8.

      На общее собрание в главном зале Асторию не пригласили. Должно быть не посчитали ее присутствие достаточно важным. Возможно, захотели скрыть от ее ушей какие-то подробности побоявшись, что впечатлительная девушка сможет закатить истерику. Как будто она и вправду была настолько инфантильной. Результат был один: ее оставили в промороженной до потолка комнате, вместе с собственными тревожными мыслями в полном одиночестве. Селестина же сказалась больной и самоустранилась от разговоров об их будущем, что показалось Астории очень удобным. Наверное, количество потрясений, которые на нее навалились за последние несколько месяцев наконец переполнило чашу терпения, грозясь утопить в эмоциях. Или же тут взыграло нежелание принимать какие-то решения самостоятельно и нести ответственность.       После того как накануне она с Лайсом стала свидетелем крайне странной сцены между Кой-ксайером и Анхарад, единственное, о чем могла думать Астория, так это о том, насколько хрупко и ценно доверие.       Раньше родители внушали ей, что нельзя доверять всем подряд. Делиться своими тревогами и переживаниями. Делиться счастливыми моментами или выдавать о себе излишне много информации. Потому что так случается, что даже близкие люди могут предавать.       Астория же считала это все несусветной глупостью. Как можно не верить лучшей подруге или близкому родственнику? Как можно не верить человеку, которого знаешь с детства?       Очень страшно разочаровываться в собственных убеждениях. Страшно и больно. Как наносить саморучно рану, а потом не давать ей зажить.       Сидя в плохо отапливаемом помещении, кутаясь в найденную на кровати волчью шкуру, у Астории было время подумать. Впервые она думала не о себе и о том, как дальше сложится ее судьба.       Она думала о том, как Мейо Ланмей смог придать ее семью? Как он мог так просто отвернуться от Истри. Да, разорванная помолвка не могла не оставить след на нем, а тем более зная факт, как сильно он не любит проигрывать. Как сильно не любит быть вторым. Но чтобы так? Это никак не укладывалось в его образ. Целеустремленного, скрупулезного, рассудительного Мейо. Неужели ревность смогла настолько сильно отравить его душу, что он потерял рассудок. Обвинить семью в преступлении против империи — прямой путь на виселицу для всех причастных. Наверняка те же мысли не покидали Мерцеллу. Она знала его лучше и больше. Как тяжело приходилось сейчас ей? Честно говоря, где-то на дне своей души, Астория чувствовала сожаление и вину. Так получилось, что у нее состоялся не совсем приятный диалог с Мейо, до их отбытия на Цереру. Она в сердцах сказала, как сестре плохо на чужбине и как она расстроилась после разрыва помолвки. Что лучшей кандидатуры на брак с Мерцеллой просто не придумать. «Поезжай и спаси ее.» А теперь получается, что спасать ее нужно было как раз-таки от самого Ланмея.       Еще больше кругов на воде душевных сомнений Астории прибавила та самая сцена на корабле. Кой-ксайер, как позже убеждал ее Лайс — самый верный пес семьи Атрау. Он рос с ними практически с рождения, после того как его родители погибли при подавлении восстания малых домов. Габбас относился к нему как к сыну, старался воспитать достойного воина. Доверял как себе. Ему даже доверили охранять Мерцеллу, а это о чем-то, да говорило.       Чтобы они могли вступить в сговор с Анхарад? Даже Лайс посчитал это очень странным. Про свою кузину он знал не так много. Сказал только, что Айен какое-то время был с ней особенно близок. Что у них было много схожих интересов, а она, прибывая на Церере в гостях проводила все свое свободно время именно с ним. Лайс ее недолюбливал. Слишком скрытная и высокомерная, она никогда не вызывала у него особого доверия. Как не вызывал доверия и Тубан Мортау. С холодным подозрением к двоюродному брату Габбаса относилась и Ценнария.       В общем тут было над чем подумать, но самостоятельно делать какие-то выводы Астория не могла, да и не умела. Слишком импульсивная чтобы решать что-то с холодной головой. Слишком взбалмошная чтобы анализировать. Единственно-правильным решением ей казалось рассказать обо всем родителям, ведь тогда вся проблема, как в детстве, рассосалась бы сама собой. Но от этого ее сразу же отговорил Атрау. Он сказал, что в первую очередь следует поделиться с Айеном. Почему-то именно это, а не свою идею Астория посчитала перекладыванием ответственности, но, по правде говоря, выдохнула с облегчением.       