Глава 1. Ковчег. Часть 1.

***

      Тишина и покой. Сырость и тьма. Эти слова могли бы идеально описать это гиблое местечко, и меня это устраивало. Эта атмосфера была привычна для каждого, кто жил и работал на этой космической станции. Здесь не было ярких красок, только монохромная серость и стальной холод.       Полупустые коридоры, сплавленные из железа, тянулись бесконечными лабиринтами. Сотни тонн металлических прошивок, не отличающихся оттенками, сопровождали каждый чертов поворот. Завернул тут — голая и до тошноты серая стена, повернул там — почти черная, но такая же голая стена. Все здесь было функционально, лишено всякой эстетики, созданное для выживания, а не для жизни.       Но не сегодня. Сегодня все было иначе. Коридоры, обычно пустые и безмолвные, заполонила неорганизованная, шумная толпа. Десятки людей, в их лицах читались паника, гнев и отчаяние, легко разбавили эту грязную палитру стальной серости, привнеся хаос и беспорядок. Все кричали, пытаясь перекричать друг друга, требуя ответов, выплескивая свою боль. Протиснуться сквозь эту живую массу было почти невозможно. Лишь доблестная охрана, в лице моих немногочисленных коллег и меня самой, сдерживала их, не давая им разорвать стены космической станции в щепки под натиском своего отчаяния.       Поправив уже на сто раз перешитую, неудобную форму, которая стесняла движения и плохо сидела, я пробиралась по менее «затопленному» людьми коридору, что вел прямо к эпицентру бастующей толпы. Гул голосов нарастал с каждым шагом, превращаясь в ревущий океан недовольства.       — Сегодня запустили корабль! Что это было?! — Крикнул какой-то мужчина с блестящей лысиной, его голос прозвучал громче других, полный праведного гнева.        — Это были заключенные? Они же еще дети! — Послышался дрожащий, полный горя голос какой-то женщины, ее слова эхом отдавались в сердцах других родителей.        — Их послали на Землю, там что-то поменялось? — На передний план протиснулась женщина с длинными черными волосами, ее глаза горели лихорадочным блеском. Она выставила палец в каком-то непроизвольном, обвиняющем жесте, стараясь сфокусировать мое внимание на ее вопросе, требуя немедленного ответа.       Я знала ответы на все эти вопросы. И они мне не нравились. Также как и этим людям, потерявшим своих детей. Но приказ есть приказ. Моя роль здесь была не в том, чтобы говорить правду, а в том, чтобы сохранять порядок. Поэтому я лишь спокойно улыбнулась, стараясь придать своему лицу максимально дружелюбное и понимающее выражение, открывая рот для ответа. Точнее, для тонны лжи, искусно замаскированной под официальную информацию. Но мне не привыкать.       — Боюсь, что пока мы не можем подтвердить или опровергнуть эту информацию. — Ответила я, мой голос звучал ровно и бесстрастно, тренированно, чтобы не выдать ни единой эмоции.        Все вроде было под контролем. Толпа хоть и шумела, но не предпринимала активных действий. И зачем, спрашивается, нужно было меня сюда подключать? Тут обычные кадеты справились бы не хуже, держа строй. Бедные людишки. Ведь в толпе, в этих лицах, искаженных болью и гневом, я видела родителей этих… детей. Детей, которых скинули на Землю, словно лишний мусор.       — Эй! Подожди! На том корабле мой сын! — Крикнул чей-то папаша, его голос был полон отчаяния, пронзая шум. Он попытался протиснуться ко мне, но охрана сдержала его. Я же, не поворачиваясь, быстрым темпом покидала крыло, уверенно держа руки за спиной, словно выполняя приказ, хотя та самая уверенность давно покинула меня, растворившись в воздухе вместе с последними отголосками криков.        Что происходит? Сейчас я попытаюсь объяснить. Но дважды повторять не буду. Поэтому слушайте внимательно, ведь это не просто история, а ключ к пониманию всей этой безумной реальности, в которой я оказалась.       Девяносто семь лет назад, ядерная война разрушила все на Земле. Некогда обитаемая планета, колыбель человечества, превратилась в радиоактивную, безжизненную пустыню, окутанную вечной мглой и пропитанную смертельным излучением. Но небольшая группа людей, словно чудом, сумела выжить на космических станциях, кружащих на орбите. Со временем, когда ресурсы начали истощаться, а технологии деградировать, эти разрозненные станции решили объединиться, создав одну большую, чтобы увеличить шансы на выживание. Тринадцать станций образовали Колониальный «Ковчег», на котором мы теперь и живем, дрейфуя в холодной пустоте космоса. Ну… по правде, их сейчас двенадцать… Там история долгая и не очень интересная, наполненная трагедиями и потерями. Поэтому упустим эту часть, не будем отвлекаться на то, что уже не имеет значения.       Так вот. Этот самый Ковчег, который, казалось бы, спас утопающих грешников от гибели на Земле, теперь сам, вроде как, «тонет». Главный инженер моей родной станции, Джейк Гриффин – имя, которое я теперь вспоминаю с горечью и уважением – обнаружил критическую неполадку в системе жизнеобеспечения. Это был приговор. Из-за этого он и поплатился жизнью, так как хотел обо всем доложить народу, поднять панику, чтобы заставить Совет действовать. Но Совет не одобрил такую инициативу. Его казнили, показательно, без лишних церемоний, чтобы другим неповадно было. Все просто и жестоко. Но систему так и не починили. А значит, нам всем, всему остатку человечества, грозит медленное и неизбежное вымирание в замкнутом пространстве Ковчега. Но Совет, эта группа беспринципных и прагматичных лидеров, нашел, как они думают, выход из нашей безвыходной ситуации. Заключенные.       