Парусина. Холод ветров, пронзающих плоть.

Впрочем, время течет быстро, я провожу дни на пирах, где проходят и соревнования по меткости, и внеплановые драки, и сватовство, и политические интриги, и все новые скандалы. Эль реками покидает запасенные бочки и уже следующим днем, какой я не считала, я вспоминаю о прошедшей свадьбе, сидя на троне на тинге. Когда Ивар получал свой браслет, то выглядел встревоженным воробьем из-за криво отстриженной челки. Я выросла в время, когда вполне в законе было забивать камнями до смерти преступников, психопатов, еще на руках у матери дети видят кровавые бои, шуточные, пьяные или на смерть, поединки прежде всего за честь викинга. В духе моего народа провожать высокие чины человеческой добровольной жертвой, где ангел смерти вспарывает глотку тем, кто стоит смирно и ждет первого мгновения после жизни, искренне веря о пире в чертогах богов. Боялась ли смерти я? Конечно, ведь я видела ее ступни перед собой и помнила то, что испытала лишь от одного воспоминания. Но умирать было не больно, странно, холодно и жутко — да, но не больно. Тело просто не посылает импульсы, когда понимает бесполезность этого действия. Тело понимает и принимает смерть первее мозга. Как и новое рождение. Ивар. Я стала слишком часто думать о нем. Проходит целый месяц. Сумбурный, новый мне. Я завожу знакомства, прежде всего помогая простым женщинам из Тамдрупа. Вышиваю одежду для грудничков, организовываю девичьи вечера, где нянчу чужих детей и слушаю рассказы. Простые наболевшие жалобы или истории о жизни, даже советы, ведь молодые девочки часто заглядывают. Я собираю во дворе свору молодых и ищущих место, где можно помахать кулаками. Полянка рядом с скудным лесом и горами напоминает мне о первых тренировках с Лодброками. Я вкладываю мечи в руки детей, которые приводят мне женщины, что доверились моим словам и обещаниям. Я впервые теряю самообладание с детьми, придумываю новые игры и стараюсь не делать занятия такими скучными. В конце концов я осознаю ответственность, впервые откачивая подавившегося едой ребенка и разыскивая группу сбежавших подростков по всему городу. Дети здесь не такие своевольное, большинство уважительно опускают глаза на мой титул и робко теснятся, когда я поправляю деревянное оружие в их руках. Но исключения всегда есть. Я все еще испытываю ужас, держа плачущего ребенка в руках, но больше не боюсь браться за дело. Мне не по статусу собирать урожаи вместе со всеми, но я помогаю простому люду и обучаю их детей. Впрочем, не одна, многие выходят во дворы и составляют мне хороших противников на спарринге. Я впервые участвую в показательном бое, где от толпы меня отгораживают лишь щиты. Я впервые валяюсь в грязи на глазах всего своего народа и впервые побеждаю, вызывая крики и топот. Я смиряюсь с гильдией служанок, воинов, часы сидения на троне, выслушивая просьбы или решая возникшие проблемы между людьми и семьями. Я впервые подаю голос в решении о неверной супруге, но уже не впервые беру ответственность за чью-то жизнь. Ведь я уже готовлю свою личную охрану и дружину. Меня уважали из-за мужа, но я каждый день в течении двух месяцев выхожу на поляну и принимаю участие в боях. Я играюсь в догонялки с детьми, слушаю жалобы, тку ткань для парусов и вырезаю маленькие кораблики или прочие фигурки, кои раздаю ребятне, а вечером собирается шебутная компания и идет выпивать, распивая песни и прыгая через костер. Я обнимаю за плечи Асвейг, она поворачивает ко мне радостное лицо с улыбкой. Скулы ее натягиваются, выражая яблочки щек, дюжины мелких косичек бьют по сидящему слева от нее Хельми. Парень с разукрашенным лицом тут же ругается, шипя не хуже кошки на сестру. А Асвейг только еще шире улыбается, показывая все тридцать два зуба. На удивление ровные и светлые, без щербинки, как у ее брата-близнеца. Брось взгляд на небеса, Боги укажут нам путь, Ветер рвёт паруса, Значит осталось чуть-чуть! Вокруг костра с только недавно подброшенными дровами, танцует Джерд, задумчиво тыкает прутьем в угли ее муж, красивый и высокий Эгиль с златовласой косой. Десятки маленьких красных огоньков от его действий взлетают в воздух и тут же тухнут, словно маленькие кометы высоко-высоко в атмосфере. Его хлопает по спине Хрут, коренастый и неприметный мужчина с соколиным взором. Чьи карие глаза на солнце действительно напоминали мне монету, а в сочитании с привычкой