Вдох и озноб. Шаг первый, путь второй.

Скольких слез я стою, мама? Будешь ли ты оплакивать мою кончину, так же как мои дни рождения?

Мои вдохи рваные, легкие словно огнем полыхают, по коже проходится озноб. Начало всегда такое, но нельзя ожидать света в конце туннеля так буквально. Мне не раз высказывались недавно родившие подруги, будто младенцы выглядят стариками и помнят свои жизни до рождения, окидывая всех слепым взором. Возможно мне стоило сразу поверит этому, а не проверять на своей шкуре. Ощущения приходили намного позже чувств. Рождение новое жизни — это всегда боль, страх и кровь, лишь потом облегчение в смеси с счастьем. Я проходила это когда-то, но сейчас даже не помню кто у меня родился. Это заставляет очнуться, судорожно начать вспоминать. Память медленно стирается из моего крохотного мозга. Догадаться, что ты в чреве матери мне удалось только в процессе родов. Беспросветная мгла, лишь ритм двух сердец оглушительно ясно звучал в ушах, как и редкие звуки, чаще голоса, пробивающиеся сквозь заслон. Неспособность контролировать конечности сразу и не замечаешь, словно так и должно быть, все тело ощущается ватным, совершенно ничего не весящим. Я думала, что это мое посмертие. Если вдуматься, я всю свою жизнь мечтала оказаться здесь, в месте где всегда тихо, безопасно и тепло. Чувство спокойствия по всему телу, расслабленная нега, где ты купаешься в лучах сонного удовлетворения в позе эмбриона. Да, слишком похоже на внутриутробное пространство, я бы предпочла вовсе не рождаться, а остаться внутри своей матери навсегда, чтобы не жизнь бесполезную жизнь, где и твоего участия не требуется. Никогда не считала себя значимой. Я прожила среднестатистическую жизнь, не была ученым и не внесла вклад в развитие науки или истории, попав на страницы учебников для будущих поколений, которым твое лицо покажется смешным, но не интересным. Такова реальность, после школы шел институт и работа. Затем замужество, как приличной женщине за двадцать семь, рождение ребенка и долгие годы в поисках выхода из этого. Мне было тридцать, но я оказалась неготовой. Говоря откровенно, с радостью бы сменила свою репродуктивную систему на несколько тысяч долларов. Ребенка воспитывал муж, выбор которого был единственным верным решением. Я пыталась следовать этим глупым заповедям «быть счастливой и слушать себя», но я терялась раз за разом. Нельзя быть счастливой, ощущая груз вины за свои же поступки. Правильным решением оказалось не грузить себя своими же ошибками, пытаться исправить их. Я могла стать своему чаду не родителем, но наставником и другом. Свое детство и момент смерти я помню лучше, чем самый расцвет молодости. Глупые времена, которые я полностью убила на самые тупые моменты стеснения. Будто кому-то моя жизнь нужна, кроме меня. Годы уходили на то, чтобы исправить сделанное и саму себя. Но почти сразу после пришла смерть. Несчастный случай. Это злило даже больше, ведь не было того, на кого можно свалить ответственность. Власть. Глупые дележки власти, при которых убивают друг друга люди, совершенно непричастные к всему этому. Политики играются пешками, разменивают их на такие же фигуры противника, но это человеческие жизни, чьи-то судьбы. Хоть после взросления сына и смерти мужа на грузовом корабле, мне было крайне мало чего терять, наблюдать смерти простых испуганных людей было страшно. Кровь. Даже не просто кровь, а распоротые животы, оторванные конечности, вывернутые кости и осколки черепов, детские тела и крики. Неожиданный момент, когда из своей прежней и спокойной жизни, где никогда не было красных оттенков, перемещается в жестокую компьютерную игру. Не было предупреждения о войне, но я оказалась на поле боя и пала там одной из первых жертв. Гражданские. Отчего-то этот конец показался мне унижающим, я не хотела зависеть от кого-то, но моей жизнью