Холод стрел и тишь лесов. Ладан в моем кулаке.

— Ты можешь порезаться, к чему такое рвение? — Мама гладит меня по макушке, перебирает локоны, что уже растрепались на ветру. В моих руках деревяшка и нож, которым меня не так давно научили пользоваться. Доверие матери поражает, мне не исполнилось и шести, но когда она учила чистить рыбу под присмотром, то быстро покинула меня, занимаясь другими делами. Будто бы я не могла выколоть себе глаз этим ножиком, пусть маленьким, но он был достаточно остр для этого. А я ведь могла, но решила спрятать его для другого. Утащить из-под носа отца небольшую щепку ничего не стоило, и по вечерам я училась пользоваться ножом и вырезать фигурки. Выходило кривовато, я работала не на результата, а на отсутствие улик, так что мои умения были пропорциональны ранам на руках. Мама имела зоркий глаз, быстро бы пронюхала про мои секретные хобби и отобрала бы нож, который я к тому же еще больше заточила. Но отец все равно начал подозревать что-то, нежные ладошки всегда были покрыты ссадинами, я была ребенком любопытным, но аккуратным, предпочитала падать на руки и приспосабливалась быть кошкой, что бы не сломать себе ногу или руку, которую мне здесь никто гипсом покрывать не станет и рентген не сделает. Мама оберегала меня от всего, но времена не способствовали сохранности чад. Она пользовалась методами, которыми растили и ее, так что я свободно бегала по всему двору дома конунга и всему Каттегату, но имела ограничения в нашем домике у леса. Так что меня рано приучали к труду и помощи всем, кто нуждается. Здесь многое делали все вместе: собирали посевы, мужчины охотились, а женщины собирали травы и ягоды. Детей растили тоже вместе, я часто играла с местной сворой, пользовалась популярностью, как заводила игр и большой игровой мошенник. Чего только за свои годы малолетние я не делала. Обменивала игрушки на что-то явно более нужное, шантажировала малолетних шалунов и создала целую валюту красивыми камнями. Но полноценным лидером никогда не была, дети здесь были разных возрастов и в компании больше почитали тех, кто был старше, да и не так часто я появлялась в их поле зрения. К тому же после наказания отца, наша семья не пользовалась уважением, тот йоль был первым в моей жизни, когда меня взяли, но он же оказался и самым ужасным.  Дома меня ждала мама и обиженный Ивар, которого мне навязали на шею на манер шарфика. Я была его личной недо-служанкой где-то в голове Ивара, потому что обращала он со мной, как с какой-то рабой. За что он и сразу же получил. Ивар был калекой от рождения, дроттнинг сказала отцу, что бы тот научил его вере, и он неожиданно согласился. Конунг покинул нас после последнего наступления на Париж, Аслауг можно было понять в ее стремлении заменить отцовскую фигуру сыну. Но внимание, посвященное от моего отца к Ивару не могло не царапать душу. Я не была сыном, отец не может передать мне свое дело, и возможно поэтому я и сижу на берегу и яростно кромсаю деревяшки. Только один из пяти становится похож на гнома, которого я и пыталась изобразить. Ладони покрылись мозолями и редкими глубокими порезами. Я медленно набиваю руку и набираюсь опыта, вырезая что-то похожее на детские игрушки животных и людей. Мама получает в подарок от меня все больше украшений. Я обмениваю свои игрушки у торговки и получаю остатки красок, которые не купили или бусины. Мама сама делает зеленый краситель и черный, но для полноценной работы мне не хватает цветов. Я вырезаю обереги, ожерелья и фигурки, покрываю их смолой и крашу, переделывая до тех пор, пока не буду довольна результатом. Отец чаще всего просит песню, которые из-за еще детского голоска звучат мелодично и даже чуть грустно.  Грустно с наступлением зимы, все они холодные и тяжелые для всего поселения, ведь еды часто может не хватать. В зиму многие умирают, многие болеют и больше не встают с кровати. Я болею редко, но тяжело и долго. Но даже мне страшно, зимы приносят только смерть. Норвегия не Гавайи, даже не прежняя Казань, а страна фьордов, холодов, острых скал и ветров. Снега покрывают землю, мне страшно засыпать, за окном воют вьюги и только колыбельная отца заставляет веки опуститься. Грубый голос складывается в ладный мотив, отец удивительно складывает совершенно непохожие и нерифмующиеся строки.  С Иваром наша холодная война дошла до того, что я напросилась к Аслауг, сказав что мне снятся странные сны. Она всегда хотела дочь, это было видно по взгляду на меня. Так что бесился Ивар моему нахождению рядом с его матери долго. Дроттнинг учила меня новому, тому, чего могла не знать мать. Меня она нянчила, как уже не могла сделать с своими сыновьями — заплетала волосы, делилась советами, пыталась вложить свою мудрость бытия женщиной. Странным образом, конечно, хоть не мне ее судить. Из-за того, что я проводила много времени с Аслауг, в положенный возраст я и не получила первого игрушечного меча в руки.  — Твоя жизнь не будет много связана с мечом. Ты будешь, как я, так что нет необходимости. — Я приоткрыла рот от ее слов, высокая блондинка лукаво взглянула на меня и вновь пронзила ткань иголкой. Я повторила за ней, но мысли были слишком далеко от этого места. Резкая боль в пальце заставила пискнуть, на фаланге проступила жирная капля крови, она быстро увеличивалась и вскоре соскочила на пол. Но в прежние отношения с другими сыновьями конунга мы не вошли. Уббе и Хвитсерк выросли, и мои девчачьи игры были им не интересны, а я больше не была милой маленькой приставучей и смешной малышкой, чтобы не раздражать их. С другой же стороны, Уббе все еще трепал меня по волосам и показывал кулаки тем, кто меня обижал.  