На Ковчеге любое, даже самое незначительное преступление, карается смертной казнью, если, конечно, ты совершеннолетний. Если нет, то тебе прямая дорога в карцер – жуткое место, где отбываешь срок в изоляции, но сохраняешь жизнь до совершеннолетия. Жизнь заключенных ничего не стоит, они. А значит, с ними можно делать что угодно, так думает Совет, оправдывая свои бесчеловечные решения. И поэтому сотню детей-заключенных, тех, кому не исполнилось восемнадцати, решили отправить на Землю, чтобы проверить, можно ли там выжить. Они – наша последняя надежда, последний, отчаянный бросок костей в бездну.       Короче, такая вот утомительная, мрачная и безнадежная история. Но сейчас не об этом, не время для философии. Бастующая толпа. Для ее устранения, для восстановления порядка, необходимо было раздать приказы, четко и без колебаний, и показаться руководству, чтобы доложить о ситуации и своих действиях. Начну с первого. Очередной поворот в коридоре, и я оказалась у группы молодых рядовых. Они, завидев меня, словно по команде, вытянулись по струнке, их лица были напряжены, но в глазах читалось ожидание.       — Капитан. — Хором по-армейски четко сказали пятеро офицеров, приветствуя меня.       — Вас уже уведомили о ряде беспорядках на станции. — Начала я, мой голос не излучал никаких эмоций. Ровный, слегка грубый, но при этом властный тон, отрезвил молодых новобранцев, заставляя их сосредоточиться. — Ваша задача — уладить все мирным путем. Кто не станет слушаться, отправьте в карцер на два дня. О всех проблемах докладывать мне или командиру Шамуэйю. Передайте остальным. Как ясно?       — Так точно. — Ответили они, их голоса прозвучали, как один, наполненные решимостью.       — Вперед. — Как только команда вырвалась из моего рта, мужчины, словно единый организм, ровным ходом направились прямиком по этажу, растворяясь в толпе, чтобы выполнять приказ. Я же стояла, выпрямив спину, смотря перед собой прямо в огромный иллюминатор. Это было мое убежище, мой портал в бесконечность.       Любой человек из прошлого, из того мира, что был до войны, убил бы за то, что я вижу перед собой сейчас. Перед моим взором простирался бескрайний космос – миллиарды звезд, холодных и безразличных, скопления одинаковых метеоров, дрейфующих в вечной темноте, и, конечно, далекая, голубая сфера Земли, окутанная облаками, но так и не дающая надежды. Ну а меня уже давно тошнит от этого однообразного, гнетущего скопления одинаковых метеоров и вечной темноты, которая давит своей бескрайностью.       В отражении иллюминатора я видела еще одно тошнотворное зрелище. Свое собственное. Женщину, которая не спала, кажется, вечность из-за постоянных приступов головной боли. С огромными, темно-лиловыми синяками под глазами и отрешенным видом, словно вся жизнь давно покинула ее. Светлые волосы небрежно спадали на плечи, некоторые пряди выбились из строгого пучка. Военная форма, хоть и была относительно новая, новее многих потрепанных форм моих коллег, не могла скрыть усталости. Но, как говорится, все новое, это хорошо забытое старое. Просто перешили нетронутый долгие годы костюм, найденный на складах. Ну хоть дырок нет, и лишь берцы, что по счастливому стечению обстоятельств все еще не были изношены, спасали всю эту небрежную, унылую картину, добавляя ей хоть немного лоска.       Отрешенный взгляд все еще смотрел в отражение иллюминатора. Не знаю, но отчего-то сил отвести взгляд не было. Серые, почти бесцветные глаза просто не хотели фокусировать свое внимание еще хоть на чем-то, словно прикованы к этой бездне, к этому отражению, которое так точно передавало мое внутреннее состояние. Резкий, знакомый голос, словно удар электрического разряда, пронзил гнетущую тишину, вырывая меня из мрачного оцепенения.       — Ты с каждым днём всё больше и больше походишь на злобную стерву генеральшу, о которой мы читали в детстве. Как её звали? Элроди? — Слова прозвучали легко, почти беззаботно, но в них сквозила та самая игривая ирония, которая была визитной карточкой Кайла Уика.       — Эбони. — Я твёрдо поправила его, голос звучал холодно, отрывисто, как удары молотка по стальному листу. Уик встал, оперевшись плечом о дверной косяк, словно вырос из тени, был слишком расслабленным для этого места, слишком беспечным для ситуации. — Что ты тут делаешь, Уик? Кто тебя пустил? — Вопрос прозвучал несколько грубовато, но я старалась сдержать раздражение, переходя на более мягкие тона.       — Как там говорится? Рождённый бегать… — Кайл сделал паузу, и на его лице расплылась его фирменная, озорная ухмылка. Я закатила глаза, предвидя очередную выходку. — Пробрался потихоньку, да и всё… — Брюнет отделился от косяка, приближаясь ко мне. Его тёмные волосы слегка падали на лоб, скрывая часть лица, но озорной блеск глаз всё равно пробивался сквозь эту завесу.       — Кайл, скажи честно, ты идиот? — Я усмехнулась, холодная, немного циничная усмешка, которая ничего не скрывала.       — Что идиот-то сразу?! — Он изобразил обиженное лицо.       — Ну а то! Если тебя поймают, будут проблемы. Тебе нельзя находиться в этом коридоре, ты сам знаешь ситуацию. — В голосе звучала сталь, непримиримость. Он ведь знает… поймают, и ему не жить…        — Вообще-то не особо. Что там говорят в Совете? — Он отмахнулся от моих предупреждений, словно от надоедливых мух. Беспечность его была просто ужасающей.       — Чёрт, Кайл, ты же знаешь, мне нельзя… — Я снова закатила глаза, внутреннее напряжение нарастало.       — Да-да, угроза казни. — Он насмешливо повторил, явно получая удовольствие от моего раздражения.       — Ты пробрался в закрытый коридор, только для того, чтобы спросить «что там говорят»? — Я старалась все же быть с ним помягче, друг как никак, но он ведь знает, что я при исполнении… нельзя же так!        — Нет. Тебя увидеть. Ты как повышение получила, так совсем забыла старого доброго Кайла Уика… — Инженер хитро улыбнулся, и в его глазах мелькнул огонёк, не только озорства, но и чего-то ещё, более глубокого. Нечто, что я не могла сразу определить.       — Ты ведь знаешь… — Я начала, но он перебил меня.       — Да-да. Слышал я всё это. Замнём. Какие планы? — Он перешёл к делу, сбрасывая с себя маску беззаботности.       — Доложиться Канцлеру. У тебя? Помни, поймают – будет плохо… — Я ещё раз предостерегла его, стараясь сдержать нарастающую тревогу.       — Не поймают. Ну, постараюсь не попадаться. У меня ещё тут дела. А тебе удачи в вылизывании задницы начальства. — Он приставил палец к губам, прошептав последнюю фразу с нарочитой иронией.       — Спасибо, как мило с твоей стороны. — Я сказала притворно ласково. — Коль заняться нечем, иди вон, пол повылизывай, хоть что-то полезное сделаешь.       Кайл закатил глаза и, бормоча что-то себе под нос, направился прочь по коридору. Я наблюдала за ним, надеясь, что его безрассудство не приведёт к серьёзным последствиям. Этот парень – вечный источник проблем и головной боли. Разворачиваясь, я отправилась в противоположную сторону, к главному мостику, где члены Совета, словно хищные птицы, наблюдали за прибытием челнока с заключёнными.        Поворот. Второй. Третий. Я шагнула в центральное помещение, словно в кипящий котел. Воздух гудел от напряжения, вибрация толпы ощущалась физически – сотни людей сновали туда-сюда, их лица, искажённые тревогой, плыли в нечётком калейдоскопе движений. Звуки – гул голосов, скрежет стульев, торопливые шаги – смешивались в неумолкаемый, давящий на уши шум. Увидев лицо Канцлера Маркуса Кейна, я направилась к нему, прокладывая себе путь сквозь людской поток, словно корабль, рассекающий волны.       — Канцлер Кейн… — Начала я, но мои слова утонули в водопаде его резкого, пренебрежительного жеста. Он грубо прервал меня, отмахнувшись рукой, словно от надоедливой мухи.       — Потом… — Его взгляд, холодный и отстранённый, скользнул по моему лицу, не задерживаясь ни на мгновение.        Он сфокусировался на Джакопо Синклере, ведущем инженере проекта, скрестив руки на груди, давая понять, что я для него сейчас не более чем невидимая тень. Я кивнула, сдержав раздражение, и отошла в сторону, сжав кулаки, чтобы скрыть дрожь в руках. В ожидании я сложила руки перед собой, стараясь выглядеть спокойно.       — Был сбой системы, мы пытаемся всё исправить. Наверняка известно лишь то, что связь пропала, когда они сбились с курса. — Синклер торопливо излагал ситуацию, его голос дрожал, выдавая напряжение и беспокойство. Его лицо, обычно спокойное и рассудительное, было бледным, испещрённым сеткой мелких морщин, словно потрескавшаяся от жары земля.       — Что со связью? — Голос Кейна, холодный и резкий, словно лезвие ножа, пронзил напряжённую тишину.       — Кроме данных с их браслетов, у нас ничего нет. Ни звука, ни видео. Ни синхронизации. Все системы, что должны были им помогать, отключились. Теперь они сами по себе… — Отчаяние в голосе Синклера было очевидно.       — А система экстренной связи? Спутниковые системы? Ретранслятор, в конце концов? — Мой голос, к моему удивлению, прозвучал обеспокоено, но в нём не было ни тени колебания. Я не могла молчать. Эти дети – последняя надежда, и то, как они все относились к ситуации, вызывало во мне бешенство. Они пустили всё на самотёк! Я влезла в разговор, не выдержав. Острая необходимость вмешаться пересилила обычное уважение к иерархии.       — Корабль не был оснащён ими. Как я сказал. Они сами по себе. — Синклер посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я увидела глубокое сожаление, которого прежде никогда не замечала. Это была не жалость ко мне, а к безвыходности ситуации, к беспомощности перед лицом неизведанного.       — Так, ладно. Что с бастующей толпой? — Голос Кейна, холодный и практичный, словно удар холодной воды, вырвал меня из зачарованной тишины. Он очевидно хотел сменить тему, увидеть хоть что-то положительное в этом мрачном вихре.       — Сэр, бастующих около ста человек. Часть из них – родители заключённых. — Я старалась говорить чётко, сдерживая тревогу, которая ползла по моим жилам. — Туда прибыла группа охраны. Скоро всех разгонят. Но… вы же понимаете, что это большая проблема? Люди не идиоты. Они быстро смекнут, что к чему. Запущенный корабль, «карантин» в карцере… — Я сделала паузу, понизив голос, подчеркивая серьёзность ситуации.       — Ваша задача – утихомирить толпу. Остальное – дело Совета. — Кейн оборвал меня резко, без извинений.       — Так точно. — Мой голос был спокоен. Я отошла в сторону, ожидая новостей. Пока полная тьма. Когда эти дети приземлятся, мы хотя бы что-то узнаем. А пока… лишь ожидание.        