распорядились самые далекие от меня. Страшно осознавать, что это годы взросления и набора опыта, это родные люди, друзья, дети, что могут ожидать их дома. Но тот шоппинг с подругами в торговом центре закончился не разорением кошелька, а террористами и взрывом. Смерть была болезненная. Крыша здания представляла собой купол из огромных стеклянных плит, здание рухнуло в одночасье, а мое тело расчленило несколько осколков. Я не попала под бомбу, которая прогремела, кажется, на весь город, а попала под завалы. А потом я вновь сделала вздох. Болезненный, резкий. Я вновь захлебывалась кровью, но теперь могла свободно вздохнуть и почувствовать, как кислород приливает к голове. Но зрение не вернулось, наступило пиковое состояние осознания. А затем истерии. Не сразу, процесс родов это труд и матери, и ребенка. Продолжалось все ужасно долго, ведь я впала в полноценную истерику, едва осознала всю тяжесть надвигающейся повторной жизни. И потому хорошенько наглоталась околоплодной жидкости, начав реветь еще в утробе. Зато шлепать никому меня не пришлось, я яростно вырывалась из чужих рук и кричала всю ширь легких, раздираемых болью. Уже не столько пугал новый окружающий мир, сколько мир в голове. Шесть месяцев и пятнадцать дней мне потребовалось, чтобы принять всю реальность происходящего. В мозгу буквально заканчивались мысли, я не могла осознать, объяснить то, что случилось. Да и не было больше таких взводов осознанности и бурных эмоций. Все это принадлежало новому телу, а была я младенцем, который урывал минуты подумать о всем несущем между приемами пищи и сном. Но мне все же удалось подумать о происходящем. Прошлая жизнь яростно смывалась под гнетом новых ощущений. Это словно давно просмотренный сериал, в котором ты помнишь только основной сюжет и особо яркие моменты. Эта жизнь цеплялась за меня, я и сама хотела жить, ощущать тепло и радость при виде семьи и дома. Дети быстро привязывались, и новая мама стала центром моей жизни. Не было вариантов, по типу комы, выворотов фантазии или еще чего. Я буквально младенец, который и языка вокруг себя не понимает, но рассуждает о боге и бытие мира, что не давал мне выйти на долгожданный покой. Это такой диссонанс, что после подобных мыслей я сплю на пару часов больше. Мне нет и года, но я уже реву от мигрени и повышенного внутричерепного давления. Я была согласна даже на бесконечную темноту, чего всегда и ожидала. Я не верила в богов, верила в мозг человека и то, что все данные нам операции появления мыслей были обусловлены именно наличием серого органа. То, что после смерти нет буквально ничего. Но мой мозг волшебным образом сменился, а я все еще помню свое имя. Любовь. А ныне Ангрбода. Отец дал мне имя, что откликнулось в памяти. Так звали великаншу, родившую Локи трех чудовищ. Хорошее имя, мама тоже оценила. Но она очарована, я была ее первым ребенком, горячо обожаемым, вымоленным у Фрейи и Фригг, пока ее муж где-то в походах или решает политические игрища. Сама она была единственным лучом света и для меня. Это пришло быстро, искренняя любовь впитывалась в меня, как и ее молоко. Кормление — странный процесс, который происходил на чистых инстинктах, сначала водянистое молозиво и только потом молоко, чей вкус не слишком улавливался. Но потом я свыклась с ароматом. Некогда чужой запах стал родным. Это относилось и дома, и людей. Бедная, но добротная лачужка стала для меня домом. Я училась вставать, коля пятки о грубый ворс ковра, облюбовала под себя угол, где сидела, завернутая в самые мягкие и понравившиеся мне шкуры, перебирая в руках деревянные игрушки. Запахи были для меня всем: аромат шипящей древесины, соленой рыбы, холодного воздуха, врывающегося в избу, когда мама уходила. Намного хуже обстояла с другим. Древняя Норвегия или Швеция, в общем Скандинавия и викинги. Я попала в совершенно иное время, в