Впрочем, тех кто меня обижал больше пугала я, ведь в ярости Ангербода была неумолима. Дралась я частенько, проигрывала редко, хоть и пользовалась откровенно подлыми приемами. Чаще всего просто с разбегу врезалась и лупила всеми конечностями, весом я была небольшим, ростом тоже, но извивалась змеей и не имела никакого страха, отбивалась бешеным жуком на пузе. Поэтому долго держать меня не могли, прижимать к земле тоже, а потом я просто сама перехватывала инициативу и всех нагибала. Главное запал и страшное выражение лица, победить можно было и банальным запугиванием. Дети — существа хрупкие и часто делали что-то только с подачи другого, было самым важным отлупить того самого задиру, и инцидент становился решен.  А вот с Иваром так не прокатывало, за его покалеченное бренное тельце можно было и самой по ушам отхватить, да и Аслауг бы на одобрила. Она знала о некоторой избалованности сына, да и сама плохие черты характера поощряла. Но другим в обиду не дала бы. Хотя я уже и была «своей», но рисковать не хотелось. Ивар о моих метаниях знал, я мстила редко, но очень точно, больно по самолюбию и при этом без доказательств моей вины. Чисто случайно в воду кувыркнулся, а я когда его хотела вытащить, сама упала. И ведь напуганный ребенок ничего не запомнил, только реветь и мог, а после своей истерики разве что и мог только глазами пилить. И страшнее видала личико, не кривись, мальчик.  Я пользовалась многими методами. Эта жизнь научила меня смущаться и брезговать намного меньше. Для меня были любопытны жучки и паучки. Обычно я по-долгу смотрела на членистоногих, прежде чем взять в руки. Хоть я таких суровых условиях не так много ядовитых насекомых, я справедливо не кидалась в пекло. Так что мои враги вполне могли обнаружить под одеждой многоножек, что были у меня заместо домашних питомцев. Даже маму пугали эти монстры, что говорить о детишках.  — Садись со мной, девочка. Составь компанию. — Странный мужчина был, как минимум, пугающим. Черный плащ, как у Одина, повязка на глазу и скудная одежда из хлопка на тощем теле. Лицо с короткой бородой, темно-русые волосы растрепанны в беспорядке, играемые ветрами. Он сидел на хлипкой лавочке у берега и точил в руках камнем кремниевый наконечник.  — Кто ты, путник? — Я застыла, лишь через секунд пятнадцать сообразила о чем меня попросили, и робко подошла к мужчине неизвестного возраста. Была бы более верующей, подумала, что это Один или Хеймдалль.  — Да, — криво усмехнулся мужчина, будто прошел уже столько, что сам устал от этого звания. — Путник. Мое имя Вак, а прозвище Черноглазый.  — У вас действительно черные глаза? — Я попыталась наивно хлопнуть ресницами. Мама говорит, что я вырасту красивой. Как и всякая мать, впрочем. Я поразительно была похожа на отца и бабку с его стороны, что имела корни с дальних от сюда земель.  — Да, был когда-то двухглазым и меня звали Всеоким, за умение, — он облизнул сухие губы, скупо посмеялся над собственными словами и выглядел измученным старцем от собственной дряхлости тела, но молодости в душе. — стрелять и не промахиваться в несколько целей одновременно.  — Что вы делаете? — Затянувшееся молчание заставило морозить всякую глупость, поджилки тряслись от собственной фантазии. Сидеть с неизвестным мужчиной с странной ухмылкой и выколотым глазом было бы странно и в более современном веку.  У него в корзине был целый ворох тонких палок, будто хвороста, но я чувствовала, что это не так. Слишком идеально ровные, будто отполированные, явно заготовки под что-то.  — Стрелы. — Просто и коротко ответил и это объяснило его действия. Мозолистые пальцы словно жили отдельно от него. Затуманенный взгляд хоть и был устремлен на работу рук, делал мужчина все по инерции, машинально, и не задумываясь о сделанном.  — А я живу рядом и постоянно здесь гуляю. — Он промычал в ответ и занялся тем, что и делал раньше. Долбил булыжником темный, почти черный камень и делал из него наконечник. — Можно я помогу вам, а вы научите меня делать стрелы и стрелять из лука? — Он повернул голову, а я заметила в отблеске заката каждую морщинку и пору его кожи. Несмотря на возраст, его все еще можно было назвать красивым, правый глаз был закрыт кожаной повязкой, как у пирата, но не было на месте глазницы провала или шрамов.  — Хочешь научиться, девочка. — Он звучно хмыкнул, — как тебя зовут то хоть?  — Ангрбода. Так что нужно делать? — Я быстро подобрала полы платья и устроилась удобнее. Вся работа руками мне нравилась, я была неусидчивой из-за шила в заднице, не могла подолгу сидеть за станком или крутить пряжу только на одном месте. Но мама часто показывала мне новое, и поэтому я еще стремилась к работе по дому.  — Делай прорези для наконечника. — Кивнул он на стопку белесых палок. Я неловко взяла одну и кривоватый нож рядом с его сапогом. Сделала несколько надрезов, примеряясь с сделанным наконечником и показала работу путнику, старательно вытачивавшему кремний. Он только краем глаза заметил и оценил, потом небрежно вытянул из кармана мешочек из вареной кожи мне на колени и вновь обратился к камням. Я вздохнула, но продолжила делать выемки, в том мешочке были сложенные сухие жилы и сухожилия. — Еще на конце вытачи место для оперения. —  Он с минуту молчал, а потом так же неожиданно заговорил.  — Важно предать ветке идеально прямую форму, так стрела будет лететь ровно. От оперения зависит скорость, меткость, иногда и сила. Чтобы изменить форму прутика ее достаточно нагреть. — Выдал целую лекцию он, я кивнула, словно сказала, что уяснила сказанное. — Прорезь нужно промазать смолой, чтобы наконечник приклеился к древку. У всех по-разному, лучше использовать смолу и уголь, как клей, если не прочно сидит, то может вылететь.  — Что с оперением делать? — я уже видела стрелы у охотников, видела и как они стреляют и учат молодняк. Но тетива оказалась слишком тугой для меня, я не смогла оттянуть ее как следует.  — Ты уже закончила? — Он кинул мне еще один наконечник, но я только брови подняла, прутья то закончились. Но мужчина не ответил, только перехватил одно древко с крепко посаженным камнем и стал обклеивать его смолой, наматывать нити из жил. — Нужно укрепить место посадки наконечника, чтоб в сторону не вело. А теперь смотри внимательно.  Я поднялась с места и села у его ног. В темных от грязи пальцах он держал белоснежное перо. И откуда только вынуть успел? Перевязанные лентой три дюжины перьев разных цветов были привязаны к его поясу за плащом, он поднял руку ближе ко мне. Мужчина снял оперение с одной стороны пера и закрутил его спиралью только мановением двух пальцев.  — Теперь главное крепко привязать. — Он еще щедро обмотал слюнявыми нитями насадку наконечника и оперения, а затем протянул мне. — Лучше делать это под огнем, смола застывает лучше. Сможешь сделать сама?  Я повертела в руках полученное на моих глазах оружие, провела по перу и гладкой древесине и робко кивнула.  — Вот и занимайся. — Дал опешившей мне больше засушенных сухожилий путник, сам стал затачивать получившиеся стрелы. — А ты не из разговорчивых. Это правильно.  — Вы одинокий путник, так ведь? — Странник ухмыльнулся, но не хитро или подло, скорее по-доброму, понимая мое недоверие к нему. Под треск дров мне стало лучше, хоть монотонная работа и отбирала силы на концентрацию на разговор. — Тогда откуда вы?  — Тебе интересно откуда я родом, а не где побывал? — Я кивнула, не понимая внимания к моему интересу. В этой жизни меня смогут удивить не так много вещей, связанных с новыми и удивительными землями. Но мне было интересно что заставило молодого мужчину пойти в странствия и отдать себя божьей воле.  — Я родился в рыбацкой деревне на окраине Вестфольда. — Со временем руки стали болеть. Я намотала три слоя нитей и порвала четвертую. Устала и успела раздражиться, ведь руки дрожали, и работа становилась все хуже. Держалась на чистой гордости. Что обо мне подумает путник, если я все брошу? Что еще маленькая, избалованная девочка потеряла интерес.  — И как там? — Тем временем путник продолжал, собравшись с мыслями.  — Привычно. Я люблю края страны китов и штормов. Там всегда пахло по-другому: кровью и солью. А ветер особенно колюч и безжалостен. Суровые условия порождают суровых людей, запомни. Нет плохих людей, есть условия, что сделали их такими. — Он обратился с странным воодушевлением, будто мечтал сказать это не мне, а себе несколько лет назад. Но волшебство мгновения спало и мужчина вновь посвятил себя нашему общему делу.  — Что дальше?  — Подожди пока клей застынет. — Я кинула взгляд на три сделанные стрелы. Даже на вид они казались хрупкими, такими и являлись. Слишком много нитей и клея, держать равновесия не будет. — Еще приноровишься.  — Ты научишь меня стрелять? — Уставая, я уже заерзала на лавке и откровенно заскучала сидеть на одном месте. Спина ломила, я недопонимала, как одноглазый и с места не сдвинулся.  — Только после того, как ты научишься делать стрелы. Руки будут еще больше болеть, не кривись, если хочешь научиться.  — Ты сказал, что умеешь стрелять сразу в несколько целей одновременно. — Припомнила его слова я, безуспешно поднимая с земли упавший наконечник, что не хотел крепко входить на свое место.  — Сказал. — Он вздохнул, но так и не дал мне развить тему, поднялся с места и достал из-за спины лук. — Для начала встань в правильную позу. — Он небрежно толкнул мою ногу сапогом и поправил руку, наконец подал мне в руки свой лук, и я обхватила его потными ладонями. Глаза полные восторга встретились с единственным действительно чернильным глазом, сливающейся радужкой с зрачком.  — Не береги сил, вкладывайся в каждый взмах руки. А не то они могут тебе не понадобиться. Лучники уязвимы, чтобы тебя не убили, нужно следить в оба, не только на поле боя, но и за свою спину. Охота требует усидчивости и терпения. — Он глянул на меня выжидающе. Словно знал меня годами и прекрасно понимал, что всерьез лук я не воспринимаю. Это не мое оружие, потому что я предпочту бросить топором в противника на расстоянии на чистой интуиции, чем расчетливо прицеливаться несколько минут.  — Именно, — Мышцы ходили ходуном, я буквально ощущала, как напрягается бицепс и насколько больно становится с каждой минутой, пока Вик поправлял мою позу. Он опустил свои руки и на мгновение я едва не выронила лук, но, отчаянно дрожа, из последних сил приготовилась и постаралась прицелится.  — Я хочу научиться охотиться. — Одноглазый кивнул, но стрельбе, а не моим словам. Даже не щурясь, что бы посмотреть на место, где стрела соприкоснулась с стволом дерева.  — Неплохо. — Он заставил меня уже самостоятельно натянуть тетиву и стрельнуть. С уставшими руками я попадала все хуже, три из пяти стрел пролетели мимо дерева и долгие пол часа я собирала свой кропотливый труд по земле. — Это долгий труд и путь, который каждый проходит один.  — Тогда помоги мне не умереть на этом пути самой. — Путник вскинул брови, но согласился.  — Тебе повезло, что уже темнеет. — Он поднял голову к небу и десятки тонких косичек упали на плечи. — Завтра утром на том же месте. Я могу научить тебя выслеживать добычу, читать следы, но не выживать.  — Этого хватит, всеокий. — Не оборачиваясь, я поспешила в дом. Но даже бегом, перепрыгивая через корни и камни, я успела лишь к темноте. — Почему ты так долго? Ведь сказано было, Ангрбода, до темноты! — Мама прижала меня к себе, всем напряженным телом желая меня защитить. Я спрятала руки, не дав заметить порезы и ярко красные волдыри с сукровицей из-за мозолей. Отец пристыдил меня за волнение и страх матери, но ложилась спать я полной воодушевления.  — Что ты собираешься делать сегодня? Нужно подоить коз, пока я буду занята сыром. — Я облизнула губу и слизала кашу с ложки, раздумывая над тем, как лучше сбежать из дома. Отца в комнате не было, он ушел на верфь — и это могло мне помочь во лжи. Уж папа бы заметил недосказанность в моих словах.  — Мне нужно было к Аслауг, она просила о помощи. Вчера я не успела, так что сегодня очень важный день. Пожалуйста, мама, это последний день, и всю седмицу я буду дома с Иваром! — Хельга подняла брови. Нетипично для меня, она начала свои расспросы, но давясь кашей, я вылетела из дома.  — Тогда забери от нее продукты с рынка! — Я запнулась, но поцеловала мать в щеку и направилась к тому месту, что будто специально было относительно близко к верфи, где работал отец. Врать было горько, но я знала, что иначе мне запретят.  — Выглядишь помято. — Первое, что заметил Вик, едва увидел меня на горизонте. Я почувствовала дежавю. Только окрас неба различался, но я будто снова оказалась в вчерашнем дне.  — Плохо спала. Мне снилась темнота. — Путник не снял прежнего плаща, но его волосы свободно падали на плечи. Он развернулся и медленно стал уходить, будто дожидаясь меня. Еще больше ускорившись, я нагнала его. На мне были мальчишечьи штаны и рубаха, может мама удивилась и из-за этого. — Не стоит бояться темноты, уж точно не тебе. Великанша, в честь которой ты названа, царствовала в Железном Лесу, где тени жили по соседству с ведьмами. — Хоть я и шагала рядом, но ощутимо отставала. Странник затих, и я решила продолжить разговор.  — В нашем поселении такого не рассказывают. Где этот Железный лес?  — А в нашем говорят о том, что Железный лес — место, где живут ётуны, порожденные Ангербодой волки и Локи — ведьмы. Темный мир с огромными дубравами и соснами, у которых под корой течет людская кровь, а корни прорастают на черепах. — Я вслушивалась в сказанные слова и мысленно представляла себе этот лес. Огромные деревья, чьи листья могут служить самым острым ножом, где корни прочно держат под землей скелеты.  — Говорят, что Железный лес расположен между Мидгардом и Ётунхеймом. Но из нашего мира сложно туда попасть, не дрожи так. Ётуны наверняка примут тебя за свою. — Неожиданно на морщинистом лице мужчины появилась успокаивающая улыбка. Я поспешила возразить, с самым серьезным лицом заверяя о своем рвении.  — Я не боюсь. — Сказала я и навернулась, запнувшись о какой-то камень. Рукав быстро пропитался кровью от небольшой рваной раны и грязью.  — Это правильно. В лесу ты не самый сильный хищник, но один из самых умных и единственный с оружием. Пользуйся прежде всего умом, навыками и ножом, только после силой. — Вак велел мне быть наготове и держать руку всегда на ноже, сам он тоже лук перехватил ближе.  — Используй не только зрение, но и слух. Пускай у нас он и никчемный, но все же есть. — Вак перешагнул упавшую сухую ветвь размером с все мое тело. И продолжил свою лекцию. Иногда он останавливался и тогда замирать нужно было и мне. Вак требовал от меня минимальных звуков шагов, и я даже дыхание задерживала порой. — Охота — это выслеживание, но чаще всего это происходит часами. Не разграничивай себя с лесом, чувствуй себя его частью и тогда звери перестанут чураться тебя. — Я покорно следовала за учителем, что мог часами допытывать меня о том что я вижу. В моих глазах был мох на створе дерева, слепящее солнце и куча препятствий под ногами. Но Вак же видел и засохшую кровь на обломанном кусте, и смятую гнилую листву, и отпечаток копыта.  — Так мне просто лежать и не двигаться? — Путник кивнул, необычайно молчаливо. Я не знала сколько часов прошло, Вак успел рассказать, кажется, обо всем лесу. Как обычно себя ведут олени, кабаны, что делать если напорешься на медведя, как отличать следы лап, норы разных животных. Но голова пока не пухла от информации, что удивительно. Учитель говорил, что у него давно не было толковой компании, что сейчас он попросту сотрясает воздух, ведь настоящая учеба охоты происходит в процессе, осваивается с опытом. — А как мне выжить в Железном лесу? — Вак скосил глаз и вздохнул, раздумывая над ответом. — Там тебе не помогут даже асы. Так надейся на милость йотунов. Когда я уже возвращалась домой, я с угрюмым покаянием думала о том, какую отмазку придумать. Но рядом с крыльцом уже лежала полная овощей корзина. Я перевела взгляд на тропу, на которой никого не было и неожиданно поняла. Аслауг.  Путник Вак научил меня держать стойку и лук в руках, стрелять с дальнего расстояния, но следующим же днем пропал из Каттегата. И все мои мечты рухнули карточным домиком. Мама наконец прознала о моих прогулках одной у берегов, но так и не смогла добиться внятного ответа с кем я была и что делала. Я прождала, сидя на песке, почти пять часов, но ни черного плаща, ни темных мелких косичек видно не было. Пусть я и не планировала за неделю добиться мастерства, но в глубине души мечтала. Остались только воспоминания о странном одноглазом Ваке и пятнадцать стрел, сделанных моими руками на той скамейке. — Посиди со мной. — Обычная улыбка королевы выглядела величественно и хитро, словно она что-то замышляет. Так и было, женщина призывно махнул рукой, расправила рукав платья, чтобы я могла устроиться у ее бока на троне, сидя на подлокотнике. — Что-то случилось, милая?  Я отрицательно помотала головой, мой острый подбородок уткнулся в ключицу, когда опустила чело.  — Ну же? — Так и не добившись ответов, она дернула краями губ и отвела взгляд. Я сидела неподвижно, тело королевы не было теплым, так что было прохладно и неловко. Внезапно дроттнинг заговорила вновь, резко, холодно, не как с ребенком, а как со взрослой. — Посланники богов на то и посланники, что никогда не привязаны ни к кому. Ты еще поймешь о чем я говорю.  Но я понимала. Я была знакома с тем странным мужчиной, что имел второе имя Одина. Он был поистине странным, но оттого не менее любимым Аслауг. Я быстро связала ее слова с его резким исчезновением из наших жизней.  — Твоя мама велела остаться сегодня со мной. — Она вновь вернула себе доброжелательность и веселость. Но я ощущала только мурашки по коже. — Не переживай, скучно не будет. Хочешь, я расскажу тебе о том, как Скади выбрала себе мужа?  Ее узловатые длинные пальцы перебирали мои пряди, она пересадила меня себе на колени и мне было очень странно смотреть на убранство медовой залы с трона сверху вниз.  — Расскажи мне о Ангрбоде.  Ее лицо изменилось неуловимо быстро, она стала серьезной и даже сердитой, но не перестала улыбаться, только уже как то горько.  — Если ты хочешь узнать о ней, то, — дроттнинг осеклась, не найдя слов. Она замолчала и облизнула губы, продолжила лишь после долгов паузы. — я расскажу тебе о ней вечером, перед сном.  Но перед сном она так и не пришла. Я лежала неподвижно уже около часа, вслушиваясь в дыхание мальчиков, терпя конечности Ивара у себя на животе. Но встречала только молчание и сопение. Спать так, прижавшись друг другу было не моим выбором, но так было теплее. Сон все же сморил меня, но покоя в нем не было.  Я оказалась в закрытом пространстве, это была маленькая комнатка, что находилась в полутьме. Сколько бы не моргала — все виделось размыто. Лишь спустя время я осознала себя и стала оглядываться, лишь тогда внимание привлекли странные обои на стенах. Криво приклеенные, аляпистые. Я поддалась позыву содрать их, но сделав это обнажила огромное зеркало. Оно испугал меня, ведь в нем была не я — кто-то другой. Взрослая женщина, на чьих плечах лежали шубы, а богатое платье не могло принадлежать дочке плотника. Вытянутое лицо с белоснежной кожей, но чернильные волосы с запутанными в них жемчужинами делали ее не красивой, а грозной. Ее боевой раскрас напоминал вычерченные на коре дуба руны, черные полосы стремились от глаз вниз к щекам, а губы были бледными, едва видными. Оттого и выделялись серо-голубые глаза, словно большие аметисты.  Я сдернула со стены напротив второй пласт обоев — теперь вместо той странной женщины передо мной был лабиринт. Огромные залы, повторяющиеся сотни раз, оно напоминало мне тюрьму, ведь ни края, ни начала видно не было.  — Поднимайся. — Я обернулась, позади меня все еще стояла женщина в черной шубе, но теперь она возвышалась над Аслауг, угрожающе стоя позади королевы. Я не понимала кто из них призывает меня встать, но невольно распахнула глаза. — Вставай, милая.  Аслауг, я нервно держала королеву за руку и торопилась за ней. Мы миновали залу, женщина накинула на себя плащ и вышла на улицу, а я плелась рядом. Не забывала вопросов, не пыталась сопротивляться. Из мыслей стремительно стирался образ сна.  — Мне холодно. — Пискнула я, и королева внезапно остановилась. Она резко обернулась, ее глаза были испуганными, словно на месте меня увидела призрака. Женщина моргнула, повела головой, прогоняя это чувство и села передо мной на колени. Ее руки впились в мои плечи. — Скоро больше не будет холодно. — Она сжала губы, но глаза ее продолжали поблескивать в свете луны, я одернула ночную рубашку и кивнула. — Потерпи, девочка. Мы прошли мимо псарен, где нам на встречу вышел Берни. Королева замедлилась, погладила белого пса по морде, но оглянулась на меня и вновь протянула руку, говоря, что нам нужно поторопиться.  И мы спешно шагали все дальше, я ощущала ветер, ползущий по позвоночнику и содрогалась с каждым мгновением все больше. И вскоре мы вышли на пустырь. Не лес, а расчищенный овраг, только не природа заложила эти сваленные кучи земли, а сам человек.  — Здесь покоятся многие славные воины. — Королева приостановилась, сжала детскую ладошку крепче. — Но мы не воины. Потому и не нам лежать здесь.  — Твоя матушка уже заждалась нас. — Женщина повернулась лицом, скинула с головы капюшон. Завыл ветер, закладывая уши, но женщине впереди было уже всё равно. Я лишь очумело переставляла ногами, разглядывая клочки грязи на протоптанной дороге. После пути на возвышенность я вздернула голову. Мы стояли на холме, так что вид простирался хоть и красивый, но жуткий. Туман простирался, казалось, везде, он прятал от нашего вида деревья, оставляя лишь их очертания, липкой паутиной обхватывал стволы дубрав.  Когда я увидела мать, было уже не до теплых приветствий.  — Уверена, что ей это не повредит? — Только и спросила Хельга, поправляя железной кочергой обугленной полено. Ее лик был подобен иконе в этом теплом желтом свете от костра. На лбу проступила испарина, а ветхая коса моталась за спиной.  — Уверена. Начинай. — Мама наклонилась ко мне, беря мою ладошку в свою. Ее тихий шепот звучал так же, как скрип и трест дров. Она пахла не домом, а золой и серой, словно заболоченная пещера. Но, как бы то ни было, это все еще была моя мать, Хельга.  — Не бойся, Ангрбода, Аслауг позвала нас на помощь, и мы окажем ей услугу. Ты же хочешь помочь ей? И конунгу Рагнару? — Ее слова, речь внезапно показались мне ненастоящими. Так не могла звучать мама. Но я нервно кивнула, ведь не понимала совсем ничего.  — Будь умницей и не дай костру потухнуть, милая. — Аслауг разделась и величественно смотрела сверху вниз, стоя так близко к огню, что подол ее сорочки медленно оплавлялся.  — Да, ты должна несмотря ни на что не отвлекаться, ни думать ни о чем ином, доченька. Иначе наша ворожба пойдет прочь. — Хельга поднялась и сбросила халат. Она смазано поправила мои волосы и чмокнула в лоб.  — Дай погреться мне у твоего костра миг  Я идущий через вечность странник  Я благодарен за еду и крышу  Взамен я расскажу что вижу. — Аслауг расправила руки и ветер словно заголосил вместе с ней. Мама отвлеклась, дернулась, а затем сказала мне на прощание тольк одно наставление, прежде чем присоединиться к королеве. Она медленно подняла чашу над своей головой. Вино полилось прямо в марево огня, вспыхнуло и озарилось желтизной. — Сохрани огонь, а если устанешь, то зови меня. — Мне стало жарко. Мама кидала в огонь длинные прутики пшеницы, ожерелья и украшения, снятые со своих рук. Я взяла длинную кочергу и воззарилась на огонь. Мама с дроттнинг ушли в отдалении, на периферию, хоть и стояли рядом. И напевали песню, чьи слова для меня доходили словно черед толщу воды.  — Дай погреться мне у твоего костра миг  Я идущий через вечность странник.  Ты поведай друг поболе, что меня ждёт по сторону ту. — Их голос больше не казался одинок. В жуткой тиши леса, освещаемом только костром, я стала узнавать тихий голос ветра.  — Забытыми тропами, рысью галопами  Вне времени иду по миру. Тело имя позабыло, Благом и злобами, В лохмотьях без обуви. Но ясно видит ясновидец. Я смотрела уже не на огонь, а сквозь него. Алое зарево лениво извивалось, поднимало столпы искр когда я переворачивала бревна. Что-то подсказывало мне не смотреть, не слушать ворожбы, творящейся практически за спиной. Я только следила за очагом. Но завихрушки пламени сворачивались в фигуры, похожие на людей, драккары, я воспринимала это сказками огненных духов. И я буду гореть, забывая про боль, Как будто руны на мне выжигает огонь. И что приносит судьба мы узнаем потом, Что мы можем летать Воздух жадно глотать, окровавленным ртом. — Но хоть того не пели мама с Аслауг, слова продолжения сами находили себя на моих устах. Я подпевала им губами, самым тихим шепотом, что только имела. И пламя отвечало, оно танцевало под наши песни, лениво изворачивалось и показывало мне картинки былин. Около самых бревен, белоснежный, чистый огонь — прошлое, то, что ушло, то, что было и останется в земле. Там я видела только себя. Свои метания, надежды и сына с мужем. Горела церковь, оплавлялась ее крыша. Алое марево — настоящее, сокрытое от меня, но не от мира. То, что могло бы случиться вчера, что происходит, пока спят сыновья Рагнара. Но я не вглядывалась, не могла выдержать жара, он резал глаза, а может быть, просто мне и не предназначался. Мой взор притягивал темный, почти черный дым, что вздымался над костром. Это было будущее. Темные пары лениво плыли по воздуху и было готовы рассеяться от моего вздоха. Но я ловила очертания моря, четырех мужчин на самой окраине горы. — Что мне предрешено, дай мне свой ритуал.  Тело как решето или богатый дар  звери замолчали разом вдруг. — Молчание теперь было тяжелым и густым. Казалось, что кто-то отвечал им.  — Духи собирают малый круг  И что б наверняка протяну обе руки  Вижу как сжигают вельву у этой реки По коже пошли мурашки. Мама больше не пела, я видела лишь как сотрясается в рыданиях Аслауг. Как медленно спадает огонь, а вскоре и оседает лишь паром. Одинокая фигурка мужчины в волчьем меху осела на колени, а затем и вовсе исчезла. Его мать была мертва, а жена породила уродство, что вызовет погибель всего мира. Я уже знала, что все кончено. Пока трещали дрова, пока плакала королева, я безмолвно свернулась на опаленной земле и задремала, прильнув к жаркому дыханию. Прошлое согревало мое озябшее тело. Не прошло и полу года, как Ивар таки довел меня до крайности. Я старалась перехватывать свое детское поведение уже более мудрым, ведь все это норовило плохо кончиться, но тот раз не считался. Во дворе у меня все же была подруга, как и у всякой девчонки, она тогда что-то позорное сделала, и Ивар слишком уж настойчиво это стал высмеивать. Отец опять навязал погулять с этим микро-Вельзевулом, и я угрюмо тащила уставшим телом большую посудину, что-то типо тележки или саней, для мелкого грызуна моих мозгов. Руки болели, голова гудела, было холодно до жути, потная я едва тащила Ивара, удобно расположившегося на мехах и с улыбкой на лице ведающем мне о глупости и тупости моих друзей.  — Кто ее такую замуж возьмет? Упасть прямо в навоз. — Он противно нахмурил нос и продолжил своим раздражающе сладким голосом, словно не поливал моих друзей помоями, а прогноз погоды озвучивал на неделю. Идиот, Мика от пьяных друзей своего отца убегала, и ее кто-то толкнул. Здесь не было место шуткам. — Какой стыд, вот ты же если бы так упала, что бы делала? А, твою Мику видели, когда она с девчонками на речке целовалась. Фу, ты тоже так с ней в дочки-матери играла? Это она у своей матери взяла, говорят, что она не так давно умерла, может это ее боги наказали? Она еще такая вонючая была.  И что-то в груди перевернулось. Мика плакала у меня на коленях, ее мать умерла в родах. И Хельга тоже была там, я сама видела и помогала уносить кровавые простыни, приносить воду. Мама взяла меня, как шуструю и бесстрашную при виде крови девочку-помощницу. Все женщины должны были уметь принимать роды, и часто дочери становились свидетелями рождениях своих братьев и сестер. Я уже помогала матери зашивать раны и даже сама меняла повязки. Таких девочек-помощниц всегда оставляли недалеко, чтобы при осложнениях, как имеющие самые маленькие руки, они могли бы повернуть ребенка. Вообще, это было не всегда, особо не выбирали в такие моменты, но мама говорила, что подобное часто бывает. Люди здесь учатся уже на практике, когда ситуация требует действий. Повитух как таковых не было, все здешние женщины помогали как могли, но особо ценились именно те, кто мог уменьшить боль травами и, если нужно, вытащить ребенка насильно. А к такому нельзя подготовится, но я была более понимающая что и как, если бы понадобилось. И оно понадобилось. Мама и Аскерд давили на живот уже затихшей женщины и в один момент все же позвали меня, рук не хватало, и я вытаскивала ребенку застрявшее плечо. Младенец был тяжелым и горячим, он не заголосил сразу же, как только родился и в первую секунду своей жизни оказался именно на моих руках. Эту секунду я запомнила на всю жизнь. Вот ребенок вываливается из теряющей кровь женщины, и я едва не роняю его на пол, тупо пялюсь на заляпанное синюшнее личико, что похоже на сморщенный и протухший помидор.  