III

Утреннюю безмятежность нарушил нарастающий гул самолетных двигателей. Как и положено наступлению, оно не могло обойтись без аккомпанемента оркестра с воздуха. Ганс посмотрел на оперативную карту, где был отмечен внешний оборонительный обвод Сталинграда, и этот рубеж пролегал теперь впереди. Гауптман ощутил дежавю. Уже второй год повторяется, кажется, совершенно одинаковое утро. Благо, погружаться в свои мысли не было времени. Да и если погружаться в пучины, не посмотрят ли из темноты в ответ?.. В качестве цели обозначена очередная высота, недалеко от железной дороги. Ганс наблюдал в бинокль работу авиации и артиллерии по вражеским окопам. Каждый раз казалось, что после авиаудара на позициях не должно было никого остаться, но это снова оказывалось не так. В ответ раздались выстрелы, но коротких, устаревших пехотных пушек с советской стороны. Толку от них не было, ровным счётом, никакого, это казалось жестом отчаяния. Первый, преодолевший узкий мостик через реку, танковый взвод перешёл в наступление. Не выдержавшие советские бойцы из самых крайних окопов попытались бежать, но получили пулеметную очередь в спины. Они падали как стебли скошенной травы, а те, кто все ещё был жив, погибали под гусеницами. По броне танка Ганса раздался глухой стук. Гауптман приоткрыл боковой люк. Стучавшим оказался лейтенант, командовавший пехотный взводом. — Господин гауптман, иваны стреляют с гребня высоты по мосту и не дают переправиться остальным, они пытаются отсечь пехоту от танков. Лейтенант был прав. Броне пулеметные очереди были не страшны, но все же без пехоты танки далеко не пройдут, как и пехота без танков. Ганс переключил микрофон на передачу. — Разворачивайтесь и проутюжьте окопы у высоты. Его голос звучал холодно, даже автоматизировано. Ганс наблюдал за танковым погребальным балетом, когда одна из машин взвода Дитера резко замерла: из моторного отсека повалил столб чёрного дыма. Из оцепенения гауптмана вывел голос друга в наушниках. Тот звучал непривычно серьёзно и агрессивно. — Провались он, свинособака, сквозь землю, на фланге тяжёлый русский танк. Ганс прижался к триплексу; из-за сопки действительно мелькнула грузная туша советского танка. Хотелось надеяться, что он тут один, другое дело, что средств бороться с ним и не было. Тяжёлые зенитки ещё даже не переправились, а среди своих машин не было ни одной с новым длинноствольным орудием. Советский левиафан водил пушкой, будто выбирая свою следующую цель. Корпус танка был прикрыт за естественным рельефом. По броне машины Ганса снова раздался стук. Из щели люка на гауптмана смотрел все тот же взводный лейтенант. — Вы можете отвлечь его? Мои штурмовики знают как ходить на русского медведя, но нужна «веселая музыка» со стороны вашего оркестра, господин гауптман. Ганс кивнул; он понял, что намеревался сделать командир гренадеров. Наибольшую опасность для танков составляют вовсе не другие танки. — Вызываю оберлейтенанта Эггера. Ганс, не отрываясь от наблюдения, все сильнее пытался прижать к шее ларингофон. Вспотевшие пальцы скользили по поверхности чёрного бакелита гарнитуры. — На связи, требуется барабанная дробь по нему? — Твой взвод ближе всего, но не подставляйтесь. Гренадеры займутся грязной работой, наша задача их поддержать. Снаряды рикошетили от брони русского танка с противным звоном, но цели пробить его и не стояло. Левиафан растерянно теперь шевелил своим хоботом-пушкой. Перед ним водили хоровод, что делало происходящее похожим на игру в салки, в каком-то извращенном смысле. И казалось, что игра эта тянулась невообразимо долго. Раздался глухой хлопок, русский танк окутало облако белого, плотного дыма. Ганс подошёл к туше поверженного бронированного бегемота, черпая носками сапог совершенно белый песок. Знакомый лейтенант сидел над телом советского танкиста, держа в руках кожаную палетку. — Хорошая работа, лейтенант… — Лейтенант Гвидо Кречмер, — закончил фразу Ганса взводный. — Это документы русского? — Так точно. Кречмер встал и протянул палетку Гансу, после чего пожал руку и добродушно улыбнулся. Гауптман осмотрел тело танкиста. По запыленному комбинезону расплывалось