по-долгу смотреть на какого-то человека, то он становился пугающе похож на хищную птицу. Его выбритые раньше виски уже заросли бурыми локонами, челка, которой он обычно закрывал глаза, отросла до самого носа, его движения выглядели неестественными, слишком дерганными и резкими. А на самом деле, он просто постоянно резко пытался запрокинуть голову, что бы отодвинуть мешающиеся волосы. Его мать умерла в походе, и хоть уже не юный парень остался сиротой в своем доме, не знающий кого попросить подстричь его. Или он считал это семейным ритуалом, я не заглядывала ему в душу, именно Хрут все еще не доверял мне и смотрел дольше чем на кого-то другого. Компания собралась только когда я стала зазывать на поляну всех свободных от работы, большинство их них познакомились только недавно, но в самом Вестфольде я была чужаком, не знающим традиционных шуток и обычаев. — Манит нас вдаль голубая звезда, Ростра весёлая смотрит туда. Где в океане из песен и слёз Родина тает в стране наших грёз. — Эспен запел удивительно звонким голосом, я могла сколько угодно представлять в роли Бальдра Эгиля, но тот совсем не походил на сына Одина характером, лишь внешностью. Эспен с длинными локонами по лопатки был слишком хорош для этого мира. Тому способствовала полная и богатая семья, но легкого на разговоры по душам Эспена было не за что упрекнуть. Боги пожалели его и сохранили чистую душу от неприятностей и войн. Но тем не менее мужчина легко орудовал двумя маленькими, почти метательными, топориками, перематывая противников в мясо, судя по тренировкам. Лишь в боях с ним я брала щит и меч, от которого отвыкла. Когда Эспен выигрывал, то по-ребячески улыбался и оттого проигрывать ему всегда было приятно. Он улыбался так, что даже татуировки на правом виске и около глаза извивались из-за ранних морщин. Такие называли гусиными лапками, они появлялись от смеха, как говорят. Песня утихала, я не слышала еще такой, но по словам, та была любима моряками и путешественниками, проводящими в драккаре большую часть жизни. Песня тесно переплеталась с мольбами Ньерду сохранить им жизни и драккар на воде. Не было музыки, даже барабаны больше не звучали, ведь все давно пьяны и ритм получался неровным. Пели тягучими словами, кто-то громче, а кто-то и вовсе молчал, рассматривая пепел и золу на земле. Асвейг тянется ко мне, я вытягиваю шею, что бы опереться им о ее макушку, но тут раздается толи свист, толи щебетание. Девушка издает звук птицы, словно легкий стрекот соловья, но такой громкий и пронзительный, что привлекает внимание всех. Такими мелодиями учат многих детей. Мы в Каттегате тоже играли, взрослые иногда пользуются этим приемом, что бы предупредить друг друга об опасности. Но мне такое никогда не давалось. Ни язык трубочкой, ни свиста кита, ни рычания волка. Я даже выла не как монструозный Фенрир, а словно ужаленный пчелами в незащищенное пузо еж. — Что это? — Первой возвращается Джерд, посмеиваясь. Тело ее шатается, она пьяна, но хорошо держится, в объятиях Эгиля же та становится удивительно глупой и несамостоятельной. Пара поженилась только недавно, за несколько дней до моей свадьбы и поселились не так далеко от моего нового дома. Мы с ней встретились на рынке, многие знакомства я начинала там, ведь то место действительно объединяло людей. — Этот коростель, — я приподнимаю брови. У нее явно не получилось. Эта птица издает звук хоть и похожий, но не такой долгий и низкий. А у нее словно утка крякнула и затянула верхнюю ноту. Я и озвучиваю ассоциацию, заслуживая только досадливое шиканье от подруги. Хрут смеется и делает ладони в форме ракушки, затем резко дует, раздувая щеки и получается звон, напоминающий глухой звук рога и поросячий хрюк одновременно. Мужчина вмиг становится из пьяно-беззаботного в прежнее серьезное состояние. Мне мерещиться, что он удивительно похож на какого-нибудь индейца с своей загорелой кожей и каштановыми прямыми волосами, заплетенными в красные ленты даже не в косы, а что-то издалека похожее. — Что? Это звук выпи. — Джерд громко смеется, соскальзывает с мужского плеча и жмется к груди мужа. — Больше похоже на сломанный рог, — Эгиль только скупо улыбается краем губ, он больше сосредоточен на огне, но резко бросает взгляды и на сборище рядом. Я закутываюсь в одеяло сильнее, тело болит от недавней схватки, что перетекла в рукопашное валяние на земле, но расхмелевшая Асвейг