне тёмной воды Волги, в которой отражалось мрачное, дождливое небо. Улицы были широкими, заметенными пылью; по их краям стояли покосившиеся телеграфные столбы. Иногда мелькали колонки для воды, давно разбитые. Казалось, что стояла мертвенная тишина. Не было слышно ни криков домашних животных, ни людской речи. Окна в некоторых домах были выбиты, в каких-то — просто наглухо закрыты ставнями. Все улицы казались совершенно одинаковыми, словно в проклятом лабиринте. Тишина ещё сильнее усиливала тревогу. Люди либо покинули свои дома, либо сидели теперь по подвалам и норам. У Ганса в горле стоял ком от крайне скверного предчувствия. Все это было ужасно подозрительно. Высокие заборы домов и каждый следующий поворот легко могли скрывать засаду. В кои-то веке гауптман чувствовал, что он поменялся с жертвой местами. Теперь ему навязывали правила боя, установленные противником. Танки наехали на едва заметные мины. Раздался глухой стук, несколько из них остановились. Танк впереди Ганса резко встал, и из его люков стремительно вырвались языки пламени, словно из газовой горелки. Сдетонировали боеприпасы, находящиеся в стойках. Машина тут же была охвачена смертельным огнем. Перед машиной Ганса раздался взрыв. Мина разорвалась совсем близко, но, благо, до того, как на неё успели наехать. Танк резко крутанулся, когда мехвод попытался поехать. — Черти бы побрали эти мины. Ганс выругался; от взрыва разорвало одну из гусениц. Водитель и заряжающий вылезли оценить ущерб. Других повреждений не было, но и замена траков гусеницы обещала занять время. Ганс сидел на крышке люка, когда к нему подъехал танк Дитера. — Вид у тебя уж совсем кислый, — сказал Эггер, но сейчас Гансу было не до шуток друга. — А я должен радоваться? Например, тому что я потерял людей?.. Там даже хоронить нечего! Голос гауптмана дрогнул, перейдя на последних словах в повышенный тон. — Я все видел и так. Просто если начну оплакивать каждого из сослуживцев, мне никаких телесных жидкостей не хватит. Вообще, я собирался отбуксировать твой танк назад. Ганс тяжело вздохнул в ответ. — Я понял. Просто сейчас отвечай мне по форме, как своему командиру, оберлейтенант Эггер. — Так точно, господин гауптман, — Дитер ответил сквозь зубы, выделив ироничной интонацией слово «господин». Ганс сделал вид, что не заметил этого зубоскальства. Сапёры прибыли только через час. Они двинулись через минное поле, тыкая землю щупами, к обеду сформировав два узких прохода через опасную зону. Танки пошли вдоль расчищенного пути, оставляя позади жертв мин. Ганс пересел в другую машину, оставив ее командира со своим экипажем. Они все еще были заняты ремонтом, а это могло затянуться до вечера. Очевидно, минное поле было прелюдией. Русские открыли хаотичный огонь по немецким тылам. Орудия стреляли из-за Волги, скорее, просто в направлении противника, чем с реальным знанием его расположения. Другое дело, что их огонь мог быть открывающим актом для излюбленного приема советского командования — контратаки. Ганс огляделся вокруг, но действие это казалось бессмысленным. У него было ощущение, что он делал это с закрытыми глазами. Мысли ускользали; вместо привычной сосредоточенности, через эмоциональный блокпост, на деле, прорывалось сомнение. Тревога играла на нервах свою расстроенную противную мелодию. Ганс закрыл глаза и выдохнул — четкость зрения вернулась. Улица заканчивалась на краю очередного поля, посреди которого проходила дорога. Вдоль нее тянулись телеграфные столбы с порванными проводами. В метрах пятистах впереди начинались еще улицы, застроенные точно такими же, как ранее, дощатыми и саманными домиками, спускающимся к Волге. Танки остановились; перед дорогой виднелись кучки красно-бурой земли. Машины выстроились в боевой порядок углом и пошли в атаку. Неожиданно земляные холмики ожили, вокруг загрохотало. В оборудованных стрелковых ячейках, за вывернутой наверх землёй, сидели русские. Танки открыли огонь из пулеметов. Обороняющиеся мало чем могли ответить бронированной лавине. Один из русских поднялся; в его руке, что-то блеснуло. Ганс не успел среагировать, как радист