темно-бордовое пятно. — Это, вестимо, командир танка, попытался застрелить меня из своего револьвера, — всё так же улыбаясь, проговорил лейтенант, доставая из зелёной бумажной пачки папиросу. — У вас прикурить есть? Ганс развёл руками. — Мой боец сориентировался быстро и всадил пару пуль в ивана. Кречмер на секунду замолк, нащупав у себя в кармане коробок спичек. — Господин гауптман, надеюсь, мы ещё выступим вместе, играть в соло тут не принято. — Тут я солидарен, приятно иметь с вами дело. Лейтенант козырнул Гансу, и как-то по-мальчишески, вприпрыжку, убежал к своим бойцам, которые расположились в тени поверженного русского танка. Дитер прогулочные шагом прошёл по брустверу противотанкового рва. На его дне лежал человек. У него не было половины головы, снесенной, по всей видимости, осколком. Дитер уже не раз видел картины и куда хуже этой, потому первое, на что он обратил внимание, была одежда погибшего. Тот был в гражданском пиджаке и широких брюках, но заправленных в армейские сапоги. «Возможно и партизан», — подумал Эггер. В окоченевших пальцах труп крепко сжимал револьвер. Дитер разжал мертвецкую хватку, чтобы получше разглядеть оружие. Револьвер не был похож на те, которыми были обычно вооружены советские солдаты. Этот был больше и будто плавнее в своих изгибах, а главное, разламывался для перезарядки барабана. Дитер вспомнил, что видел такие же револьверы в голливудских фильмах. Там такое оружие было главным спутником ковбоев и бандитов на просторах Фронтира. Эггер теперь держал в руке знаменитый револьвер Смита-Вессона. Дитер поднялся из рва, театрально повернулся на каблуках, расставив ноги на ширине плеч, и выхватил из-за пояса револьвер, уперевшись ладонью второй руки об курок. Как будто подыгрывая ему, подул лёгкий ветерок, и по ровной поверхности степи покатилось перекати-поле. В этот момент Дитер почти на яву готов был услышать музыку, характерную для всех этих американских фильмов о ковбоях. — Я бы советовал вам бросать оружие, я докурю эту сигарету и вам придётся заплатить… — Дитер произнес это с нарочитым американским акцентом. Он перешагнул через ещё один труп, лежащий на бруствере. Эггер посмотрел вниз, на Ганса, который занимался изучением трофейных документов. Над головой прошел строй штук; они ушли в сторону фронта соседнего соединения. Дитер спустился и подошел к другу. — Похоже, у наших соседей определённые проблемы. Ганс ответил, не отрываясь от выписывания в свой блокнот из трофейных документов: — Тут целая тяжёлая танковая бригада русских. Нам, можно сказать, пока повезло. — На Востоке это, наверное, реально везение, — Дитер почти издевательски растягивал последние буквы слов. — Не паясничай, — процедил гауптман сквозь зубы. Эггеру хотелось ответить, подколоть Ганса еще раз. Дитеру казалось, что вместо общения с товарищем он бьется головой в бетонную стену. Гауптман, конечно, всегда себя вел излишне холодно и формально. Но теперь он отстранялся еще и от своего лучшего друга. Это начинало пугать Дитера. *** Заканчивался ещё один длинный день. События утра казались бесконечно далёкими. Бойцы пехоты и хиви тащили собранные с поля боя винтовки, автоматы и пулеметы. Их складывали вдоль хилого плетеного забора в очередной, заносимой пылью, деревне. Дитер сидел в компании ещё пары офицеров, под импровизированным навесом из плащ-палатки, натянутой от кормы танка до оградки крыльца дома. Он выигрывал уже вторую партию в скат. — Сегодня Фортуна меня страстно любит. — Главное, чтобы завтра насмерть не залюбила! — ответил Дитеру сидящий напротив унтер-офицер Лиск. Он проигрывал оберлейтенанту, и потому ему оставалось только язвить. Мимо них, почти как тень, проскользнул Ганс. Он поставил на табуретку зелёный чемоданчик — свой патефон, с которым гауптман, похоже, не расставался. Ганс достал из бумажного пакета пластинку и аккуратно, слегка дрожащими пальцами, положил её на диск, а потом завёл пружину. Звук был глухим и сиплым, начало казалось Дитеру обычным вальсом. Гауптман присел на место Лиска. Унтер-офицер был раздосадован очередным проигрышем и удалился, сказав, что уходит спать. После вальсового