давит на плечи все больше. Резко Хельми громко чирикает Асвейг прямо в ухо и девушка вскакивает рассерженной фурией в праведном гневе. Остальные смеются, пожевывая оставшиеся ягоды и орехи. Я смотрю на огонь, такое большое кострище порождает много света, но столько же и темноты. Тени здесь густые, словно толстые и плотные, но огонь удивительно разговорчив. Только мне нет нужны в его тайнах. Это вещи, для которых мне еще рано добираться. Незримый мир лишь приоткрыт для меня, я провожу сны, погружаясь в чуждое мне зазеркалье. Темный лес с духами в каждом дереве это не отражение не нашего мира, а его копия. Мой личный Железный лес. Той, что видит эту картину постоянно, нет нужны бояться мелочам. Дрова хрустят, теплом обдает щеки, я иду ближе к огню, пока не вытягиваю руки и жар не жжет ладони. Остальные смеются над тем, как раздраженная Асвейг бегает и лупит брата, но трель дятла быстро подхватывает Хрут, затем нелепо пытается Эспен, чей голос способен на любые тона, кажется, кроме резкого тюканья. И Асвейг мечется между ними, словно в салки играют. Я замечаю пристальный взгляд Эгиля, волосы его хоть и забраты, но все еще блестят даже в полутьме, чистые голубые глаза прикрыты тенью от бровей. Фрейя наделила своей сияющей красотой такого темного человека. Но он мне нравился, Эгиль смутил меня своим знакомым именем, но мужчина первым подал руку с луком и молчаливо отвел на понравившуюся ему поляну. Фолкиссон предпочитал делать, но не говорить. Он мог фривольно взять за руку, но лишь не имея возможности привлечь внимание голосом. Я действительно не так часто слышала как он говорит. Мы и не знакомились, мужчина только кивал мне головой на вытоптанное поле и кидал в руки топор. Его меч почти проиграл мне, но я все же оказалась лежа на спине из-за того что отвлеклась. Тогда, в нашу первую встречу, я улыбнулась, с самого начала меня воспринимали выскочкой, не слишком брали всерьез на поле с оружием, да и боялись навредить жене конунга, викинги уважали силу, а мои габариты не позволили ей сильно разрастись. Я была тренированным воином, но не всесильным, и оказывалась проигравшей под многими почти что буквально ветеранами. А еще я была именно женщиной конунга, а не жительницей Вестфольда, мне легко могли заткнуть рот и велеть сидеть у ног мужа в медовом зале. Но Харальд и не заставлял меня отказываться от части себя. У нас с Эгилем был не показательный бой, я отвлеклась, не рассчитывая, что мне приставят острие ножа к горлу, ведь это было победой слишком фиктивной. Но Эгиль воспринял меня всерьез сразу же, и это польстило. Компания, что собиралась с полудня была намного больше, но те, кто был у костра — это самые стойкие. И те, кого еще не утащили в родные пенаты родные, работы по дому и обязанности. Не все мы были сиротами, но Джерд в семье девятая и потому наиболее свободная от уз, ведь просто их не воспринимает. Ее мать для нее почти никто, лишь та, что родила и вырастила, но она и была обязана это сделать. Джерд можно было понять. Она не избалованная, лишь имеет другому мнение по поводу семьи и отношений ребенок-родитель. Кажется, я все же засыпаю, пригретая теплом от огня и сильной усталостью. Скорее всего меня унес домой Хрут, именно он был одним из моих стражей, самый молодой из личных телохранителей Харальда и ныне один из моих. Просыпалась я рывками, даже не припоминая каким волшебством меня принесло к родным воротам. Дальше я пошла уже на своих ногах, Дира, пятнистая лошадь, боднула на прощание меня своей башкой. Разминая конечности, особенно задницу, я выловила Дэгрун и развернулась с ней к баням, где отпарилась до состояния овоща и вновь вернулась в холодную действительность. После бани единственное чего мне хочется — это сна. Я запираю спальню на ключ и неспешно прохожу в тьму комнаты, настроение колеблется от превосходного до великолепного. Когда-то похожим образом мы собирались компанией на шашлыки у ближайшего озера и устраивали целую ночь разнообразных развлечений. Когда-то в прошлой жизни. — Где ты была? — Я замираю, едва не подскочив от неожиданности с пуфика у туалетного столика. Тонким слоем мазь ложится на кожу, я всеми фибрами души ощущаю надвигающуюся бурю и продолжаю натирать уже руки. Харальд встает за моей спиной, я вижу это по отражению, но взгляда не поднимаю. Как и предполагалось мной, вызванный травами морок имел кратковременный эффект, Харальд