котором существовала раньше. Средние века или вовсе до десятого века, черт его знает, никогда не славилась знанием истории. Но и отличительных черт было предостаточно, начиная с имени, которое мать говорила мне, чтобы я его запомнила, и заканчивая окружающим видом. Мы жили в добротном доме в глубине леса, но рядом с Каттегатом, где мама и жила пока все мужчины уходили на набеги. Зрение приходило с временем, размытые пятна приобретали очертания, а затем и имена. Хельга — это мама, отца я не помню или вовсе не знаю. Матеря не говорят о таком с своими младенцами, которые и первые слова сказали не так давно. — Она похожа на тебя, Хельга, это добрый знак. Малышка будет счастливицей. - Руках меня держала дроттнинг, высокая и статная королева, но сейчас ее медовые волосы были рассыпаны по плечам на усладу моих рук, что шаловливо игрались с тонкими косами и мягкими локонами. Женщина не спеша покачала меня, поглаживая спину и улыбалась. Я радовала мать хорошим аппетитом и отменным здоровьем. Здесь такое было в почете, значит ребенок выживет в зиму. К слову, большинство детей в начале зимы и рождались отчего-то. Но больше внимания мое привлекал быт. Пеленки, окружающая меня комната, даже колыбель из крепкого дерева, которая была самим произведением искусства. Игрушки из древа, посуда из дерева, выраженные культы богов. Мама весь день бегала туда-сюда по хозяйству со мной в связке на груди. Мы жили не богато, средне, ведь отец был кораблестроителем, другом ярла, вождя поселения. Здесь магазинов не было, так просто молоко не купишь, если не заведешь корову и ее не подоишь. И так со всем. Я была младенцем, но благоразумно спала большую часть дня и всю ночь, но затем стала бодрствовать все больше и матери становилось невозможнее следить за мной. Точнее, целой гильдии мамок, собравшейся в главном зале доме ярла женщин и их выводка. Я у матери и гуляющего отца была одна, а Аслауг растила четверых мальчиков, рожденных практически один за одним каждые девять месяцев. Уббе, как самый старший был главарем, с которым я и предпочитала играть. Он милостиво позволял мне отбирать у остальных игрушки и жевать их, зубы росли быстро и действительно болезненно. Я с грустью прощалась с материнским молоком и продолжала бить терпеливого мальчика деревянной игрушкой по голове. Святой парень, он только угрюмо сверкал голубыми глазами и носом хлюпал, знал ведь, что жаловаться бесполезно. Я тискала бедного ребенка за щеки и играла с ним в прятки и жмурки, с другими местными названиями, спала в одном ворохе конечностей с всеми ними и проникалась духом викингов. До мужчин этим мальчикам еще расти и расти, но как лежанки и микро-печки они уже были для меня ценными. Нас всегда оставляли дома, пока за стенами дома разгорается костер праздника. Лишь тихие голоса песен доносились в ночи. Мама была красивой. Как Луна Лавгуд, с такими же голубыми глазами навыкате и светлыми волосами почти платинового цвета, с выцветшими бровями и черной подводкой из трав и перемолотой сурьмы. Ее губы были всегда сухие, бледные, но когда она целовала меня, то всегда улыбалась. Кожа становилась обветренной на суровых ветрах Норвегии. Я любила ее до ломоты в теле и всегда крепко обнимала, игралась с ее амулетами, пока та качала меня. Совсем крохотный Ивар на ее руках спал плохо, боли не отпускали его, и тогда она пела. Или делала настои из трав, мама говорила, что ее мать, моя бабушка, была лекаршей или знахаркой, от нее она научилась траволечению. У очага нам рассказывали истории о богах, описывая необычно красочно и таинственно. Еще когда-то такие былины не вызвали бы восторга, простые и часто повторяющиеся истории. Я носилась днями по двору, помогала матери с редкими поручениями, перетрогала всех животных, которых держали в амбарах. — Не бойся его, милая. — От неожиданности я отскочила прямо к