вступления зазвучал грустный тенор. Текст песни был на русском и Дитер не понимал ни слова, кроме того, что пелось о чем то тоскливом. — И о чем поют? Дитер наконец мог спокойно поговорить с Гансом об отвлеченном. — Как я понял, про погибших солдат, которые остались в Маньчжоу-го. Про то как их оплакивают родные, — Ганс пожал плечами. — А чего там такого? Это где-то в Азии, если я правильно помню. — Помнишь правильно. Это песня про войну России с Японией в девятьсот четвертом. Дитер выдержал паузу, обдумывая ответ: — Ну вот про это я точно ничего не помню, я только в девятьсот шестом родился. — Я тоже родился только в пятом, — Ганс сказал это с явной иронией в голосе. — У русских много песен про эту войну. Он продолжил: — Ещё находил пластинку с песней про крейсер, который погиб в бою тогда. На самом деле слышал её мотив ещё давно, от одного мигранта, который бежал от коммунистов. Когда прослушал все, поймал себя на мысли, что текст песни очень похож на сатирическое стихотворение Рудольфа Гейнца. Я его читал в архивных выпусках «Югенда» в библиотеке. — Ага, даже жалко, что прикрыли журнальчик, иногда там интересные статьи печатали. Хотя, скорее, время от времени, когда политики не касались, — ответил Дитер. — Архивные статьи были интереснее новых, хотя я лучше их перечитаю, чем то, что пишут в колонках «Вермахт» и «Сигнал». Эггер засмеялся, закуривая свежую сигарету. — Из-за типографской краски даже на самокрутки не годится. Дитер показательно скорчил гримасу отвращения, после чего спросил: — Ты помнишь мою шутку над тем типом из роты пропаганды? — Когда он ждал, что ты расскажешь ему про подробности боя, а ты пересказал сюжет фильма? Сложно было забыть его нытье после. — Ну, в любом случае, спасибо, что отмазал. Больше ему некому было там ныться, кроме старшего по званию. Дитер улыбался не только из-за воспоминания забавных случаев. Ему стало легче от мысли, что его друг все ещё тот же Ганс, а не гауптман. Пластинка закончилась, патефон издавал только монотонное шипение. Ганс убрал черный шлаковый диск и закрыл зелёную крышку, после чего произнес: — Если честно, ужасно бы хотелось сейчас сыграть. Но тут, очевидно, не на чем. — У тебя пальцы чешутся? Ладно, я б и сам тебя послушал. Уже сто лет не слышал живой музыки, не от армейского оркестра. — Аналогично. Ганс глубоко и тяжело вздохнул. — Не вздыхай так страдальчески, — Дитер усмехнулся и, подойдя к Гансу, слегка тряхнул друга за плечи. — Тут просто и так много причин унывать. Более весомых, хотя ты это и сам знаешь. — Знаю и завидую твоему настрою. — Просто я о плохом не думаю. — Я заметил, что ты не думаешь, — Ганс с иронией усмехнулся. Дитер улыбнулся в ответ. — Надо бы пойти на боковую, вставать-то опять рано. Хоть бы раз наступление было часов в пять вечера. — Можешь написать жалобу в Ставку фюрера. — Ладно, в общем, они просто все жаворонки, а я сова. — Ладно, сова, доброй ночи. Дитер только провалился в сон, как откуда-то, за горизонтом сознания, раздались глухие хлопки. Эггеру показалось, что ему это мерещится, это всего лишь часть сна, но новый раскат сотряс не только воздух, но и землю. — Поднимайся! Дитеру прямо в лицо светил карманный фонарик. — Поднимай свой экипаж и готовьте машину к бою. Над Эггером стоял Ганс. Его голос звучал на этот раз не так хладнокровно, в нем ощущался нервный надрыв. Вокруг была суматоха, при этом в почти полной темноте. Вместо боевых товарищей вокруг сновали тени и силуэты, подернутые поднятой пылью. Только теперь до Дитера дошла мысль о ночной атаке. Воздух снова сотрясли артиллерийские залпы, на этот раз ближе. Стрелки на часах, тускло подсвеченные зеленым, показывали первый час ночи. Дитер огляделся вокруг с башни танка. Ночная степь казалась черной, и оттого зловещей и угнетающей. Со стороны склона высоты раздались выстрелы, их интенсивность все нарастала. Дитер теперь мог различить даже крики. Не дожидаясь приказа Ганса, он развернул орудие своего танка в сторону звуков боя. Ночной мрак разрезали трассеры пулеметной очереди. Раздался выкрик приказа к бою. В отсветах оружейных залпов возникали и пропадали антропоморфные