был конунгом, мужчиной, что изнасиловал не одну женщину и имеет своеобразное представление о браке. Я была его очередным трофеем, но слишком дорогим чтобы обращаться грубо. Но на удивление, мой муж оказался неприхотливым и почти что не требовал от меня ничего, кроме управления домом. Это скорее я лезла даже туда, куда обычно хода женам нет. Успела и на охоту с дюжиной крепких мужей сходить. Мы еще проводили ночи вместе, но они больше не были похожи на первую после брака. Мужчины этого века хоть и были прогрессивными на фоне тех же англичан, но так же считали свой член главным атрибутом соития. Харальд все так же заботился обо мне и мне было достаточно приятно, чтобы не угрожать тому кинжалом под подушкой, но ни о каких оргазмах и речи не шло. После таких бурных положительных эмоций всегда идет черная полоса разочарований. Я была неприятно грустна от сего, но не удивлена. Харальд не имел еще свободной женщины, это было видно по его поведению. Он мог иметь верх над многими людьми в своих владениях, иметь несколько тир и совершенно не пытаясь сделать из себя ласкового мужа. А со мной он и пытался разыграть эти черты, будто те скрывали его сущность. А может дело было мне. Преградой был один совершенно каменный факт. Мужчина на ложе не был Бьерном. Не было прежнего пыла, я отдавала всю себя не мужу, а подданным. — На тренировочном поле. — Я стянула ленты и стала расплетать две тугие, но растрепанные косы. Волосы кудрявились, и уже скоро я была в завесе из своих локонов. — Тебе не кажется странным проводить на поле больше времени, чем в супружеской постели? — Мужчина нагнулся к моему уху и, поправив темный локон, стал слишком угрожающим для моего беспроблемного и веселого вечера. — Нет, — Я показательно задумалась и через паузу выдала непримиримый отказ. Знала я чем такие разговоры заканчиваются. Закусив губу, я сладко улыбнулась. Мама часто говорила об этом и примиряла своей же совет на практике с отцом. Мужчины были ведомыми когда обескуражены и удивлены, так нужно лишь сделать что-то необычное, нетипично смелое, чтобы они осознали свою ошибку лишь лежа на спине под женщиной. На каждую грубость следовало хитро отвечать лаской и улыбкой, человек часто теряется при виде такой реакции. Не имея стимула и желания к таким советам прислушиваться, я всегда вертела носом. Женщины не должны были идти на ухищрения и делать все это лишь чтобы не ругаться с мужьями. Но здесь, где Харальд продолжал быть конунгом и более главным надо мной, я притянула мужа за поцелуем. Напряженные и не поддающиеся губы царапнули уверенность, но я была только в начале, чтобы так легко сделаться. — Если мой муж ревнует, то он мог не дожидаться меня в спальне, а самолично прийти и забрать у всех на виду. — Никогда он так делать не станет, сколько бы Харальд не смеялся с народом за длинными столами, я знала, что он считал себя возвышенным, стоящим над всеми остальными, кроме тех, кого приметил. — Я конунг, а не твой сопровождающий. Все и так прекрасно знают кому ты принадлежишь. — Последние слова сжали в тисках нутро. Я с смиренным спокойствием взирала на мужа, но билась в истерике и сожалениях. Несколько первых недель после свадьбы не стоили того. Но сделанного нельзя воротить, Харальд не учинил чего-то грубого, мне не было нужно собирать вещи и срочно уплывать в тайне. — Неужели? А все твои дружинники так странно смотря на меня, когда я, — Запрокинула голову из-за ладони в волосах и распахнула глаза наигранно невинно. — Когда управляюсь с мечом. О чем они думают? Может, о том что я могу за закрытыми дверьми на ложе управляться с мечом не хуже? И с чего ты решил, что кольцо на пальце помешает задрать мне юбку, м? Меня подхватили под бедра и посадили на тот самый столик. Я дрогнула, мои колени развели в стороны, Харальд тесно прижал мое тело к своему и сжал бедро. Слюна казалась кислой, я перевела взгляд с кристальных голубых глаза на губы. — Прекрати, — Тихое предостережение донеслось с опозданием, я прекрасно осознавала потворство ситуации и едва понимала что творю. — Так ты не ревнуешь? — Хватка в волосах ослабла, я приблизилась к мужскому лицу. Ноздри так широко раздувались от гнева, судорожно напряжена мышца под глазом, в щечно-скуловой зоне. — Думаешь, их знание о моем муже ограничивает желание и мысли? Под каждым толстокожим мужчиной прячется маленький мамин сын. Я облизнула губы и