Она смотрела как в камине тлеют угли и думала о том, как должно быть хорошо было бы оказаться дома. В своей постели. Не переживать ни о чем. Ни о чем не сожалеть. Было бы ей проще отмотать назад время и отказаться от поездки на Цереру? От одной только мысли Асторию пробивает неестественным холодом и она, только-только успевшая согреться, чувствует, как ее начинает потряхивать, как немеют пальцы.       Тогда бы она никогда не увидела Лайса. Или увидела бы, когда было слишком поздно. Раздражающего, грубого, шумного, бесцеремонного, но такого… Она прижимает ладони ко рту, словно до смерти испугавшись. Неужели она хотела произнести «любимого»?       Мысль о том насколько близок он ей стал испугала. Еще вчера она чуть с ума не сошла от волнения. Сейчас же ей казалось она сходит с ума от неопределенности. Отец сказал какое будущее ее ждет, но ввиду последних обстоятельств все так резко переигралось. Что их ждет? Даст ли разрешение Анженор на свадьбу? Захочет ли сам Лайс свадьбы, или же она для него просто способ приятно провести время? Может быть у него на его серой, агрессивной планете есть кто-то еще? Может быть Астория вообще просто диковинная шутка?       С каждым новым витком мыслей она все больше накручивала себя. Злилась. Морщила лоб. Досадливо прикусывала губы. Она уже не замечала холода, не замечала того, как быстро догорают свечи — почему, то в этом мрачном замке пренебрегали благами цивилизации. Не замечала, как быстро бежит время.       Только когда ее ноги совсем замерзли, заведенная до предела и не дождавшись никаких новостей, она, поглубже зарывшись в шкуры, удобно устроилась в излишне-мягкой постели, незаметно для себя задремала.       Ей снилось бескрайнее снежное поле. Настолько бескрайнее, что она даже не могла разглядеть линию горизонта. Она босиком шла по нетронутому, белому покрывалу, оставляя за собой кровавые следы. С ее ладоней капала кровь. Свежая. Горячая. От капель на снегу шел пар, как если бы она только-только вспорола чью-то плоть. Она шла, вперед не чувствуя холода и все время звала кого-то. Она не помнила кого, но кого-то очень ей нужного. Звала до хрипа. До сорванного голоса. До отчаянья. А снег все никак не заканчивался. Как не иссекали и кровавые потоки.       — Эй, — ее щеки касаются горячие пальцы. Нежно очерчивают крылья носа, гладят нежную кожу над губой. Она вертит головой. Ей никак не проснуться несмотря на то, что снится что-то неприятное.       — Астория, давай вставай! Проспишь все самое интересное, — она по-прежнему не желает открывать глаза. Капризно зарываясь вглубь своего теплого кокона.       — А! Ты, наверное, хочешь, чтобы я разбудил тебя поцелуем, как ваши эти девчачьи, сопливые принцы?       Все его слова доносятся до нее как через несколько пуховых подушек. Приглушенно и совершенно лишено смысла. Ей бы еще чуточку поспать. Она должна кого-то найти. Жаркие прикосновения ладоней к икрам, словно ее касаются нагретым добела металлом. От них импульсами расходится тепло, ей становится душно. Они поднимаются выше и выше. Гладят под коленкой (щекотно). Раздвигают бедра в стороны. Еще выше, почти касаясь самого нежного и уже влажного. Астория словно плавает в зыбком мареве между сном и явью. Ее ноги помещаются на что-то мягкое, как будто на шкуру большого животного. Ладони фиксируют талию. А потом целуют между ног, обдавая влажные складки теплом дыхания. Старательно вылизывают языком собирая ее смазку. Губами пощипывают клитор.       — Ох, дааа, — кого она просит? Что вообще творит? Все это сейчас настолько неважно.       — Я же говорил, что принцессу можно разбудить поцелуем, — ей кажется, что она, не видя, может почувствовать улыбку на чужих, нахальных губах. Губах, которые продолжают свои движения. Пока к ним не присоединяются пальцы, растягивая вход так, чтобы кончик языка смог проникнуть внутрь. Асторию подкидывает на кровати, как если бы она упала на нее с разбегу. Конечности не слушаются, непрерывно и быстро сокращаясь.       — Тише ты, бешенная, — он прижимает ее обратно. А она распахивает глаза, уставившись на наглую физиономию Лайса Атрау, а потом бьет маленькой ладонью его по макушке.       — Ты совсем сошел с ума? Я же спала!       У него такое глупое и обиженное выражение лица, что она на секунду жалеет, а потом подбирает под себя ноги, скрещивает на груди руки, и смотрит исподлобья.       — Где ты так долго был? Я даже успела заснуть.       Лайс садится в ногах, и теперь Астория видит на чем лежали ее ноги. Он облачен в темный костюм из дубленой кожи, верх которого украшает огромный, роскошный воротник из черного меха, неизвестного ей животного. Ему так идет, что, забыв про капризы, она на секунду даже восхищенно приоткрывает рот, чтобы уставиться на него во все глаза. Он видит перемены и тут же самодовольно улыбается, облизывая все-еще мокрые губы.       — Ну, ну. Мама не говорила, что нельзя так широко открывать рот если не планируешь им воспользоваться. Птичка залетит, — а потом начинает гоготать, из-за чего Астория бьет его снова. Только теперь перьевой подушкой.       — Рассказывай, давай!       Она приготовилась слушать. Лайс же поднялся на ноги, чтобы кинуть в почти потухший камин еще дров.              — Вот ты конечно неумеха, заиндевела бы до утра, если бы я не пришел.       — Да-да. Но ты же пришел. Говори быстрей, они что-то решили?       Лицо Лайса становится серьезным. Он морщит лоб и немного поджимает губы. Потом расстегивает ворот своего одеяния, чтобы снять и остаться в легкой рубашке.       — Ничего они не решили. Тубан скользкий упырь, все мнется не может яйца в кулак собрать. Отец не вышел на связь, а за нами отправили всю королевскую конницу и всю королевскую рать. Дела плохи, подруга, — Астория щурится.       — Какая я тебе подруга?       — То есть всего этого ты услышала только последнее?       Он садится рядом с ней, а она тут же забирается к нему на колени.       — Но они же обязательно что-то придумают, правда? Ты ведь поговорил с Айеном, они с Мерцеллой найдут выход. Нужно понять, что задумали Кой и Анхарад, и тогда точно будут доказательства, что мы не причем.       Если бы все было так просто. Астория все еще верит, что все можно решить лишь сильно-сильно захотев этого.       Вместо ответа он целует ее. Как-то слишком порывисто и отчаянно. Она отвечает сразу, по привычке царапая коротко стриженный затылок. Ее сердце колотится в сумасшедшем ритме, как почти всегда, когда он рядом.       А потом она резко оказывается скинутой на шкуры, а Лайс словно ужаленный взвивается и отпрыгивает в сторону к окну.       — Ты чего?       Ее голос звучит обиженно. Она больно ударилась локтем и не понимает, что происходит. Он же хватается за голову и сгибается пополам. Как тогда. Астория вскакивает на ноги. Голыми ногами на холодный пол. Кидается в его сторону, но он практически рычит:       — Не подходи, — она замирает как испуганное животное перед хищником, но внутреннее упрямство, берет вверх и она все равно идет вперед.       — Уйди! Пожалуйста уходи!       Он сгибается на полу в позе эмбриона, хватается за голову, словно его разрывают на части!       — Свали! Ну же! Убирайся!       Астория топает ногой. Откидывает за спину копну волос и падает на колени.       — Нет! Я сказала — НЕТ!       Она кладет руки на его, приподнимает за лицо. У него налитые кровью глаза — полопались капилляры. Из углов бегут слезы. Ему, очевидно, больно. Ему настолько больно?       — Ты меня больше не выгонишь!       Он начинает кричать. Астория боится, что перебудит весь замок. Она не знает, как сделать так чтобы ему было легче. Только гладит его по голове, пока он кусает до крови губы, стараясь сдержать звериный вой.       — Так много мыслей. Так много дерьмовых мыслей. Башка будто лопнет. Чувствую, как тебе страшно, как ты жалеешь меня. Не нужно. Сука, как же больно, — смысл его слов наконец доходит. И Астория, продолжая гладить его виски, старается выкинуть все мысли из головы. Ее учили подавлять информационный шум, но она никогда не пользовалась этим навыком. Она представляет воду. Воду за окном их резиденции на Гексосе. Солнечные лучи на ней. Обволакивающее тепло. Они так и сидят на медвежьей шкуре возле камина. Она так и гладит его по голове. Он постепенно успокаивается. Всхлипы раздаются чуть тише. Самый сильный человек тоже может быть самым слабым. Главное, чтобы всегда был тот, который сможет это принять и приложит все усилия чтобы помочь.