Оранжевый цвет моей печали. Детский лепет.

Любовь — не выбор, а оковы, натирающие руки и щиколотки до ран, кровоточащих черным перегноем.

На удивление, в медовом зале было не шумно. Я невольно вспомнила прошлые события, происходящие здесь. Все мои веселые дни детства и юности происходили здесь, тут я танцевала и веселилась. Здесь же и познакомилась с Харальдом и будущим деверем. Знала ли я или хотя бы предполагала? Конечно нет. Но даже если бы знала, стала бы что либо менять? — Ангрбода. — Я коснулась плеча мужа и села рядом. Хальфдан уже сидел на соседней лавке и недобро разглядывал стол. — Прекрасно выглядишь. Я польщенно улыбнулась и закинула в рот какую-то закуску. От многообразия людей плеваться хотелось. Троны пустовали, но я видела и Лагерту, и Уббе. Последнего видеть не хотелось, Лодброк одновременно изменился и нет. Он стал чем-то другим, явно повзрослел и словно раздался в плечах, став еще более непохожим на прочих братьев. Его глаза были поразительно похожими на очи Рагнара, но иной взгляд и мысли совершенно сводили схожесть на нет. Уббе видел во мне младшую сестру, и его отеческий и покровительский взор вызвали во мне тошноту. Так же, как и стоящие ароматы пота, алкоголя и жареного мяса. Духота сковывала горло. Мне казалось, что мой путь не имеет конца. Я вновь была в тягости, вновь вынуждена буду пройти через роды и долгие годы воспитания. Хотелось плакать от предстоящих перспектив. Да и тени расшалились. Старые друзья были не рады видеть меня. Я присоединилась к ленивому разговору соседей, глазами внимательно рассматривая убранство и людей. Вот, Эспен появился и тут же был утянул на скамью какими-то воинами, чьи лица казались смутно знакомыми. В печали от потерь было важно не растерять живых. Я так толком и не поговорила с длинноволосым. Бьерн восседал со своей женой и братьями, только Хвитсерк понурил голову и был пуст на мысли и эмоции. Я стрельнула в него глазами, но так и не осмелилась подойти. Моя боль, моя судьба. Все мысли стекались только к одному. Рука мужа крепко обхватила мою, но я была слишком пуста. Специально не смотрела на него, зная, к кому притянуто его внимание, на ком смыкается глаз. — Кюна, — Я кивнула, переводя взгляд на светлого мужчину, которого из-за его роста и оглядеть полностью не смогла. Он был похож на Эгиля. Толи от постоянных дум о нем, толи действительно в его бледном лице и светлых волосах, собранных в сложную косу, было что-то объединяющее двух совершенно разных людей. Голубые глаза казались прозрачными, чистые, словно озера ока Бьерна, с светлыми ресницами, чуть рыжеватыми. А может его глаза были такими мистически светлыми, лишенными всякого пигмента, из-за огромных бурых синяков. Я усмехнулась, подцепляя ножом нарезанный сыр. — Гамалль, госпожа. — Мой кивок был довольным, словно я что-то получила от знания его имени. — Сами боги говорят мне получить вашей милости. — Боги. — Я улыбнулась хоть и вежливо, но едко. «Милостью» некоторые называют пастель. Этот высокий блондин перестал мне нравится едва открыл рот. В его глазах не было ни злого умысла, только хитрость, как Локи вселился. — Что еще они говорят тебе? — Много чего. Не знание дает возможность, а путь к знаниям. — Я подняла бровь от несложных, но запутанных оборотов речи. Из рта вырвался смешок, мне думалось я одна могу тут мудрость сложными словами загадочно говорить. — Сейчас они говорят только о вас. Я дернулась. Не дай Хель чтобы обо мне. И так хватало подарков судьбы. — Значит, ты ведающий. — Выражение лица мужчины не изменилось. Я встала с места и прошлась по зале, переходя к другому концу стола, ближе к Хвитсерку. Харальд даже не дернулся, его смех отражался от стен эхом, как и десятки прочих голосов. Кто-то уже соревновался, кто-то играл, а вот плясок еще не было. — Нет, я только знающий. Ведать могут только асы. — С вздохом я согласилась, ведь понятия не имела различий между словами. Как не назови — все одно. — И что же ты видишь, наблюдая всю эту свору? — Я встала полу боком, сохраняя загадочное спокойствие. — Жизнь. — Повертев в руках кубок, все же опрокинула в себя кислый настой травы, присланной Вивой. Интересно, как дела у