чужие уста тут же врезались в мой рот, словно затыкая. — Почему тебя это так злит? Неужели тебя не возбуждает факт, что все те мужчины останутся с членами в своих ладонях, пока ты можешь иметь меня хоть у всех на глазах? — Я откровенно выводила и понимала это. Короткая передышка и я вновь в плену его силы. Я держусь за его широкие плечи, пока он судорожно задирает мою юбку. — Знаешь, мне кажется, что ты совсем не заслуживаешь моей ласки сегодня. — Мое сердце затихает, я с легким предостережением и зарождающимся холодом в груди смотрю на него, но не нахожу серьезного намерения. — Невыносимая женщина. Под его ладонями ткань рвется, я вздыхаю от потери довольно ценной тряпки. Это платье мне нравилось. Моя короткая передышка кончается. Судорожный вздох срывается с губ, чужая плоть вторгается грубо, без лишних, но нужных прикосновений и давит на точку, которая сразу заставляет кричать. Это напоминает уже не электрические разряды тока, а полноценные иглы, что впиваются в самые нежные места. — И как ты мог жениться на такой? — Я усмехаюсь, стараясь не корчиться от странного соседства боли от сухости и удовольствия от такого редкого угла проникновения. Был ли смысл сопротивляться? Факт оставался фактом. И в мире фактов, я добровольно вышла замуж и поклялась быть под ним. Так был ли смысл думать о том, что права делать так Харальд не имел? — Тебе не нравится? — Он играется с моими волосами, разбросанными по всей спине и прижимается носом к щеке, тесно проводя по взмыленной коже. Я зажимаю рот пальцами, больно кусаю костяшки, ноги не дрожат, а ходят ходуном, их пробивают судороги, от которых конечности дергаются в припадке. В животе спазмы наказывают лавинами, член входит резко и сильно, до разноцветными бликов от многочисленных свеч в глазах. — Я видел твое лицо, когда не сдерживал силу. Поза сменяется слишком неожиданно, снимается через голову последний слой одежды и меня кладут полностью на хлипкий столик. Простора для ощущений и мужских рук становится больше, но я едва могу дышать. Звуков слишком много, как и ощущений. Течет пот на виске, щекоча кожу, в животе протекает река из магмы, я задираю ноги выше и хватаюсь за края стола. Даже приятно ощущать взгляд на собственном обнаженном теле, распростертом на столе, будто запеченная свинка. Я сама перекатываюсь на живот и меня словно кошку поднимают за бедра. Я выгибаюсь, тут же получая удар по заднице, и протестующе мычу. В такой позе особенно чувствуется, как соки текут по бедру и щекочут кожу. Я громко и пошло стону, осознавая это слишком поздно. А еще я с странным страхом понимаю, что думаю лишь о Харальде, а не Бьерне. — Вот блять. — Я не знала кто караулит у дверей сегодня. Звуки через довольно тонкую дверь наверняка будут слышны и перед Хрутом, если сегодня это он за единственной преградой, будет намного стыднее, чем перед кем-то другим. Было нечего стесняться, но сегодня я взяла какие-то особенно пошлые и громкие децибелы. То скулила как собака, то мычала коровой, то возомнила себя порноактрисой. Я зарделась, привычно прикусывая зубами пальцы. Но сдерживаться становилось труднее, поза была новой и потому ощущалась так же по другому, отчего глаза закатывались от удовольствия. Эта игра в изнасилование заставляет меня злиться. Мне хочется встать и влупить пощечину, я не желаю этого немого превосходства, ведь мы даже не сражались, чтобы определить кто сильнее и кто нагнет другого. Здесь было так. Викинги действительно уважали силу и изнасилование считалось унижением прежде всего из-за слабости. Мужчинам. Женщин за подобное же не винили, изнасилованную девушку считали девственницей, если та была невинна до того. Я такой же викинг, как и Прекрасноволосый. Но в зажатых чужими пальцами кистях рук и быстром, безжалостном темпе были свои прелести в виде изощренного удовольствия, желания продолжать извиваться под тяжелым телом и глубоко дышать от пошлостей, хоть и имея желание всадить нож глубоко в черепушку Харальда, но так же я бы убила его, если бы он остановился. Скупая ласка от поглаживаний бедер и спины хорошо совмещались с грубым входом и быстрым темпом. Я даже не помогала себя руками, доходя до пика, только когда меня буквально головой в кровать уткнули. Я вытянулась струной и сжала колени вместе, кончая почти одновременно с Харальдом. Блять, вот это новые впечатления. Я даже жалела что на утро ощущения и воспоминания