ногам королевы, она приподняла меня, поставила ноги, величественно склонившись. — Его зовут Берни, познакомься с ним. Но безобидный пес не был просто собакой, отчего мои ноги дрожали сильнее обычного, а зрение порой выдавало за спиной этой собаки огромную медвежью тень. Аслауг подтолкнула меня вперед, а сам Берни вальяжно переставлял лапами, подходя к своей хозяйке. Совершенно спокойно та погладила его по огромной слюнявой морде, собака завиляла коротким хвостом, явно отгрызенным кем-то. — Что нужно сказать? — Мне приятно познакомиться с тобой, Берни. — Королева улыбнулась, поощренно погладила меня по щеке, уже более осторожно, нежели Берни. А я протянула руку вперед и огромный пес лизнул мою крохотную ладонь, закрыв языком всю ее на мгновение. Я смеялась, как собака махала своим огрызком хвоста, разрываясь между лаской Аслауг и моим интересом. — Видишь? — На пару секунд мне показалось, что говорила Королева совсем не о моем страхе перед собакой, а о чем-то ином. — Не стоит боятся их. Они безобидны. Я быстро привыкала и свыкалась после того как отпустила прошлое. Воспоминания о старой жизни покрылись коркой, но все еще жили и болезненно пульсировали. Сердце болело за оставленную семью, но я совсем ничего не могла поделать с этим, ведь была мертва там. Я хотела жить и жила здесь, в новом, но старом. Я не была мудрой, какой когда-то являлась, а безмятежно проживала детство вновь. Нянчила уток и кур, пыталась обучать командам собак. Игралась с девочками-одногодками в дочки-матери и встревала в сомнительные авантюры с Лодброками. Я вновь была ребенком, несмотря на тяжесть прошлого. Шалила и доставляла матери и дроттнинг хлопот, но, в конце концов, я была единственной дочерью своих родителей, мне многое прощалось. Или все думали на кого-то другого. Скрипучие доски пола, густые меха в которые я запускаю ладонь, пока лежу на лежанке в окружении уже смореных сном детей. Огонь трещит, словно кости, а Аслауг качает беспокойного сына, изрядно подросшего, когда его неспособность ходить уже становится очевидной всем. Плетеные стены, двери в виде простых тканевых занавесок, пробивающийся свет сквозь небольшие окна. Ивар старше меня на несколько месяцев, но он меньше и намного хрупче меня. Я прижимаюсь к Сигурду и играюсь с его волосами, у него они самые длинные из нас, блондинисто-рыжеватого цвета. Сигурд смирился, ему нравится внимание, и он тает, когда я сплю на его животе и беру его за руку, а Хвитс бегает хвостом за взрослым Уббе и больше не катает меня на спине. Хоть раньше и клялся в верной дружбе. Я все еще ношу шрам на бедре, в точности такой же, какой получил Хвитс острым камнем. Это после последней шалости, когда мы носились по мелким ручьям с украденным бельем. Тогда я упала на особенно острый камень и порезала себе ногу, Хвитс же решил сделать из этой раны общую клятву и сделал такой же порез себе сам. Мы перемешали кровь, прижимаясь порезами в глупой и неудобной позе. В нашем доме все намного лучше, там всегда пахнет чем-то древесным, словно отец все еще сидит у огня и вырезает из брусочка маленького дракона, как на кончике драккара. Он обнимает крепко, даже крепче чем мама, не боясь сломать хрупкие косточки, вдыхает успокаивающий запах молока от кожи и кудрявых волос цвета, как и у него. Волосы еще скорее пушковые, они смешно топорщатся и на ощупь очень мягкие, как бараний пух. Он называет меня даром богов и берет с собой на верфь, показывает неспокойную воду пролива и драккары. Они большая копия тех, с которыми я играю, и я радостно смеюсь, когда отец подкидывает меня на плечи. Я чувствую себя птицей и совершенно не боюсь упасть, не боюсь воды, ничего, пока со мной папа. Моего отца зовут Флоки, он строит корабли и потому много не бывает дома, он хороший друг вождя деревни и потому часто оказывается в опале. Отца сажают на цепь, приковывая