***

Некоторое время спустя.

      Прошла словно целая вечность, наполненная тягучим ожиданием и смутной тревогой. Время, измеряемое не минутами и секундами, а сдавленным стуком сердца и тяжелым дыханием.       — Готово. Они приземлились. — Голос Кейна, лишенный каких-либо эмоций, резал тишину главного мостика, словно сталь по стеклу. — Но связи по-прежнему нет. Поэтому об условиях на земле можно только догадываться. Благодаря браслетам Эбби мы по крайней мере узнаем, как их тела отреагируют на эти условия. Это было невозможно последние сто лет. Так что, уже что-то. Ну, теперь, что нам известно. — На огромном экране высветились показатели всей сотни. Десятки фотографий смотрели на меня, словно пронизывая… Дети, преступники, надежда человечества. Вот кем были они…        — Двое погибших. С темным экраном. — Сказала Эбби, не отрывая взгляда от экрана. — Доктор Джексон, расскажите о нашей теории Канцлеру Кейну.       Доктор Эбигейл Гриффин, женщина с измученным, но полным решимости лицом, обернулась к своему помощнику. В ее глазах, несмотря на усталость, горела искорка надежды, надежды на то, что ее дочь, Кларк, была в порядке.       — Конечно. Они приземлились всего семь минут назад. Поэтому, скорее всего, их смерть была вызвана неудачным приземлением, а не радиацией.       — Оба погибли одновременно, как раз тогда мы потеряли связь с кораблем. — Дополнила Эбби, ее голос звучал немного дрожаще.       — Жесткая посадка? Это все? — Кейн повернулся к ней, приподняв бровь. В его взгляде читалось недоверие.       — Это все объясняет. — Подтвердила доктор.        — Вы же понимаете, что если бы это была радиация, то количество жертв стало бы увеличиваться. А на экране как раз очень много красного цвета. — Кейн указал на экран слежения пальцем.       — Учещеный пульс и дыхание, два варианта объяснения. — Эбигейл говорила четко, без промедлений. — Первый – они от полученных травм. — Было видно, что Эбигейл отчаянно хотела верить в хороший исход, ведь на земле была и ее дочь.       — А второй? — Кейн же остался скептиком, его лицо оставалось непроницаемым. Как и у меня. Мы оба понимал, что надежда – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Одной надежды мало…        — Они радуются, что приземлились. — Эбби улыбнулась, вызывая ответную улыбку и у меня… Ладно, твоя взяла, доктор.        — Ладно, сообщайте мне о всех изменениях. — Кейн отвернулся от экрана, его взгляд скользнул по мне. — Капитан Дэвис, что там с недовольными?       — Толпа успокоилась, но скорее всего, скоро беспорядки повторяться. — Доложила я, стараясь держать голос ровным. Взгляд Кейна давал понять, что он доволен и этим результатом. Он умел держать ситуацию под контролем, даже когда все летело в тартарары.       — Ясно. Ну, организуйте патруль этажей. В связи с беспорядками люди могут выкинуть любую диверсию. Проследите, чтобы все было в порядке.       — Так точно, сэр. — Сказала я и уже собиралась уйти… но он меня притормозил.        — Мне нужно с тобой поговорить. Можешь прийти после патруля? — Маркус неожиданно остановил меня, коснувшись предплечья, и заговорил тише прежнего. Его прикосновение было легким, почти случайным, но почему-то заставило меня вздрогнуть.       — После патруля у меня совещание. Постараюсь, но не обещаю. — Ответила я, стараясь не смотреть ему в глаза.       Направившись в коридор патрулирования, мысли были забиты разным. Обрывки разговоров, обрывки новостей, обрывки воспоминаний. А главное – тем, что мы, скорее всего, скоро умрем. Эти дети сами по себе там не выживут, ведь это неорганизованная группа преступников. А что еще хуже, непонятно, есть там радиация или нет.        Погрузившись в тягучие мысли, словно в зыбучий песок, я с головой ушла в размышления. Все это крутилось в моей голове, словно лопасти сломанного вентилятора, не давая сосредоточиться на текущей задаче – патрулировании. И только спустя несколько мгновений, словно проснувшись от гипноза, я уловила едва слышный стон, доносившийся откуда-то спереди. Столь тихий, что его легко можно было принять за игру воображения, но что-то внутри подсказывало – это не так.       Странно… В этом крыле не должно быть никого, кроме патрульных. Ощущение неминуемой опасности, словно ледяной ветер, пронзило меня насквозь. Инстинкты, отточенные годами службы, сработали мгновенно. Я резко остановилась, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому колебанию воздуха. Затем, бесшумно достав пистолет из кобуры, я аккуратно, словно крадущаяся кошка, двинулась вперед, стараясь не издать ни звука. Пройдя несколько метров, я приблизилась к одному из заворотов коридора – темному, неприветливому углу, где тени сгущались, словно предвестники чего-то зловещего. Затаив дыхание, я перешагнула порожек и…       Картина, представшая моим глазам, была ужасающей.       — Вот черт. Мать твою. Сэр? — Вырвалось у меня.       