Кьяра. В груди засело волнение, что раскачивало мою тушу, словно море кораблик. Кьярваля Вива няньчила все месяцы моего отсутствия. Так что с ней он точно не пропадет. О безопасности я позаботилась, так что причин быстрого биения сердца и не было. Глаза упали на людей, которых я и велела охарактеризовать блондину. Уже свечерело, тени из-за свеч падали длинные и уродливые. Я сморщила нос, оглядывая каждого. Жизнь, смерть. Будто разница есть. Что жить, думая о смерти, что умирать, мечтая о жизни. Я вертнула головой и признала свою неправоту. Тени были лишь отражением людей, но если людская оболочка сгинет, то тьма от нее останется. Не всякий человек возродится и после смерти, избежит и Одина, и Хель. Но тени и не были прерогативой асов. — Грядет что-то великое, — потянул мужчина и моему затуманенному взору предстояла его рука. В зажатые пальцах был кубок с алой жидкостью. Я приняла бокал, думая о том, что смысла травить меня нет. Ведь действительно, что изменится от моей смерти? Только если гибель ребенка в моем чреве сможет повлиять на историю. — Конечно. Вы непременно поучаствуете. — Голос мой был тих и невесел. Да поздно уже веселиться. Я ощущала себя слишком старой, смотря на толпу, собравшуюся вокруг пары заводил. Они громко смеялись, как могут только люди счастливые и беззаботные. Не возраст делал меня старой, а тяжелые думы, не позволяющие так же резво скакать и плясать по полу, пока юбка скользила бы по щиколоткам. — Ты так думаешь? — Лицо его было близко, что в зрачках можно было увидеть отражение моего лица. Я кивнула, не обозначая ни и эмоции. Плевать. Силы были на исходе. Мне хотелось спать. После выматывающего дня с неожиданными новостями, с ожидающим в соседних палатах ребенком. Кьяр не спал, я была в этом уверена. Но знание давало только больше каменной тяжести на душе. — Кто хочет, тот найдет приключения где бы ни был. — Улыбка тени Гамалля стала зловещей. Я скучала по Хруту, по остальным. Даже по Джерд. А еще смертельно устала от всего творящегося. — Это талант. — Я кивнула, но настолько вяло, что будто вовсе проигнорировала. На плечо Гаммаля опустилась рука Хальфдана. — Все хорошо, брат? Никчемные мужчины быстро устают от общества умных женщин. — Настолько улыбчиво произнес это Хальфдан, что заподозрить его в подколке было бы греховно. — Вовсе нет, это меня завораживает. И разговор, и возможность видеть так рядом эту женщину. — Его рост не позволял так просто разглядеть глаз, но теперь я была уверена, что голубые глаза были похожи на очи слепых. Словно смотреть в омуты давно старого человека, совсем выцветшие, покрытые этими прожилками, белыми мушками. Зрачок его казался мутным, серым. Была ли я далека от правды? — Чужой женщины, брат. — Я обратила внимание и на творящееся вокруг. Хальфдан был грозен, и долго вокруг да около не плясал. — Чужой. — Возможно, — смирившимся Гамалль не выглядел, следующие слова, произнесенные слишком тихо были тому доказательством, — пока. — Спасибо, Хальфдан. — Едва габаритная фигура блондина стала отдаляться, я обратилась к деверю. Его защита была приятна, хоть совсем короткий жест, но даже он многое значил для меня. — Ты выглядишь бледной, плохо? Голова кружится или тошнит? — Теплая рука легла на спину, я улыбнулась уже более искренне. Даже зная, что это не его ребенок во мне, он все равно заботиться. Но а с другой стороны, не перевел ли Хальфдан все в плоскость «только родственники, хоть и не по крови»? Будет прискорбно, если это так. Мне не хотелось жертв. — Нет, все хорошо. — Под говорящим взглядом карих глаз я сдалась быстро, оперлась на плечо мужчины и прислонилась лбом к кожаной вышивки воротника. — От всех запахов воротит. И от людей. И устала жутко, что ноги еле идут. С выдохом он утешающе погладил мою спину и перенял бокал с вином, грозно и недовольно цокнув. — Вот бы всех этих мужланов, которые к тебе липнут, как шершни к яблоне. — Я весело усмехнулась, почти инстинктивно задирая голову. Шершни были тварями жуткими, уж к яблоням они явно не тяготели, по моим познаниям. Но только встретившись взглядом с Хальфданом, я осознала и печаль ситуации. Глаза его были прикованы к моим губам, изогнутым