фигуры. Танковые экипажи вели огонь из пулеметов; Дитеру казалось, что куда-то в пустоту. Он и сам продолжал стрелять, но казалось, что черная степь просто поглощает все в своем нутре. Также внезапно как начался, бой прекратился. — Они отступили, командир соседней роты это подтвердил. Дитера вывел из оцепенения голос Ганса по рации. Уже начинало казаться, что ему это все приснилось, но переговоры по радиоэфиру подтверждали что бой был на яву. Дитер не заметил, когда начало светать. От полудремы его разбудил луч красного солнца, светящего через триплексы командирской башенки. От гнетущей темноты не осталось и следа. Эггера обдал лёгкий ветерок, теперь более зябкий, чем в дни до этого. Дитер накинул на плечи свою форменную куртку и огляделся, как всегда, стараясь найти Ганса. Гауптман стоял в компании командира пулеметного взвода, точнее слушал, что тот говорил ему. Дитер направился к другу, попутно осматривая последствия от ночной атаки. Противник хоть и не добился того, чего хотел, но ущерб нанёс, и будто бы более ощутимый, чем ранее. Проходя мимо лазарета Дитер обратил внимание, что многие раненые пострадали от рукопашного боя. Эггер поймал себя на мысли, как хорошо, что он все же оказался в танкистах. Ганс склонился над чем-то или кем-то. Недалеко, под конвоем, стояла группа пленных. Их было совсем мало, но даже так, некоторые из них выделялись более сбитыми фигурами. Подойдя ближе, Дитер увидел, что гауптман склонился над человеком. Сцена выглядела странно, даже по меркам того, что Эггер уже видел на Востоке. Ганс наклонялся и будто вслушивался. Лежавший на земле был жив, его грудь тяжело вздымалась и опадала. Дитер теперь мог разглядеть раненого — тот был крепко сложен, на его пыльной гимнастерке сверкал значок с алым знаменем и звездой в центре. Рядом был ещё один, совсем маленький, с изображением белого парашюта на синем фоне. Дальше взгляд Дитера привлекли яркие петлицы, они были не привычного цвета грязного хаки, а ярко-голубые, с латунными крылышками в углах. — Это что же, лётчика ночью сбили? — удивлённо воскликнул Эггер, обращаясь к Гансу. — Нет, самолётов не летало. Раненый резко закашлялся и отхаркнул вспенившуюся слюну вперемешку с кровью. — Суки, стервятники фашистские! Дитер понял только первое слово; он слышал его раньше от знакомого эмигранта. Ганс покачал головой и поднялся с земли. После чего достал из кобуры свой Вальтер. Раненый увидев это, только злорадно заулыбался, после чего хриплым голосом протянул: — За Родину в русской степи мы умрём, где ждут фашистские черти! Гауптман словно учтиво ждал пока русский скажет, то что хотел. — Последний парад наступает. Врагу не сдаётся наш гордый Варяг! Как последний аккорд, раздался выстрел. Тело раз неестественно дернулось, прежде чем застыть на пыльной земле. Повисла почти гробовая тишина. Дитеру показалось, у него заложило уши, как бывало во время первых стрельб, с непривычки. — Похороните, как нужно! — Ганс прервал тишину, обратившись к пленными на русском, после чего повторил приказ уже на немецком, для конвоиров. Дитер отошёл за гауптманом в сторону. У Эггера не находилось слов, он почти машинально закурил. Ему казалось это чем-то немыслимым, будто его друга ночью подменили. Что перед ним не Ганс, а некий допельгангер, с той же внешностью, движениями и голосом, но совсем другой внутри. Дитер отхлебнул из своей коньячницы. Алкоголь, вроде, разогнал морок, апатию, за которой шла волна гнева. — Какого черта ты его застрелил?! Ганс не оборачивался на друга, как будто не хотел видеть его сверлящий взгляд. — Ничего такого, он бы все равно погиб. У нас нет лишних рук и медикаментов на пленных. Или я должен был оставить его медленно умирать под палящим солнцем. Слова гауптмана звучали холодно и отрешенно, и так, словно он сам хотел найти оправдание своему поступку. Дитеру было мало этих оправданий. — Ты решил возомнить себя героем текстов романов романтизма? Что ты один тут такой мудрец Фауст. Или что ты рыцарь шпигель Фолькер. А у тебя нет ни меча, ни даже смычка! Ганс молчал, казалось, бесконечно долго. Дитер теперь поймал себя на мысли, что он никогда до этого так