дал очередь из пулемета. Советский солдат неестественно выгнулся назад и оказался охвачен яркой вспышкой. Огненные капли попали на траву вокруг — та моментально вспыхнула. По земле побежали черные змеи выжженных участков сухого ковыля. — Прорываемся к окраине, оставшихся добьет пехота, — отдал приказ Ганс. Оставаться на открытом пространстве было опасно. Русские бойцы тут могли быть всего лишь охранением перед настоящими позициями. Гауптман был четко уверен, что сегодня он не позволит себе потерять ни одного человека. Слова Дитера вскрыли нарывающую рану, которую сам Ганс старался не замечать. За третий год войны он так и не научился мириться со смертями верных подчиненных, хотя честно пытался. — Заройте окопы на своем пути, если в них ещё кто-то остался. Ганс постарался произнести это так же четко и уверенно, как делал раньше. Ему не хотелось, чтобы эта слабость была кем-то замечена, даже Дитером. Танки вплотную подобрались к домам, часть из которых уже смёл артиллерийский огонь. На месте отдельных построек зияли воронки от бомб. Пехота перебежками передвигалась от забора к забору, залегая на дне придорожных канав, как только раздавались выстрелы. Впереди открылся просторный перекресток. Что-то было не так. Ганс выглянул из люка; на открытом пространстве чернел силуэт зенитки. Гауптман переключил тангетку микрофона. — Впереди зенитная батарея, внимание. Пушка не открывала огонь, не шевелилась. Повисло гробовое молчание — Ганс слышал только слабый треск в наушниках. Казалось, время замерло. — Гауптман, охранение пешеходов сообщило, что там месиво, батарею уничтожили ещё до нас. По голосу было понятно, что ответил Дитер. Его попытка ответа по форме звучала словно с издёвкой. — Взвод оберлейтенанта Эггера, продвиньтесь до начала улицы на три часа для прикрытия пехоты. Как только Ганс закончил говорить, затрещал русский пулемет. К его глухим выстрелам добавились одиночные залпы винтовок. Было даже не понятно, откуда стреляют — позиция зениток была лунным пейзажем, там, казалось, негде прятаться. Ганс застегнул на поясе ремень с кобурой и покинул танк. На своих двоих он был менее приметной целью. В танке хоть и не был страшен оружейный огонь, но и видимости там критически не хватало. Ганс подскочил к лейтенанту гренадеров. Тот прижимался к разбитому колодцу на краю улицы. — Откуда они стреляют? Лейтенант, не отрывая взгляд от центра перекрестка, ответил: — Это явно засада, ждали они нас. Стреляют от домов на той стороне. Мимо проехали танки. Пехота, пригнувшись, шла следом. Ганс проводил их взглядом. Похоже, у русских не было противотанковых пушек, даже ружей, иначе бы они уже открыли огонь. Несмотря на это, они продолжали стрелять, хотели отсечь пехоту от танков — но возникало ощущение, что скорее из своего упрямства. В пыльной дымке на том конце площади мелькали тени. Было не различить, своих или русских. У Ганса защипали и заслезились глаза из-за выхлопа проехавших танков. Гауптман отвернулся, пытаясь вытереть лицо манжетом рубашки. Чья-то рука опустилась на его плечо и затрясла. Ганс развернулся — это был тот самый лейтенант пехоты. Он посмотрел в бинокль и вдруг воскликнул: — Проклятье, они похоже спрятали там пушку! Ганс все еще не мог продрать глаза и встревоженно переспросил: — Откуда там взялась пушка, вам не показалось? — Да черта с два. Я видел, как русский тащил на себе переноску для снарядов. Гауптман попытался вглядеться в то место, куда указывал лейтенант. Там зияла дыра в заборе, достаточно большая, чтобы мог протиснуться человек, но не более. Гансу все еще хотелось надеяться, что гренадеру просто показалось. Танки как раз достигли этого места с дырявым, покосившимся забором. Выстрелов, даже какого либо движения с той стороны не следовало. Огонь русских будто начал стихать. У Ганса все еще ужасно щипало глаза, но он продолжал следить за тем местом. По его щекам текли слезы, оставляя темные борозды на покрытом пылью лице. Гауптман моргнул, надеясь что это облегчит боль. Как только он открыл глаза, в той самой дыре в заборе, как из ниоткуда, высунулся ствол противотанковой