На полу, в неестественной позе, лежал Канцлер Ковчега — Джаха. Его лицо, обычно исполненное властной твердости, сейчас было искажено гримасой боли и страдания. Глаза были полузакрыты, а из уголка рта сочилась тонкая струйка крови. На светлой кофте, в районе груди, алело темное пятно, постепенно расползаясь и впитываясь в ткань.       Я мгновенно забыла обо всем – о приказе, о патруле, о надвигающемся хаосе. Все мое внимание сосредоточилось на одном – спасти жизнь Канцлера. Не теряя ни секунды, я подбежала к нему и, опустившись на колени, припала к его груди, стараясь услышать хоть какой-то звук – дыхание, сердцебиение.       — Сэр! Твою мать… — Повторила я, тряхнув его за плечо.       Признаков жизни было мало. Пульс едва прощупывался, дыхание было прерывистым и слабым. Канцлер был на грани смерти. Медлить было нельзя. Каждая секунда могла стать последней. Я судорожно схватила рацию, дрожащими пальцами нажимая на кнопку вызова.       — Коридор С! Я вызываю Доктора Эбби Гриффин! Доктора Эбби Гриффин! — Мой голос, обычно твердый и уверенный, сейчас звучал хрипло и отчаянно. Пространство, казалось, замерло в ожидании. Каждая секунда тянулась, словно вечность. И вот, наконец, в рации раздался долгожданный женский голос.       — «Да. Что?»       — Черт возьми, Эбби, это Сандра, канцлера подстрелили. Я нашла его без сознания, восточное крыло, коридор С! — В голосе Эбби, несмотря на ее профессиональную выдержку, прозвучали нотки паники и ужаса.       — «Поняла!» — Ее ответ прозвучал коротко и ясно, словно удар грома. Я знала, что она сделает все возможное, чтобы спасти Канцлера. Но успеет ли она вовремя?

***

      Сидеть за стеной операционной, холодной и безликой, где в данный момент шла отчаянная борьба за жизнь Канцлера Ковчега, было занятием, мягко говоря, не из приятных. В воздухе витало напряжение, словно натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть. Тишина давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь приглушенным гулом вентиляции и редкими, приглушенными голосами врачей.       Думать о том, что будет дальше, не хотелось. В голове роились тревожные мысли, словно улей. Надежда оставалась лишь на профессионализм Эбби. Иначе… иначе бог знает, как пойдет ситуация на и без того нестабильном Ковчеге.       Если Джаха сегодня испустит дух, его место автоматически займет Кейн. А это, мягко говоря, не самое лучшее решение. Я знала Кейна лучше многих, провела с ним бок о бок не один год, прошла через огонь и воду. Он был мне больше, чем просто начальник, больше, чем просто коллега. Он был моим наставником, моим другом, почти отцом. Но его кандидатура на пост Канцлера казалась мне сомнительной. Он хороший стратег, исполнитель, верный цепной пес. Но никак не прирожденный лидер, способный принимать взвешенные решения и вести за собой людей. Он слишком прямолинеен, слишком жесток, слишком… предсказуем. И не дай бог на данную должность изберут прошлого канцлера… Эту сучку Сидни. Она выпила мне всю кровь, пока я была рядовым курсантом. Хотя, чего греха таить, неплохое время было… Закалка характера, так сказать.       Мои невеселые размышления прервали шаги, доносящиеся из коридора. Четкие, уверенные шаги, выдающие профессионального военного. Это был Кейн и командор Шамуэй. Я мгновенно встала, выпрямив спину и приняв собранный вид. Привычка, выработанная годами безупречной службы.       — Хорошо, что ты тут, Алессандра. — Произнес Кейн, слегка кивнув мне в знак приветствия. В его взгляде читалось беспокойство, но голос оставался ровным и спокойным. Как всегда.       — Нашли стрелка? — Спокойно спросила я, стараясь не выдать своего волнения. Неловко встряхнула руками, словно отгоняя навязчивые мысли.       — Да. Вот. — Шамуэй, с мрачным видом, обратился ко мне и Кейну, показывая фотографию на планшете. — Это Беллами Блейк, единственный, кого не нашли на Ковчеге после отправки челнока. На фотографии был изображен молодой человек с жестким, волевым лицом и темными, пронизывающими глазами.        — Блейк? Знакомая фамилия… — Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, где я слышала это имя. — Это не тот Блейк, чью мать казнили за второго ребенка? Его еще за это с должности кадета поперли? — Кейн уверенно кивнул, подтверждая мои слова.       — Да, это он.       — Ну, тогда не сложно догадаться, почему он это сделал. — Процедила я, складывая кусочки пазла в единую картину.       — Из-за сестры. Она одна из сотни. Видимо, захотел пробраться на челнок. — Шамуэй подтвердил мои слова, скрестив руки на груди.       — Видимо. Но сам бы он этого сделать не смог. — Грубо процедила я, искоса поглядывая на Шамуэя.       — Хочешь сказать, что…? — Шамуэй нахмурился, не понимая, к чему я клоню. Или лишь делая вид, что не понимает.       — Да. На Земле скрывается убийца, а на Ковчеге прячется предатель. — Мой взгляд встретился с взглядом Командора, в котором на мгновение промелькнуло что-то похожее на страх. Или это мне       показалось? К чему это все?       — Ладно. Будем следить за ситуацией. — Кейн прервал затянувшуюся паузу, его голос звучал твердо и решительно. — Командор, попробуйте определить круг подозреваемых. Капитан, пока оставайтесь здесь.       — Есть, сэр. — Ответили мы в унисон. Как только спина Маркуса Кейна скрылась за очередным поворотом, коих было миллион в этом проклятом Ковчеге, Шамуэй еще раз презрительно посмотрел на меня и тоже направился к выходу. Но я не дала ему так просто уйти.       — Командор. Стойте. — Я заложила руки за спину и выпрямилась, осматривая фигуру азиата, что подозрительно оглянулся.       — Да, Сандра? — Шамуэй остановился, развернувшись ко мне всем корпусом.       — Капитан Дэвис. — Поправила я, стараясь сохранить ровный тон. Помню как он обращался со мной, когда я была рангом меньше. Припомню ему пожалуй.        — Да, Капитан Дэвис? — Уже более недовольным тоном повторил мужчина, скривив губы в подобии улыбки.       — Как-то быстро вы нашли его, Командор, — Я прищурилась, внимательно наблюдая за реакцией Шамуэя. Он на секунду замешкался, словно не ожидая такого прямого вопроса.       — Я лишь выполняю свою работу. Вам бы тоже стоило. — Грубо парировал тот, скрестив руки на груди.       — Не забывайтесь, Шамуэй. Я старше вас по званию. — Его ноздри надулись… Было видно как ему не нравится все это. Но я лишний раз ругаться не захотела. Просто кивнула и на выдохе произнесла… — Можете идти.       — Заработала должность одним местом… — Мужчина хотел сказать это шепотом, буркнуть себе под нос, но либо он сделал это нарочно громко, либо у меня слишком хороший слух. В любом случае, я услышала всю фразу четко.       — По крайней мере, «это место» у меня есть. Хотите такое же? Могу обеспечить. — Ответила я, не опускаясь до его уровня. — Работайте в том же духе, командор.       Не знаю, зачем я это сделала. Зачем опустилась до этой грязной перепалки. Но этот человек не внушает мне доверия. Никогда не внушал. Он циничный, мерзкий тип, готовый пойти по головам ради достижения своей цели. И сейчас, смотря на его черную, то ли от куртки, то ли от его гнилой натуры спину, я все думала… Может ли он быть причастен к покушению на Канцлера? Но зачем ему это? Какую выгоду он может из этого извлечь? Не знаю. Надеюсь, скоро узнаю. Правду нужно искать, как бы горька она не была.

***

      Состояние Канцлера стабильно. Это радует, как первый луч солнца после долгой и мрачной ночи. Прошло уже полдня, хотя порой казалось, что я тут целую неделю околачиваюсь, словно тень, привязанная к стене операционной. Усталость накапливалась, словно тяжелый груз, давила на плечи и не давала сосредоточиться. Я устала торчать без дела, словно марионетка, ожидающая приказа. Нужно было чем-то заняться, отвлечься от тягостных мыслей и тревожных предчувствий. Зайду хоть в центр наблюдения за Землей. После операции Эбби, кажется, пошла именно туда. Может, хоть там удастся узнать что-то новое.       Я не ошиблась. Эббигейл стояла за пультом управления, словно прикованная к нему невидимыми цепями. Ее фигура, обычно излучавшая энергию и решительность, сейчас казалась хрупкой, почти прозрачной, освещенная лишь холодным светом мониторов. Взгляд ее был прикован к единственному цветному пятну на бесконечном море экранов – лицу ее дочери, Кларк. Изображение было для нее единственным источником надежды, единственной точкой опоры. Казалось, если бы она оторвала взгляд хотя бы на секунду, это хрупкое изображение погасло бы, словно последняя искра жизни.       — Доктор Гриффин. — Тихо произнесла я, поравнявшись с ней. Мой голос звучал глухо, словно эхо в пустом зале.       — Капитан Дэвис. — Ответила она, не отрываясь от экрана. Голос её был усталым, хриплым от напряжения, но в нем слышалась стальная, несломленная решимость, закаленная годами борьбы за жизнь и надежду.       — Ну, как она? — Спросила я, кивнув в сторону панели с изображением Кларк, стараясь не смотреть на черные экраны, похожие на бесконечный ряд безмолвных могил, свидетельствовавшие о гибели новоиспеченных колонистов.             — Судя по показателям — в порядке. — Ответила Эбби, и в ее голосе прозвучал едва уловимый оттенок надежды. — Что не скажешь о других. Еще десять… — Она медленно провела пальцем по ряду черных экранов, словно читая эпитафии на невидимых могильных плитах. Это могло произойти лишь в двух случаях: носитель умер, или сам снял браслет, что в обоих случаях означало полный провал миссии.       — Ну… это не показатель. — Попыталась я возразить, стараясь приободрить ее, хотя сама в это не слишком верила. — Посадка была жесткая. Наверняка многие получили травмы, несовместимые с жизнью. Ну, или браслеты повредились, мало ли что… — Мои слова звучали пусто и неубедительно, как беспомощная попытка успокоить бушующий шторм.       — Надеюсь… — Прошептала Эбби, голос её был едва слышен, словно тихая молитва, вознесенная к бездушному космосу. Внезапно к нам подошел Джексон — помощник Эбби…       — Концентрация плазмы увеличилась! — Прокричал он, указывая дрожащей рукой на графики на ближайшем мониторе.        — Они нашли воду. — Спокойно, но с явной радостью в голосе произнесла Эбби, и мы с ней инстинктивно схватились за руки. Эту хрупкую идиллию, словно хрустальную вазу, разбили вдребезги ворвавшиеся в зал солдаты, с оружием наперевес и каменными, бесчувственными лицами. Они двигались с бездушной эффективностью машины, не обращая внимания на всё, кроме своего приказа.       — Советник Эббигейл Гриффин, вы арестованы за превышение максимально допустимой дозы препарата для одного пациента! — Прозвучал сухой, безэмоциональный голос командира отряда, лишенный всякого человеческого сочувствия.               — Что? Кто приказал? — Вмешалась я, инстинктивно бросаясь на защиту Эбби, стараясь перекрыть путь охранникам, преградить им доступ к ней. Мои слова были попытка отсрочки, беспомощная борьба с неизбежностью.       — Я. — Прозвучал холодный, знакомый голос из глубины зала. За спинами охранников появилась тень Кейна, мрачная и угрожающая, словно призрак смерти. Его глаза, лишенные всякого тепла и сочувствия, были ледяными, стальными, полными холодной решимости.       — Блин. — Прошептала я, бессильно опустив руки. Всё было кончено. Я ничего не могла сделать. Кейн был неуклонён, закон был на его стороне. Бессилие сдавило меня, как тиски.       — Извини, что при всех. — Произнес Кейн, обращаясь к Эбби, его голос был спокоен. — Но в законе четко прописано: никаких исключений. Кстати, сколько крови ты потратила?"       — Не отвечай. — Резко вмешалась я, стараясь сдержать всплеск гнева и отчаяния.       — Столько, сколько понадобилось… — Ответила Эбби, гордо подняв голову. Её взгляд был спокоен, полн достоинства и непоколебимой веры в свою правоту. — Нарушить закон — не такая уж большая плата, чтобы не позволить тебе стать канцлером.       — В таком случае, с учетом твоего признания, мне, как временно исполняющему обязанности Канцлера, остается признать тебя виновной. — Произнес Кейн, и в его голосе прозвучала неприкрытая печаль, смешанная с жестокостью.       — У нас всегда есть выбор, Кейн. — Возразила Эбби, и в её голосе прозвучал вызов, смешанный с горькой иронией. — Ты решил обвинить в преступлении моего мужа, собственного друга, прекрасно зная, что его казнят. Ты так же решил признать виновной мою дочь. А теперь ты обвиняешь и меня. Еще шаг, и ты казнишь своими руками тех, кого сам же и воздвиг… — Её взгляд на мгновение коснулся меня… — Прячься и дальше за законом, это ничего не изменит. — Продолжила Эбби, её голос был спокоен, но в нем слышалось глубокое отчаяние.       — Пусть будет так. — Ответил Кейн, словно произнося приговор самому себе. Его слова были пропитаны горечью и отчаянием. — В соответствии со статьей первой, поскольку для всех преступлений, совершенных совершеннолетними, предусмотрена высшая мера наказания, ты приговариваешься к смертной казни. Казнь состоится утром. И я лишь пытаюсь… любыми средствами… и любой ценой не допустить гибели человечества.       — Это нас и отличает, Кейн. — Произнесла Эбби, и в её голосе прозвучала глубокая печаль и разочарование. — Я пытаюсь добиться того, чтобы человечество заслужило право на жизнь. — Её слова повисли в воздухе, как последний укор и последняя надежда.       Слова, подобные раскатам грома, пронзили тишину комнаты, заставляя присутствующих замереть, словно окаменевших статуй. Воздух сгустился, наэлектризовавшись от напряжения, витавшего в пространстве, тяжелым и неподвижным, как предгрозовая атмосфера. В этих словах, вырвавшихся наружу, словно из глубины чьего-то измученного сердца, скрывалась горькая, неумолимая правда, ранящая слух, как осколки разбитого стекла. Правда, от которой некуда было деться, от которой не спасали ни стены комнаты, ни застывшие лица окружающих.       Кейн, с его отчаянной решимостью, словно безумный хирург, готов был отсекать гниющие части, даже если это означало пожертвовать здоровыми тканями, даже если на алтарь спасения человечества должны были быть принесены невинные жизни. Его глаза, потемневшие от бессонных ночей и тяжести принятых решений, горели фанатичным огнём, освещая лицо, истерзанное борьбой и сомнениями. Он видел цель, и шел к ней, не оглядываясь, даже если этот путь был усеян трупами.       Эбби же, с её хрупкой, но непоколебимой верой в человечество, предлагала другой путь – путь искупления, путь, усыпанного терниями и сомнениями, но ведущий к потенциальному просветлению. Она верила в возможность очищения, в шанс на новую жизнь, в силу прощения, даже для тех, кто совершил невообразимые грехи. Её взгляд, полный сострадания и надежды, был противовесом мрачному фатализму Кейна. Она видела не только мрак, но и едва заметные искорки света, которые можно было раздуть до пламени надежды.       Кто из них прав? Кто из них достоин спасения? И имеет ли вообще смысл говорить о "спасении", когда речь идёт о такой глобальной, вселенской трагедии? Я не знала ответа. Моя голова сверлила невыносимая боль от неразрешимого противоречия. И, возможно, ответа не знал никто. Перед нами стояла не простая дилемма, а бесконечная цепь причин и следствий, где любое решение неизбежно приводило к жертвам. А выбор между спасением человечества и спасением отдельных жизней был равносилен выбору между чумой и холерой. Обе смертельны.