В тот же день мама Мики умерла, страдания и слезы прошли мимо Ивара, чтобы он относился с хотя бы притворным пониманием и скорбью к ней, а не стал выводить меня из себя именно смертью человека, которого я знала. Я скинула его с саней и ударила в скулу кулаком. Он лежал подо мной и всхлипывал, только широко раскрыв глаза.  — Не думай, что я стану лизать твою задницу только потому что ты калека. Я не раба тебе и только из-за отца все еще здесь, а не бросила тебя в лесу, как должен был сделать твой отец при рождении. Ты не будешь относится ко мне так, потому что хрена с два я позволю тебе это. — Схватив за ворот ночной рубашки, я встряхнула его. — Еще одна выходка и неуважительная фраза и я выкину тебя в открытое море, как и тогда, ты ведь помнишь? Только больше тебя никто не спасет. Ты сам заставил меня ненавидеть тебя.  Под конец я сдулась, гнев больше не клокотал и не щекотал живот, под моими ногами был всего лишь маленький мальчик, лишь одно движение ногами и я проломлю его череп ногой в тяжелом ботинке. Кобылы делали так иногда с своими или чужими жеребятами, а один раз по слухам и вовсе затоптали непоседливого мальчонку. Хотя каким слухам, если младший брат того мальчонки до сих пор боится ржания с конюшни? Ивар расплакался, и я поблагодарила бога за то, что мы далеко от Каттегата. Отец и мама знали о моей неприязни к Ивару, если бы я пришла домой с новостями, что на нас напали и Ивара сожрали или убили, то наверняка бы усомнились в моих словах. Хотя, если подстроить все действительно тщательно, сыграть настоящую истерику и слезы, то все обойдется. Скажу, например, что Ивар захотел к воде и его смыло волной, а сама я воды наглотаюсь там. А, нет, Ивар теперь воды боялся, как огня. Да и я плаваю куда лучше, чем многие.  — За что? Что я сделал? — Он слезливо смотрел на меня, и мне как никогда хотела выколоть ему эти голубые глаза. Теперь мне было стыдно за совершенное. Какого хрена?  — Серьезно? — Я подняла бровь, в младенчестве делать было нечего, только делать глазную и дыхательную гимнастику, разминать тело и корчить рожицы окружающим. Так лицевые мышцы и накачала, теперь хоть в разные стороны могу брови двигать. — Твою компанию мне навязали, ты ведешь себя хуже чем младенец, постоянно капризничаешь и указываешь мне делать за тебя самые простые вещи, заставляешь играть с тобой и несешь ересть про моих друзей. Этого мало?  — Но я хотел с тобой подружиться! — Окончательно заревел он, и смачная зеленоватая сопля украсила его новую полушубку. Я закатила глаза к небу и стала заглядываться в тучи. Все небо было темным, облаков не видно, только линия горизонта и блики от воды вдалеке смотрелись красиво. Да жгучего желания нарисовать эту красоту. Но в этой жизни мне держать кисточку в руках явно не светило. Что бы выживать здесь, мне требовался нож, никак не краски. — Ты никогда не хотела со мной играть, мама говорила, что ты хорошая, но ты только обзываешься и молчишь.  — Да во что с тобой играть то? — Хоть я и была младше Ивара, но действительно задумалась об его словах. Ну, не дала пацаненку шанса, мой пробел. Но а что с ним делать, если не беситься и не развиваться как либо. Умственно мне тут никто явно не поможет, остается только физически, чего не может уже он. Ну, можно попросить отца, чтобы вместе нас мифологией просвещал. Но даже здесь я не знала, чего нового могу узнать. Знание рун в меня с молоком матери заталкивали, большинство мифов уже узнала. Чем еще я занималась?  Матери помогала, с детишками играла, травы собирала одна редко, да и вообще в одиночестве находилась не часто. Меня могли завлечь другие женщины и попросить помощи, или я напроситься обучиться чему-нибудь. Я ухаживала за животными, крутила пряжу, вязала или пыталась ткать одежду с мамой. Занималась всем, чем можно, ведь других занятий не было. Но все свои вечера и ранние утра я проводила в одиночестве. В собственных мыслях и рассуждениях, вспоминая песни и не так давно родные лица.  Ивар вновь заплакал, он просто хотел друзей, я хмыкнула. Ага, мамочка ему сказала, что я буду его игрушкой, и он разочаровался во мне. Но все хуже, он просто не знает, что вообще значит дружить. Ни слова, ни его значение. Я протянула ему ладонь. Он был похож на воробья, такая же растрепанная челка-хохолок, большие синие глаза. Главное не рассмеяться.  — Я — Ангрбода и мою дружбу нужно заслужить. Пока ты только мой недавний знакомый Ивар и я не знаю о тебе ничего. — Он непонимающе хлопнул глазами, но руку тут же подал. — Забудем о прошлом и начнем знакомство сначала. Будто я не хочу убить тебя, а ты меня.  Да, Ивар обычно тоже не отставал и мстил, видимо что-то у него с этой дружбой переклинило и он все же сорвался. Злобный чертенок не был таким невинным, он откровенно пугал своим отношением к другим, неважным ему людям. Но мною он был неожиданно заинтересован и пытался заполучить мое расположение уже по-другому. Да вообще вертелся словно уж, ведь дроттинг просто не могла меня заставить и переубедить, этим навыком обладал только отец. Но и бесенок был гордым и упрямым, просто так сразу он бы никогда не подошел, а делал вид, что это я к нему сама навязываюсь.  Я вздохнула последний раз, поправила мальчика на санях, кинула упавшие меха и засунув руки в рукавички потащила тележку вперед, заводя разговор о братьях Ивара. Тот даже с испугу не заводил прежнюю шарманку о том, что считает всех, кроме себя глупыми и никчемными, а рассказывал о последней проказе Хритсерка. Я свернула налево, тропинка вела дальше, но направлялся наш дуэт в нашу лачугу. Едва находя места, я переставляла ноги, что постоянно проваливались в нетронутый слой снег. Дома нас ждала Хельга, скорее всего и отец. А еще каша с чаем, что мама любила делать и добавлять к нему пару сушеных ягод. Они становились приторными, но с почти горьким чаем я проглатывать те и не жевала. Я подтянула «поводья», и Ивар едва не слетел с повозки. Во рту скапливалась слюна, а тело пробирал собачий холод.  