не обращался к своему лучшему другу. Так эмоционально, с такой обидой. А Ганс, в свою очередь молчал, словно провинившийся ребёнок, осознающий свой поступок. Эггер отвёл взгляд в сторону, туда, где все ещё лежало тело убитого. Дитеру стало уже не по себе, он начал волноваться теперь и за то, что мог обидеть лучшего друга, сказав что-то не так. Хотя пару минут назад тот убил человека, убил без тени сомнения, словно так и должно быть. Ганс огляделся по сторонам, потом на свои часы, отряхнул со штанов налипшую пыль и траву, и произнес: — Мне надо поговорить с командиром соседней роты. Дитер про себя решил, что Ганс просто ищет весомый повод уйти и не испытывать его сверлящий взгляд на своей спине. Эггер хмыкнул, ничего не ответив. *** Ганс провожал взглядом колонну пехоты, идущей мимо его танка. На горизонте поднимался дым от горящей степи. Он заволакивал ярко-голубое небо и повисший в зените диск солнца. Воздух был сухим и прозрачным. В нос бил резкий, удушающий запах полыни и других степных трав. Несмотря на стремительное продвижение первых дней, тут же, совсем близко к Сталинграду, противник, казалось, сражался все более отчаянно, буквально вгрызаясь в твёрдый суглинок. Русским все ещё хватало сил, чтобы проводить регулярные контратаки. Они, хоть и не имели глобального успеха, но все более истачивали силы и нервы. Ганс потянулся и вытер налипшую на лицо пыль. Хотелось спать; гауптман вспомнил о дневной сиесте. Неудивительно, что именно на юге появилась эта традиция послеобеденного отдыха. Следом за немецкой пехотой прошли солдаты одной из союзных армий. Ганс невольно поежился — румыны. Он сам не до конца понимал своего презрительного отношения, хотя и ужасно стеснялся себе в этом признаться. Дело ли было в другом языке, или плохо знакомой культуре, или всех представлениях о боевом духе армии сателлита — но скорее, всё это вместе. Ганс взглянул на карту, лежащую на его рабочей тетради. Там был изображен город на берегу Волги. Очертания его казались даже нелепыми и несколько хаотичными. Сталинград был длинным и очень узким, разделённым глубокими оврагами и мелкими речками, которые устремлялись к Волге. Гауптману отчасти не верилось, что он так далеко от Германии. Ганс не покидал пределов своей родной Баварии до войны. А теперь он уже у самого берега главной русской реки, о которой он так много слышал и читал. Словно это и не просто водораздел, а некая граница мира, как минимум Европейского. На берегу Волги стоит солдат, караулит отечество свое. Один и далеко в темной ночи, Ни луна, ни звезды не светят ему. Неподвижно молчит степь, слезы наворачивается на глазах. В голове сама собой всплыла песня из оперетты Легара. Гансу казалось, что он как то по-особенному уловил её смысл сейчас. "Ты и меня там наверху забыл?" Рядом с танком гауптмана остановился опель со знаками дивизии. Из него вышел один из офицеров штаба батальона. Это был оберлейтенант Фишер: уже не молодой резервист, почти годившийся Гансу в отцы. Гауптман спустился и козырнул прибывшему офицеру. Фишер оправил замявшуюся форму и произнес: — Я думаю, вы уже знаете о перегруппировке. Восьмого сентября начало нового наступления. Как бы то ни было, русские все ещё упорно сопротивляются, — гауптман еле заметно ухмыльнулся. — Они настолько трепещут перед Сталиным, что боятся сдать город его имени. — Я не удивлюсь, что комиссары внушают им это. Ганс говорил с иронией, но, похоже, собеседник даже не понял этого. Гауптман понимал, что противника держит очевидная стратегическая важность этого места, а вовсе не страх перед их «фюрером». Наступление началось утром; штуки с воем пронеслись над дрожащем в мареве горизонтом. Это все навевало чувство дежавю, потому что каждый раз артиллерия, а потом авиация обрабатывала крайние позиции противника, а после в бой шли танки и мотопехота. Каждый раз казалось, что в окопах не должно оставаться никого живого, но советские солдаты упорно цеплялись и зарывались в эту просоленную глиняную почву. Ганс наблюдал в бинокль огромную насыпь железной дороги, вдоль которой немецкие танки продвигались все ближе к городу. Дорога вела к уже захваченной