подсотруться. — Твоя сука-жена довольна, но если ты сделаешь это еще раз без моего разрешения, то я убью тебя и повешу твой череп вместо акульего. — Я доверчиво прижалась к мужской шее. Голая грудь прижималась к его, я обвила ногами торс и прикрыла глаза, сжимая в руках клинок. Почему-то именно после соития Харальд кажется мне ближе всех людей на свете. Легкая влюбленность в его член окрепла в моем сердце. — Даже если это будет стоить твоей жизни? — Так же тихо продолжал бессмысленный разговор мужчина. Расслабленное тело удивительно не сочеталось с напряженным лицом. — Даже если это будет стоить моей жизни. — Согласилась я без препирательств. — Какая гордость и непреклонность. — Отеческий поцелуй в макушку некстати напомнил о потерянном на далекой земле человеке. Я бы хотела чтобы тут был папа. Он бы не одобрил, но всегда был бы на моей стороне. Странно думать о потерянном отце, которого я почти что сама бросила, будучи напичканной чужой спермой, как копилка монетами. — А ты не согласен? О человеке остается только память, воспоминания других. Каким я была викингом, раз позволяла обращаться с собой плохо? — Я снова перевернулась, оказываясь к конунгу лицом к лицу. — Я не стану обращаться с тобой плохо. — Глаза его были серьезны. — Я знаю. — Легко согласилась я. Говорила же что не позволю, значит так и будет. — И знаю, что ты не хотел причинить мне боли. Просто, — моя задумчивость нервирует его, — знай и ты, что я и не позволю тебе этого. Поглаживание по волосам было одним из самых легких способов успокоить назревающую ссору, Харальд провел пальцами по темным локонам. Я, казалось, становлюсь все темнее, ведь попутала пропорции в своей оттеночной настойке. Корни отрастали медленно, их было практически не видно. Климат отличался от Каттегата мало, но меня порадовало, что коже стало намного лучше, от дорогих масел лицо даже перестало шелушиться. Стресс все же кинул тень на мою внешность, но молодость и уход легко стирали морщины после хмурости. Я поцеловала мужа, запрокинув голову и с грустью думала о развивающихся перед нашими носами событиях. Харальд и не скрывал от меня то, что еще будет пытаться захватить Каттегат. А значит и создавать союзы. Бьерн в этом плане был темной лошадкой. Я все еще смутно представляла фигуры на столе, ведь постоянно путалась. Люди так непредсказуемы, один момент — король, другой — уже изгой. Но ныне Бьерн владел немалым количеством кораблей, с которыми отправился в дальние края с моим новоявленным деверем, а его мать всем Каттегатом. Сбрось с трона Лагерту и Бьерн наступит на пятки, причем так, что сломает ногу. Остальные братья разбросаны, самым опасным из них остается Ивар, что так и не вернулся из Англии, продолжив воевать за бессмысленную цель. С кем заключать мир? Время меняется быстро, люди умирают и рождаются каждые секунды моего обмозгования. Есть смысл просто ждать удобного момента, ведь я достаточно знала Ивара, чтобы точно утверждать о его месте. Каттегат будет его, ведь и Уббе, и Бьерн по другую сторону берега. Где же тогда я? Ответа мне боги не дали, но я молила о благоразумии и мудрости, а не предвидении, которое чуть ослабло. Больше я обращала свои силы на знание о людях в городе, их тайнах и судьбах, не решаясь залезать в будущее из-за крови из носа. Вероятностей было слишком много, что бы я осталась в своем уме. Это слишком опасно, а еще грустно, что мое главное достояние не поможет в жизни, едва ли не самом садьбоносном времени. Можно ли заключать союз с Бьерном? Наверняка, но он еще далеко. А еще может не вернуться. Я закрыла глаза, не желая вспоминать о жизненном препятствии Железнобокого, о нем вообще. Странно думать о другом под боком мужа, но волнение о его жизни все еще пробирались, как и сны о песчаных бурях, что закрывали его массивное тело в цветочных рубахах маленькими песчинками. От мыслей меня спасали только видения. Я продолжала умирать в совершенно разных местах, меня резали и меня жгли заживо, я ощущала это чувство. Пред смертью не надышишься и именно это приближение конца мучило меня на протяжении дня каждую седмицу. Я боялась смерти, как таковой, Хель страшна и гнев ее не благословение, а злой рок. Разум требовал действий, и я действительно стала двигаться. В деревне было предостаточно воинов, уже намного меньше, кто был верен мне и при этом мог бы выполнить мой приказ. У нас с Харальдом не было