к столбу позора в самом центре поселения, мама плачет все громче. А я теряюсь в собственных мыслях, и пытаясь учить руны, показанные папой, вожу пальцами по воздуху, вырисовывая в голове картины своих будущих творений. Взрослые женщины из деревни называют меня странной, такой же как и отец, они говорят, что папа покрыл нашу семью позором. Тогда случается моя первая драка с мальчишкой, что кидает гниющий овощ в отца. Послевкусие унижения оседает на языке ярким красным оттенком, не из-за крови, а потому что в меня кидают помидором, напоминающим жижу. Мама ходит кормить Флоки каждые день, отгоняет детей и старается сдержать слезы, а я задаюсь вопросом, стоит ли вникать в это? Стоит прерывать свое беззаботное детство проблемами родных людей? Наверняка, ведь я уже проходила этапы взросления и осознания своей беспомощности. Конунг рассержен на отца, но совсем не ругается, он показывает мне другие руны, сажает к себе на колени и всегда щелкает по носу за любопытство. Мама велит называть его «дядей». Он говорил с матерью, но плохо отзывается о папе, дождь все не стихает, я предчувствую что-то плохое. Мама говорила, что Рагнар друг отца и всегда останется им, но он приковывает отца в пещере и капли воды капают ему на голову, как и Локи когда-то в наказание за свои проказы. Мама говорит не боятся Локи, ведь я названа именем его первой жены, а отец в честь самого бога обмана и огня. Я остаюсь на попечение дроттнинг, она ласково расчесывает мои волосы и укладывает спать среди своих сыновей. — Он отпустит его, скоро ветер в его голове сменится. — Королева улыбается мне в отражении зеркала. Она нарядила меня в длинное алое платье, где вышиты драконы, и заплела мои волосы в косы. — Видишь какая ты красивая? — Но это была не красивая я, а прекрасно платье на мне и прическа, но дроттнинг я только махнула головой на тоненькой шеей и продолжила застенчиво перебирать бусы в руках, словно четки. Я почти больше не плачу, только дерусь все чаще, и Уббе ругается все дольше. Аслауг поет мне песни каждую ночь, на ее колыбельные не такие как мамины. Ее песнь звучат тревожно, но величественно, на утро я не помню слов. Но в голове становится яснее, а тело крепче. Я повторяю сказанные дроттнинг слова, хожу за ней хвостиком. Мои слова все четче, а предложения больше, скандинавский похож на шведский или немецкий, мне нравится разговаривать после стольких лет молчания. Такие резкие и рычащие слова подходят моему наигранно невинному образу и резкому характеру. Отец с звуком целует мою макушку, прижимая к груди еще худое тельце. Я не поднимаю голову, вслушиваюсь и чувствую сердцебиение мужчины, что раздается в висках колокольным звоном. Раньше, еще когда я была пятилеткой в том, далеком и старом мире, бабушка и я жили в домике рядом с церковью. Я до сих пор отчетливо вижу во снах этот серебристо-белый купол и высокие стены, выкрашенные в голубой. Но настойчивые ласки отца, что все еще не мог успокоиться, побуждали меня наблюдать настоящее, а не концентрироваться на прошлом. Борода папы колит щеки, но в груди расцветают бутоны и созревают гроздья. Еще никакой мужчина не любил меня так. Не проявлял свою любовь и привязанность так. Я отвлекаюсь от игрушки в руках, и кукла с алыми щеками падает на покрытых мехами пол. Короткие руки обнимают мужчины в ответ, рыдания на взрыв становятся все тише, хватка же только крепчает. — Я ведь жива, папочка, почему ты плачешь? — Стеклянные глаза пугающе утыкаются в лицо Флоки. Они напоминают мне рыбьи, круглые и совершенно безмозглые, просто не обремененные мыслями и умом. Значит, я рыба? Я поднимаю лицо вверх и несмотря на дождь, просто не ощущаю холода. Но ведь я уже очень давно не ощущаю холода. Мама громко ругается, что я могу заболеть и поднимает с земли. Но мне так отчаянно хочется почувствовать. Чего-либо кроме бесконечного холода.