русской пушки. Орудие поводило им, как живое, подалось вперед, так что теперь Ганс видел колесо и опущенный щиток. У гауптмана перехватило дыхание. Пушка была в считанных метрах от танков взвода Дитера. Те, не зная об опасности, шли бортами к замаскированной позиции. Тело Ганса словно окаменело. Он не мог шевельнуться; даже вдохнуть было сложно. Раздался противный характерный хлопок. Один из танков остановился. Сначала показалось, что все нормально, но из машины повалил густой черный дым. Ганс резко дернулся вперед, но чьи-то руки удержали его. Это был лейтенант пехоты рядом. С новой силой застрекотали пулеметы, другие танки открыли огонь по позиции пушки. Орудие успело выстрелить только единожды, но в цель. Всего за час бой был закончен. Гансу казалось, что прошло куда больше времени, или что его часы сбились. Он еще не знал, какой из танков был подбит, с его позиции различить номер не представлялось возможным. Гауптман почти бегом преодолел перекресток. Он не посмотрел ни на остатки зенитной батареи, ни на пленных, и ничего не ответил все тому же лейтенанту, окликнувшему его. Пожар был к тому времени потушен, на место успел прибыть санитарный бронетранспортер. Чем ближе Ганс подходил, тем больше тревога его захватывала, грозилась накрыть с головой. На танке, за копотью от пожара, проглядывал номер, нарисованный яркой желтой краской. Теперь гауптман мог его прочитать. В глазах резко помутнело, голова начала кружиться. Ганс сделал пару шагов назад; сердце начало заходиться беспорядочным ритмом. Он опустил глаза — рядом, накрытые плащ-палатками, лежало три тела. На крайнего покойника не хватило полотнища, его ноги остались открытыми. Он был обут в ботинки из некрашеной, яркой, почти красной кожи. Такую обувь носил Дитер. Ганс опустился рядом и дрожащей рукой откинул угол палатки. Лицо его друга было теперь похоже на маску, с посиневшими губами и впалыми щеками. Лоб был раскроен, но кровь уже успела засохнуть. Ганс откинул всю плащ-палатку. На левом бедре Дитера зияла жуткая рваная рана; порванная штанина была вся пропитана кровью. Гауптман не мог понять, почему он будто ничего не чувствует. Это было как болевой шок, но только для души, а не тела. Еще пять минут назад его сердце заходилось в бешеном танце, а теперь словно и не билось вовсе. Руки стали холодными и липкими от пота. Ганс вытащил из-под кителя Дитера жетон и разломил его. То же самое гауптман проделал с двумя оставшимися покойниками. Ганс ещё раз опустился у тела друга, расстегнул его китель и достал из внутреннего кармана зажигалку в виде снаряда и портсигар из альпака. Ганс поднялся. Его взгляд был холодным и пустым. Он сам не понимал этого, не знал как сильно сжимает зубы в этот момент, как на его лбу выступает пульсирующая вена. Он прошел мимо группы пленных под конвоем. Русских было немного, некоторые были ранены. Он остановился пред ними, перед тем лейтенантом пехоты и его людьми рядом. Ганс смерил пленников немигающим пустым взглядом. Засада пушки казалась ему подлостью, грязным трюком, не соответствующим правилам ведения войны. Гауптман обратился к лейтенанту, стоящему подле: — Возьмите несколько из наиболее пригодных бойцов и избавьтесь от них. Ганс кивнул в сторону пленных. Лейтенант, было видно, растерялся от такого приказа. — Это пленные, здоровые еще могут послужить на производствах. — Нет, я имел в виду и их. Тех кто участвовал в этом бою. Вы сами все видели, лейтенант. — Да, видел. Лейтенант мотнул головой, после чего еще раз осмотрел пленных. — «Поэтому солдат должен иметь полное понимание необходимости сурового, но справедливого искупления», — произнес Ганс. — Это приказ бывшего командующего группой армий Юг. Я думаю, вы его тоже читали. Лейтенант кивнул в ответ. — В таком случае, разве я недостаточно понятно выразился? Это приказ, убейте их. Ганс посмотрел на лейтенанта пустым, отрешенным взглядом. Ему было все равно, как это исполнят — главное чтобы пленные были сейчас мертвы. Ему не хотелось думать, что это не вернет Дитера к жизни, вообще ничего не изменит. Ганс просто надеялся, что, возможно, ему станет