пригородной станции, важному, с точки зрения той самой логистики, пункту. По другую сторону, на горизонте, возникла деревня. Она стояла на плоскости ровной, как поверхность стола. Это напрягало, значило, что русские скорее всего их давно не только услышали, но и видели. На пространстве вокруг даже негде было укрыться. Ганс вздохнул — в обход, в тыл противника, продвигалась пехотная дивизия румын. Недоверие и сомнение в союзнике заставляли его волноваться больше обычного. Как раз с того направления раздались беспорядочные звуки стрельбы. Степь разносила их эхом в пространстве; казалось, они совсем близко. Русские снова держались на рубежах, несмотря, на свое бедственное положение и частичное окружение. Заночевать пришлось в неглубокой ложбине, идущей параллельно проселочной дороге. Дитер закурил и вытер рукавом пот со лба. Обернувшись, он увидел рядом Ганса. Вид его, помимо очевидной усталости, выражал и чувство раскаяния. Эггер хорошо знал своего друга, чтобы догадаться без слов. В такие моменты Ганс несколько наивно мешкался, как бывает, скорее, с детьми. — Уже, считай, осень, а тут как в финской бане, — Дитер развеял это неловкое молчание. — И что же, ты знаешь, как в финской бане? Нотки иронии в голосе значила, что Гансу стало спокойнее. — Ну я имею представление, уж не знаю как ты. Вообще я уже жду, когда смогу окунуться в Волгу. Это не море, но тоже сойдёт, так хочется искупаться. — Я предпочту принять ванну нормально, со всеми благами цивилизации. — Я тебе в Сталинграде найду ванну, и мы поставим её тебе на танк, или установим вместо топливной бочки! Ганс тихо усмехнулся; ему стало легче. Шутки Дитера порой успокаивали лучше таблеток или алкоголя. Эггер подошёл и похлопал друга по плечу. Этот жест одобрения вселял уверенность и, что главное — облегчение. Утро было ознаменовано протяжным ревом заходивших на цель юнкерсов. Звук этот казался потусторонним, разрывающим безмятежность, апокалиптичным воем иерихонских труб. Противник был полуокружен и находился в очевидном меньшинстве. Ганс перестал надеяться на лёгкое и быстрое продвижение. Враг не собирался оставлять своих рубежей: две маленькие деревеньки на ровной поверхности степи, пруд между ними, и железную дорогу, уходящую за горизонт. Для лучшего обзора Ганс сидел на краю командирской башенки танка. Поле перед деревней было изрезано глубокой балкой, чуть ли не единственной неровностью впереди. Пока гауптман наблюдал в бинокль, его окликнули. Подле танка стоял фельдфебель пехотной дивизии. Его лицо скрывалось в тени, падающей от каски. Пехотинец начал говорить, но резкий порыв степного ветра донёс до Ганса только отдельные обрывки слов. К этому добавлялся хоть и равномерный, но все же громкий шум двигателя танка. Гауптман указал жестом, что не расслышал — фельдфебель махнул рукой в ответ. Приблизившись к танку совсем близко, он рывком запрыгнул на подножку, схватившись одной рукой за поручень на башне. Второй же унтер придерживал автомат, закинутый за спину, при прыжке звякнувший бакелитовым корпусом по снаряжению на поясе. Теперь Гансу бросалась в глаза неестественная мимика пехотинца. Его правая половина лица почти не двигалась, перепаханная шрамом, как поле впереди — оврагом. Фельдфебель сплюнул и, вытерев угол рта, произнес: — Господин гауптман, скажи своим, чтобы не совались на край посёлка. Там иваны спрятали противотанковое ружье за сараем. Если твои танки попрутся, как сейчас, то подставятся. — Где конкретно? — переспросил Ганс; он не видел со своей позиции упомянутого собеседником места, потому следовало прислушаться. Фельдфебель выставил вперёд руку с часами. — Да вот, аккуратно на пол девятого. Там стоит сарай, у крайнего дома с проломанным забором. У них все лачуги соломенные, дунуть хватит один раз. Оно все сгорит к черту. — Хорошо, спасибо за предупреждение, — ответил Ганс, после чего переключил волну радиопередачи гарнитуры. — Мы разберёмся с русскими, а вам только немного прикрыть нас, — фельдфебель улыбнулся левым уголком рта. Русские были в меньшинстве. Они, оставшиеся без артиллерии, теперь мало что могли противопоставить танкам. Под катком