Тихо потрескивали дрова в костре. Яркое зарево стремилось вверх, но словно ему что-то не позволяло. Я хотела спать, но стоически потирала глаза и не позволяла глазам слипнуться. Меня окружали сотни цветов, хоть солнце давно зашло. Малиновое небо сменилось темно-синим, почти черным, но удивительно мерцали звезды и месяц. Мама пошевелилась, поправила юбку, и моя щека соскользнула с нагретого места. Я извернулась и только материнские руки не дали мне упасть с ее колен.  Музыка почти не звучала. Теперь быстрый темп песни задавался голосами и топотом людей, что еще остались у костра. Барабаны диктовали моему сердцу звучание.  — Скади уступила, выбранный ею мужчина был похож на ее отца. Говорят, что она лишь смирилась в примирении с асами, но дала свое согласие. — Отец рядом рассеянно поглаживал ногу Хельги, сидя на земле, согретой от огня. Он изредка вставлял свои слова в историю мамы, чаще ее прерывали неуемные дети с своими вопросами от нетерпения. Рассказывала блондинка действительно медленно и с расстановкой, будто мучая ожиданием продолжения. И даже я иногда дергала маму за косы в распущенных кудрявых волосах.  — Она любила Ньерда? — Мика рядом со мной задумчиво крутила локон, с стеклянными глазами косясь на костер и последних танцующих ритуальный танец. Она сильно боялась мужчину, что был в костюме волка и не спускала от своего страха глаз.  — Она выбрала его по виду ног, дура, как можно полюбить такого? — Выкрикнул мальчишка, самый громкий и, видимо, самый разбирающийся в любви.  — Нет, она не любила его так, как любят своих любовников. Но Скади уважала и почитала Ньерда, как и требовалось жене. — Мама коснулась моих волос, я же почувствовала, что вот-вот засну. Атмосфера праздника и приятная усталость после активных танцев убаюкивали не хуже ласковых рук Хельги. — Возможно поэтому смелая и яростная Скади не растеряла своего достоинства и гордости перед Ньердом. Она с мужем поселилась в Ноатуне, расположенном и в небе, но и у берега моря. Ее каждое утро будили чайки, а тепло солнца заставляло раздражаться инеистую великаншу.  — Она убила Ньерда? — Донесся яростный вопрос. Девичий высокий голос звучал воодушевленно, но стоило прочим детям заступиться за морского бога, как девочка скисла и стала вяло отбиваться.  — О нет, они с Ньердом поступили мудро. Девять дней супруги жили, где хотел муж и столько же дней и не минутой больше, где желала жена. А сердце Скади стремилось к холодным вершинам Трюмхейма, где одиноко выли волки, и покрывал темный лес девственный снег. — Я представляла себе наяву эту ледяную йотуншу на лыжах на белоснежном снегу бесконечных гор. Ее огненные волосы были бунтом, символом непокорности, подходящим ее протестующему характеру. Я с силой сжала кулак. Что-то все не давало мне покоя. Я моргнула, но больше не смогла отлепить веко от другого.  Мне видится мягки желтый свет от сотен свеч, далекий, сбивчивый, но родной шепот. Я была еще ребенком, укутанным в теплый и объемный платок на голове и полушубку. Бабушка крепко держала мою руку, не позволяя слоняться. Я подняла голову и старуха показалась мне огромный горой. Екатерина Федоровна стояла у канделябра, ее морщинистая рука с мозолистыми пальцами так нежно обхватывала тонкий воск свечи, что эта картина была интимной. Бабушка говорила, что в такие моменты она едина с Богом. И сейчас. Сейчас она тоже шептала молитву. Так горячо и верующе, что я не сомневалась в правильности.  — Не беги, Любушка, не беги. — Я рассматривала иконы. Их лица выражали муку, я была одновременно напугана и поражена. Желтые лики были поразительно похожи на мою маму, когда она уже умирала в пастели. Восковая кожа, тонкие черты, уже увядшие, иссохшие глаза. Я искала веру в этих иконах, но находила только уставших мучеников. Неужели, что бы быть важным, нужно страдать? Ведь Господь был распят, так бабушка говорила. Я едва родилась, но уже была причиной горя и страданий нашего Иисуса?  Я повторяла за бабушкой слова. За защиту свою от чужих слов злых, за упокой матушки моей, за здравие близких, за радости мои и счастие. Я уронила слезу. И соленая капля потушила только заженную свечу.  Запах сандала, дым от кадила и тонкие голоса хора, особенно четкие молитвы батюшки и его поддерживающие слова для бабушки, когда мама отошла. Отмучилась. Он так сказал. Тихие слова бабушки, она проглатывала буквы, предложения, но губы ее знали каждый звук молебен. Мне нравился этот желтый свет, запах и атмосфера живой смерти в церкви. Как смешиваются голоса хора, как от звучания этих песен по коже бегают крупные мурашки, будто Бог был рядом с нами.  Могла ли я променять холод крестика под рубахой? Таинство крещения, Рождество и Пасху. Ладони матери гладили мое лицо. Костер потух, но чернели угли на сухой земле и изредка взлетали вверх искры, что потухали почти сразу и почти сразу растворялись в бесконечном воздухе.  Связывал ли Ангрбоду и Любушку воздух? Огонь, вода, может земля.  Нет, никогда.  Та пора еще не наступила,  Но для меня она давно прошла.  Я сжала руку матери, что зажигала последний оставшийся пучок трав. Все расходились. Боги почтены, песни спеты, ритуальные танцы станцованы. Но я втянула теплый ночной воздух, и моя грудь едва не разорвалась. Сотни тысяч звезд смотрели на меня, любовались ли сегодня нами Боги? Я отдалась их воле, вручила свою душу и сердце, оставила надежду и прошлое. Пусть запах ладана и вернет меня туда, куда дорог больше нет. Я впервые думала о своих богах, не как о мифах.