***

      Я стояла, не в силах сдвинуться с места, словно окаменелая от ужаса и бессилия. Лучший врач ковчега, моя подруга, человек, чья жизнь была посвящена спасению других, завтра должна была умереть. А я… я могла лишь корчиться от бессильной ярости, лишь скрежетать зубами от негодования, лишь давиться собственной беспомощностью.        Кейн просил меня зайти… Хорошо, я зайду. Я выскажу ему всё, что думаю. Мне было всё равно. Я шла, не думая о словах, не обдумывая стратегию, меня вела лишь слепая, всепоглощающая ярость. Я даже не постучала, просто ворвалась в его кабинет, словно ураган, прорывающийся сквозь хрупкие стены приличий.       — Меня бы ты тоже казнил? — Резко бросила я, не обращая внимания на его опешивший вид, на книгу, которую он держал в руках, на саму обстановку комнаты. Мои слова повисли в воздухе, резкие, острые, как осколки разбитого стекла. Кейн медленно поднял голову, его брови изогнулись. Он выглядел растерянным, сбитым с толку моей неожиданной вспышкой.       — Чего? — Его голос прозвучал немного хрипловато, словно он только что проснулся.       — Меня бы… ты тоже… казнил? — Повторила я, сжимая кулаки, стараясь сдержать слезы, подступающие к глазам.       — Что ты тут делаешь? — Он отвлекся от моего вопроса, его тон стал более жестким, более официальным.       — Ты позвал. Ещё днём. Я пришла. Так что… — Я попыталась сохранить спокойствие, но мой голос предательски дрожал. Он отбросил книгу на стол, жестким движением, словно отбрасывая не нужную вещь, и встал передо мной, скрестив руки на груди. Его поза говорила о готовности к конфронтации.       — Она нарушила закон. — Ответил он, голос его был холодный, бесчувственный, словно он говорил о какой-то незначительной мелочи.       — Да ты просто признай, что до усрачки боишься её… Поэтому только и хватаешься за любую возможность от неё избавиться! — Я выпалила это обвинение, не в силах больше сдерживать свой гнев.       — Не смей со мной так разговаривать, Сандра. Я в первую очередь твой начальник. — Его голос стал жестче, в нем появилась стальная нотка угрозы.       — Да. Начальник. А ещё ты мой учитель, и как я думала, друг. Но тебе ведь не знакомо понятие дружбы, да? — Я не обратила внимания на его предупреждение, продолжая наступление.       — Ты не знаешь, что говоришь. Дружба – это роскошь. — Он произнес это с презрительной усмешкой, словно дружба была чем-то низменным, недостойным его внимания.       — А ты будто знаешь, о чём говоришь… Прояви хоть… милосердие. Если не к Эбби, то ко мне! — Я умоляюще посмотрела на него, надежда ещё теплилась в моей душе.       — Милосердие – это тоже роскошь. — Его слова прозвучали как ледяной приговор, окончательно разрушив мои иллюзии. Я смотрела на него, на этого человека, которого когда-то считала своим другом, своим защитником, и видела перед собой лишь холодную, бездушную машину.       — И когда Вы стали таким? — От непонимания, от шока, я неосознанно перешла на «Вы», формальное обращение, от которого давно отказалась. — Вершите судьбы, словно уже стали канцлером. Хотя можно было всё решить по-другому.       — По-другому…?  — Он грубо усмехнулся, как будто я рассказала глупый анекдот. — Давай, делай вид, что ты всё знаешь. Я лишь пытаюсь сохранить жизнь людям. В том числе и тебе. И если ради этого придётся пойти на такие жертвы… Я готов.        — Хотите спасти мне жизнь? Тогда не убивайте Эббигейл. — Я произнесла это как вызов, как последнее отчаянное средство.       Он задумался, его взгляд стал сложным, в нём мелькнули противоречивые эмоции. Он смотрел на меня, словно просил меня уйти, замолчать, но слова застряли у него в горле. В его глазах я увидела отблеск того человека, которого знала раньше, человека, способного на сочувствие и милосердие, но он был почти погребен под грузом ответственности и ужаса от предстоящей катастрофы.       — Я не могу. — Прошептал он наконец, голос его был полон боли и отчаяния.       — Когда-то Вы учили меня, что иметь силу, значит принимать тяжелые решения. Теперь я вижу… это не сила. А слабость. Доброго дня, господин Канцлер. — Я выпалила это и, не оглядываясь, вышла из его комнаты.       Завтра умрет еще один близкий мне человек. Вторая женщина, ставшая мне родной, будет за бортом «спасательного судна». Смогу ли я пережить это? Этот вопрос висел в воздухе, тяжелый и неотвратимый. Завтра на рассвете… завтра всё станет ясно.