легче, что гнев заглушит душащую боль от потери одного из самых близких людей. Гансу казалось это вселенской несправедливостью, что он не заслужил этого. Даже извиниться он теперь не мог. Не мог сказать Дитеру, что был не прав, а в ответ получить шутку, одну из тех, от которых боль отступала. Гауптман стоял над воронкой, куда хиви оттаскивали и кидали убитых пленных. На дне тела лежали друг на друге, на фоне темной земли белели их руки и ноги, теперь слипшиеся в единый бесформенный комок. «Ухмылка над Голгофой и грехопадением человека». *** Холодное солнце поздней осени освещало палату. Оно уже не грело, но на фоне череды дождливых дней всё равно радовало обитателей большого тылового госпиталя. Тут не было слышно канонады орудий, вообще каких либо привычных войне звуков. Ганс смотрел в ближайшее ему окно, лёжа на койке. Последние недели он только спал, в основном просыпаясь лишь для еды и назначенных процедур. Тело все ещё охватывала противная ноющая боль, при попытках хоть какого-то напряжения. А если болело не тело, то болела голова. В такие моменты хотелось уже ничего не чувствовать, даже, может, заснуть навсегда. Ганс почти не общался с другими соседями по палате. И не из-за болей, а потому, что ему не хотелось, совсем не хотелось говорить. Ганс старался быть вежливым только с медсестрой, приставленной следить за ним. Это была молодая девушка с детским полнощёким лицом. Она ужасно стеснялась прочих офицеров в палате. Более-менее успокаивалась она только при Гансе, хотя у него не было сил на ободряющие слова. Вот и сейчас Ганс ждал, пока она придет и задёрнет штору у его окна. Дверь в палату открылась. На пороге стоял приземистый, но крепко сбитый мужчина, в форме, похожей на танкистскую, но серого цвета. Его сопровождала та самая медсестра. Соседи по палате здоровались с посетителем, кто мог, даже делали это по форме. Мужчина остановился напротив Ганса и присел на край его кровати. — Хороший сегодня день, даже теплый. — Да, но я бы хотел, чтобы штору прикрыли, — сказал Ганс, даже не отрывая головы от подушки. Медсестра засуетилась, подскочила к окну и задернула штору. — Я вижу, ты уже и чувствуешь себя лучше. Взгляд единственного глаза посетителя был по-отечески тёплым. — У меня ещё всё болит, а так, возможно, и лучше. Фердинанд, скажи лучше, что с нашими, что с дивизией? — Гитлер обещал, что Сталинград не будет новым Верденом. Дивизия сейчас сражается на севере города, где заводы. Туда были отправлены элитные сапёрные батальоны. Фердинанд отчеканил совершенно сухую сводку. Либо он действительно не знал всей картины, либо делал вид, что не знает. — Я слышал обращение Гитлера, это уже не новость. Если ему приходится оправдываться, значит, что-то тут не так. — Не додумывай лишнего, тебе сейчас не стоит лезть в бутылку. Ганс тяжело выдохнул в ответ; на его лбу снова выступила пульсирующая вена. — Ладно, тебе надо ещё отдыхать. Фердинанд встал; он положил на прикроватную тумбочку свёрток с продуктами и небольшую пачку писем. Ганс вскользь пробежался глазами по конвертам. Ему не хотелось их читать — даже те, которые были подписаны его матерью. Ему не хотелось никого видеть; отчасти за это становилось даже стыдно. Стыдно и за то, что он продолжает жевать сопли. И дело было даже не в ранении, а в осознании своих поступков. Ганс пытался себя убедить, что гибель Дитера это случайность, на войне таких много. Что и смерти остальных его сослуживцев такие же случайности, а не его персональный грех. И самым страшным было осознание, что расправы над пленными, добивания раненых не имели ровно никакого смысла. Гансу казалось, что он навечно заперт в круге самоистязания, что смерть тогда была бы освобождением. Он не умер, когда в его танк попали. Боли не было, только в глазах всё поплыло. Ганс не помнил, как покинул машину. В голове всплывало только то, как он упал на землю, как кто-то поднял его и понёс. А дальше — пробуждение уже в этой палате, в тишине, казалось, полной, совершенно непривычной и оттого тревожной. Тишине поглощающей и чёрной. Только стук его сердца отмерял зловещий ритм хаотичной тьмы