как такового медового месяца, но его настроение через несколько полнолуний после свадьбы стало стремительно падать, и он позвал меня в охотничий домик. В горах располагалась крохотная лачуга с необходимым для жизни. Именно в дороге, где только мы с мужем ехали на лошадях вдоль тракта и остановились на ночлег, но тонко запищала раненая птица и пазл в моей голове сложился воедино. Ворон. В нашей мифологии фигура этой птицы имела вес. Хугин и Мунин сидели на плечах Одина и выполняли его приказы. Ворон может помочь с связью через большие расстояния. Можно отправлять своих людей в другие города, разнюхивать новости и оценить, какой город сможет дать отпор. Весь оставшийся день я провела в раздумьях, даже Харальд это заметил, и я серьезно заявила ему, что хочу птенца ворона. Мы добрались до охотничьего домика и на кровати, пропахшей сексом, конунг не мог сопротивляться моим желаниям. Вороненка мне подарили через целый месяц, к тому времени я уже начала отбор тех, кому могу доверить довольно важную миссию. В основном рассматривала я тех, кого зову друзьями и потому нужно было медленно вывести эти отношения на более подчинительные, как к королеве и деловые. Лежа у костра одним вечером, я предложила Асвейг придумать собственный алфавит и передавать друг другу послания. Муторно и сложно я сделала что-то смутно похожее на симбиоз азбуки Морзе и наших рун. Сильно углубляться в лингвистику я не собиралась, сделала набор базовых слов, что писались, как слышались и на бумаге из коры буквы вырезались ножом или писались чернилами, которых в Вестфольде было в достатке. Жизнь текла удивительно медленно, стало даже тоскливо. Я восседала на троне, будто он был моим по праву крови, решала проблемы и назревающие вопросы у жителей земель короля берегов. Я поспешила с стенаниями о том, что совершенно не умела заводить верных людей. От многодетных матерей, благодарных мне за хлеб и ласковые слова, до воинов мужа — все люди падки на хорошее отношение к ним. А то, что это излучает вышестоящий них правитель только прибавляло доверия. Не все были в восторге от конунга, его жестокость в молодости и радикальные методы захвата власти делали из него человека устрашающего остальных. Так же резко он решал и остальные вопросы, все те, кого не устраивали его реформы, просто устранялись. Я действовала мягко, только подталкивая, давая человеку самому решить, что тот должен ответить мне добром на добро. Впрочем, я не стеснялась и прямо просить помощи. Мое положение все еще было неустойчивым, меня быстро полюбил простой народ, но не все верные Харальду воины. Легко воздействовать на доверчивых женщин и подростков, но не на вожделеющих тебя мужчин. Ими движимо лишь одно желание обладать, примитивное и крайне противное мне. Это читалось в взглядах, жестах и манере разговора. Они держались из-за фигуры мужа за моей спиной и топора в руке, хускарлах рядом, но уйдут все они, и я останусь один на один. — Что тебя тревожит? — Я вздохнула и отложила гребень. Никогда не любила ткать. Далия понимающе улыбнулась, и перестав валять шерсть, стала разминать руки, похрустывая суставами. — Что-то случилось, кюна? — Отошла от полотна и другая женщина. Казалось, пальцы ее нисколько не устали. Дэгни тоже была здесь, сверкая кривоватыми зубами в очаровательной улыбке. Я залюбовалась, помогая растереть руки Далии. Подаренный мной на ее именины крем из заморских масел помог ее сухим ладоням. Такая маленькая деталька заставляет ее счастливо улыбнуться. А в ответ настроение поднялось и у меря. Молодых девушек я не зря держала ближе, ворчливые старухи тоже завладевали моим вниманием, но были намного тверже и настырнее. — Ничего, просто думаю, что нам нужно сделать перерыв. — Я упала на софу, хорошенько приложившись копчиком. Далия засмеялась, аккуратно переставляя телеса. Из-за огромного живота передвигаться ей было трудно. Еще два месяца, и я буду нянчить ее мальчика. День выдавался ленивым, кроме дел по дому, я занималась многими вещами, украивала вечера для резьбы по костям, найдя новое хобби. Кости морских обитателей хорошо подходили под мелкие кусочки рун и моя коллекция гадалки все росла. Начинать все сначала было приятно воодушевляюще. Я кивнула Асвейг, что так же помогала, если для меня такие занятия и вечера работы были привычными, то она мучалась, часами сидя в одном положении и делая монотонную работу. Не спасали