немецкого наступления, мелкими группками, они прорывались за насыпь железной дороги, ближе к городу. Ганс слез с танка. За его спиной, на небольшом холмике, стояло деревенское кладбище. На широкой улице деревни, главной, но единственной, теперь стояли серые немецкие машины. Пехота отдыхала после недавнего боя в тени редких деревьев и целых домов. Резкий порыв ветра, сухой и жаркий, поднял пыль, больно хлестнул острыми песчинками по лицу. «Это место полностью оправдывает свое русское название», — думал про себя Ганс, черпая носком белый и мелкий песок. Уже знакомый фельдфебель тащил по деревенской улице пленного. Унтер держал его за шкирку, как держат животных. Солдаты перед ним расступились в круг; Ганс тоже отошёл чуть в сторону. Одна рука русского была перебита и теперь просто висела, как у тряпичной куклы. Фельдфебель кинул пленника на землю. Тот не удержался на ногах и повалился на живот. Он попытался подняться, но сразу был прижат к земле сапогом унтера. Солдаты вокруг смотрели с азартом и хищным блеском в глазах. Гансу показалось, будто он попал в прошлое, во времена общинно-первобытного строя. На церемониальное пиршество после удачной охоты. Эту иллюзию, что он не в древнем племени, и даже не в племени викингов, разрушала только современная униформа на бойцах вокруг. Фельдфебель убрал ногу и перевернул свою жертву на спину. Русский опять попытался привстать, но снова оказался прижат сапогом к земле. Пленник попытался схватиться здоровой рукой за широкое голенище сапога, но фельдфебель наступил ему второй ногой на запястье. Ганс оглядел солдат вокруг. Часть из них явно испытывала удовлетворение от сцены. Они тяжело дышали, раздували широко ноздри, и как свора над загнанной в угол добычей, ждали, пока хозяин скомандует им наброситься. Фельдфебель ощерился хищным оскалом желтоватых от курения зубов — давал понять своей жертве, что он либо наступит на горло подбитым стальной подковой каблуком и задушит, либо просто раздавит череп пленника все тем же тяжёлым сапогом. С русского нечего было взять из ценной информации. Но это было не дознание, а акт устрашения и, одновременно, некий первобытный ритуал. Ганс не стал дожидаться жестокой развязки. Он вернулся к другим офицерам своего полка. Дитер, как и ожидалось, был там. Это было понятно по смеху собравшейся вокруг Эггера компашки из лейтенанта и двух унтеров — командиров линейных танков. Ганс слегка улыбнулся: эта несерьезность друга, вечные шутки действовали умиротворяюще, были знаком, что все осталось, как обычно. Гауптман по-хорошему этому завидовал — как говорится, белой завистью. Тем более, даже подначивания Дитера всегда были беззлобные. Что за своей легкомысленностью тот отлично понимал черты, за которые не заходят, и, что главное для Ганса, всегда с полуслова понимал его. Дитер видел расправу, слышал крики жертв, и это была одна из причин, почему он так самозабвенно стоял и рассказывал анекдоты своим сослуживцам. Эггер увидел подошедшего Ганса. Взгляд друга был потерянным, тот показался в этот момент человеком, ошибшимся дверью — оказавшимся не там, где должен был бы быть. Дитер сейчас смотрел не на офицера германской армии, а на хорошо ему знакомый образ музыканта-пианиста, с тонкими пальцами и запястьями. Эггер не любил выражение «творческая натура» и похожие, но Ганс в полной мере представлял собой это словосочетание. Дитер собрался сам подойти к Гансу, но гауптмана окликнули. В их сторону шли офицер и фельдфебель, тот самый, который руководил экзекуцией. — Гауптман Вольфганг фон Штерн, — представился Гансу офицер. Вид его ужасно напоминал Дитеру Риделя. Зализанные волосы, мундштук и спесь наследника очередного древнего рода. Приставка «фон» указывала на верность этого суждения. Фон Штерн пришел, чтобы выразить благодарность за поддержку в бою. — Это замкомзвода фельдфебель Хольт. Он доложил мне, про вашу огневую поддержку. Ганс кивнул. — Без вас нам бы самим пришлось туго. Затем он пожал руку сначала офицеру, а потом и фельдфебелю. — Я хочу выразить особенно вам благодарность, — Ганс произнес это, и его голос слегка дрогнул. Дитер заметил волнение друга. — Если