песни и рассказы, у нас был личный женский уголок, что скрашивал будничные дела работяг. Мы пряли ткань, паруса для новых драккаров, шили платья и менялись между собой. Маленьких детей девать было некуда, те сидели на пушистых мехах у нас в ногах и игрались с разными резными игрушками. Сидели с ними мы по очереди вместо отдыха. Руки болели, суставы ныли, меч для меня был роднее, а бои безболезненнее. Но я все еще помнила те вечера в медовом зале с королевой Аслауг. Она тоже раньше собирала подруг вокруг, включая мою мать. — Отцу уже лучше, спасибо тебе. — Я повернулась к Хельми, что вместе с сестрой зашли в длинный зал. Здесь уже во всю кипела работа. Мой муж строил новую флотилию, так что я ткала и сшивала, другие девушки тоже сидели кто за очагом, готовя ужин, кто за пряжей, кто-то присматривал за детьми, все были заняты, разговоры текли неспешные, ленивые. Спокойствие разливалось волнами, но заканчивалось за закрытыми дверьми. — Не за что, обращайтесь, если что-то еще случится. — Я коротко улыбнулась и кивнула Асгерд, чтобы она подошла и помогла мне. Вместе мы сняли полотно с ткацкого станка, а я задумалась о нашей встрече. В отличии от других, повстречать кого-то похожего на близнецов я и не надеялась, все произошло случайно. На тинг к конунгу обратился один из мужчин-земледельцев. Земли его родственника были отданы приемному отцу близнецов, но теперь тот был уже стар. Их родной отец был убит в набеге, так что друг семьи их удочерил и усыновил, своих детей ведь не было. И именно по этому поводу мужчина и обратился, он спросил у толпы, справедливо ли будет отобрать эти земли обратно. Хоть спрашивал он в самом деле у народа, ответ был лишь за конунгом. Тогда вступилась я, говоря, что из-за признания близнецы приходились прямыми наследниками земли. В тот день мужчина ушел ни с чем, а еще через два дня пришел сам Хельми просить справедливости, ведь мужчина едва не убил их отца, когда тот отказался выдать замуж за него Асвейг. — Будем молить богов, чтобы плохого не случилось. — Кокетливо встряла Дэгни. Она уже давно точила глаза о Хельми, но парню толи было плевать на это, толи он не замечал завуалированных ухаживаний. — Ты права. Надеюсь празднование Солнцестояния порадует вашего отца. В этом году проводить жертвоприношение буду я, так что праздник будет особенным для меня. Я постараюсь, чтобы он стал таковым и для вас. — Дэгни умиленно растянула губы в улыбке, а Ауд сразу же отвлеклась от накрутки пряжи на веретено. — Тебя учили проводить жертвоприношения? — Я улыбнулась и продолжила свое дело, теперь раскрашивая холщовую ткань. На нем будет красоваться оленья голова, что всегда и ассоциировалась у меня с этим северным регионом. — Королева Аслауг была мне как мать. Я помогала ей в ритуалах. — И другой ворожбе. Для меня было даже удивительно, что не все знали весь список рун и традиции праздников, все же отец намертво вбил мне в голову такие вещи. — В таком случае стоит принести в жертву коня. — Мы повернулись к Исгерд, что расставляла кувшины на длинном столе. — Самый лучший дар для Фрейи. Может хоть она даст тебе сына в утробе. Если оно не мертво. В зале зазвенела тишина. Дэгни и парочка других девушек неловко потупили глаза, замерли, словно рыбки. Но никто так и не вступился за меня. Только Асвейг сжала руки в кулаки, но не могла еще придумать стоящего ответа старой ведьме. — Ты ошибаешься. — Несмотря на мой спокойный тон, тело покрылось холодным потом. Со свадьбы прошло около четырех месяцев, возможно для кого-то отсутствие у меня живота уже было возмутительно. — Для богов самой желанной жертвой всегда будет человеческая. Затрубил рог. Такого быть не должно. Я поднялась с места и пока другие переглядывались, вышла на улицу. Кучка кораблей вразнобой плыли меж фьорда. Паруса спущены, ветер благополучно толкает драккары, построенные еще отцом. Черные паруса угрожающи, но нет оскалившегося дракона на носу. Я макаю руки в ведро воды для скота и вытираю об передник. Ледяные пальцы касаются век, я растираю кожу под глазами и стираю в зародыше слезы. Хочется кричать, ведь только смотря на подплывающие к нашей пристани, на меня наваливает дежавю. Я видела приближение Ивара в своем сне в первую ночь в Вестфольде. Видела, но оскалившаяся голова волка, пришитая к телу закованного в странного вида латы, мало походила на моего прежнего лучшего друга и почти брата.