вас та сцена смутила, то мои бойцы просто устали, — неожиданно, но фон Штерн тоже заметил смущение Ганса, легко подловив того. — Могу предложить бутылку французского коньяка, в качестве поднятия духа для доблестных бойцов-танкистов. Дитер влез в диалог, чтобы поддержать Ганса. — Какое заманчивое предложение, хорошие у вас подарки! — Да, спасибо за такой подарок. Я уже давно не пробовал действительно качественного алкоголя. — Ганс теперь ответил твёрдо, в той привычной выработанной манере офицера. Они дошли до расположения «соседей», когда уже начинало смеркаться. К без того громкому стрекоту сверчков, теперь добавилось лягушачье кваканье с близлежащего пруда. Убранство палатки было обыденным, по-армейски строгим, не сильно отличающимся от того, что было у самого Ганса. Хозяин достал из-под раскладушки небольшой чемодан, извлек две бутылки коньяка и граненые ликерные рюмки. — Я еще раз выражаю свою признательность нашему бронированному кулаку! — произнес фон Штерн. Тост его показался Дитеру несколько вычурным. Все осушили свои рюмки залпом. Чего-то кроме алкоголя не было; фон Штерн мог предложить разве что пресные галеты. Ганс попросил налить вторую порцию. Только теперь Дитер вспомнил, что тот не любил бренди. Обычно Ганс всегда отказывался и кривил нос, но сейчас пил, как воду. Эггер понял, что друг готов был выпить хоть керосин, лишь бы это было что-то крепкое. Ганс устал и, на деле, был не в том состоянии, чтобы продолжать застолье — но согласился, в надежде на воздействие алкогольных вливаний. Фон Штерн будто узнал мысли своих гостей. — Как бы не было здорово посидеть, но на завтра назначено новое наступление. Он любезно отдал не начатую бутылку. Дитеру стало не по себе, что гостеприимный гауптман читал его и Ганса, как открытую книгу. Само радушие фон Штерна совершенно не сочеталось с той казнью, которую учинил его подчиненный. — Такие трофеи мне больше нравятся, — произнес Дитер по дороге обратно. — Можешь оставить у себя, — ответил Ганс, уже немного заплетающимся голосом, не то от усталости, не то от выпитого. — Ты знаешь, я не люблю коньяк. Уже стемнело, идти по песку было сложно. Ноги скользили, не чувствовали твердой опоры. Дитер внимательно следил за Гансом, пытаясь предугадать, если его друг оступится; но тот шел на удивление уверенно. Гауптман резко остановился, Дитер влетел ему в спину, но оба остались стоять на ногах. — Решил, что время витать в облаках? Ганс не ответил. Он действительно смотрел на небо. Эггер тоже посмотрел вверх. Небесный свод тут казался нависающим совсем низко, а звезд было необычайно много. Дитер почти сразу нашел медведицу. — Один и далеко в темной ночи. Ему не светит ни луна, ни звезды. Неподвижная степь молчит. Ганс проговорил это тихо, почти прошептал. Дитер хотел было ему возразить, ведь и звезды, и луна были на месте. — В его глазах наворачиваются слезы, и он чувствует, как холодно у него на сердце. Теперь строчки заметно складывались в рифму, но Дитер не мог вспомнить откуда их слышал. Пока он пытался это понять, Ганс развернулся к нему, схватил за рукав и сказал: — Ладно, пошли. Дитер довел Ганса до его палатки. Ему стало страшно оставлять друга одного. Внутренне Эггер старался себя убедить, что Ганс взрослый человек, офицер, но беспокойство не покидало Дитера. Он поймал себя на мысли о страхе, что может случиться с его другом, если тот останется один. Это казалось чем-то глупым, в некотором смысле. Наблюдая, как Ганс готовится ко сну, Дитер снова думал, что другу тут не место. Что он настолько же немецкий офицер, насколько и сам Дитер. Только Дитер не скрывает своего отношения, а Ганс пытается влезть в чужую шкуру, чем делает только хуже себе. Ганс резко остановился посреди палатки и вопросительно посмотрел на него. — Я думал, что ты уже ушёл. — Я собирался уже. Извини, а то я будто пялюсь, — ответил Дитер. Он понял, что все это время просто молча сидел в углу, гоняя свои мысли. — До завтра, доброй ночи. Ганс в ответ кивнул и слегка улыбнулся. Дитер вышел на улицу, закурил и снова посмотрел на звезды и луну. Он наконец вспомнил, что за песню напел его друг посреди степи.