в той самой беззаботной улыбке, которую я дарила ему на эти шутки. Мне нравилось смеяться до рези, нравилось ловить его восхищенные взгляды, ведь я знала, как он любит мою улыбку. Но не здесь. Не на пиру, где нас окружают хоть и пьяные, но люди. Я прислонилась виском к его плечу, прерывая ореол воспоминаний и желаний. Он относится ко мне хоть и по-другому, но все с той же жаркой любовью. — Сколько я не хотела тебя поцеловать, это бы в любом случае прервали. — Сердце застучало быстрее. Хальфдан был моим суженным, тем, кому досталась моя верность и гордость. Я знала, что и он любит меня своей странной любовью, лелея проведенные часы вместе. Но люди любят по-разному, язык выражения чувств у всех также различный. Я осознавала, что и мужу небезразлична, но более схожим «языком общения» со мной был именно Хальфдан. — Я поцелую тебя сегодня, но позже. Но я сделал бы это, если бы братец не так пристально сверлил во мне дыру. Хочешь чтобы я отвадил его этой ночью из комнаты? — Нет, если это не повлечет тебя в моей комнате. Оставь все как есть, Хальфдан. Я знаю достаточно способов и причин, чтобы до меня никто не дотрагивался. — Смысла все равно это имеет мало. Я проведу свои ночи в Каттегате с больным мужем, чей бок еще не зажил, с беспокойным сыном, у которого режутся зубы и призраками умерших. — Я всегда буду рядом, не забывай об этом. — Я кивнула, меняя ту теплую улыбку на отчужденное выражение вселенской показательной скуки. От заботы у меня по коже мурашки бегали. Мне было сложно оставаться безразличной к человеку, что рассказывал мне о новом прорезавшемся зубе Кьярваля. К слову, это были уже передние резцы на верхней челюсти, из-за которые сын теперь был очаровательным кроликом. У него так же начали резаться особенно болезненно жевательные моляры, и откололся заостренный клык. Вива сказала, что всего лишь давала Кьяру игрушку, но что-то слабо верилось. С ней мальчик падал больше чем с дядей. Что тоже было показателем. Уже сейчас мне казалось, что к родному отцу у моего сына доверия было меньше, чем к Хальфдану. Именно на этом тактильном уровне, к нему он мчался, встав на ноги, с ним и на нем любил валяться. Впрочем, рано еще говорить. Все же и Харальд сына любил не меньше меня. Остаться наедине с собой было подобру попасть из бани в сугроб. Резкое отсутствие опоры и тепла ощущалось потерей чего-то необходимого и родного. И пусть мозг понимал, что так просто стоять почти в обнимку было нельзя, но телу приказывать слишком сложно. Стоило мне через время сесть на прежне место за столом, то громкий шепот мужа настиг меня. — Не думай, что кто-то не заметил. — Стыд на пару мгновений полностью обволок тело. Я моргнула равно четыре раза и дернула плечами, словно не понимала о чем говорилось. — О чем ты? — О вас с Хальфданом. — О, я знала, что это будет просто заметить. Но другое дело доказать. — Мы сильно сблизили за время пока тебя не было. — Злая усмешка накрыла губы изрядно выпившего мужчины. Его бывший собеседник облокотиться на соседа и едва разлеплял глаз. Харальд был примерно в том же состоянии, разве что опыт ему помогал все еще сидеть прямо и смотреть ясно. На удивление прямо и не мутным взором, как обычно. — О, я вижу насколько. И на пирсе, и здесь. Весь день не отлипаешь. — Да, он помогал мне справиться с управлением столицей, пока тебя не было. Он помог мне и сегодня, когда пристал этот пугающий мюлинг. — Я все еще была спокойно, пусть и давило на меня все окружение. Казалось, я перенеслась в тот вечер, когда мама впервые наряжала меня на пир. Он был не самым первым, который я посетила. Но пир — последние день, когда воины делят еду вместе. А после они оправляются в поход. Именно для идущих в бой предназначался последним беззаботный день. И тот пир был особенным именно потому что он стал моими стартом. Впрочем, недолгим. Я не слишком прославилась в боевом деле. Пусть и выжила буквально одна из своего взвода. Смерти многих ощущались так двояко. Будто они все еще были живы, но разлука мешала мне увидеться с ними. Но это было ружье, которое не выстрелило. Слишком рано оборвались их жизни, в самом-самом расцвете. — Думаешь, я сделал для тебя меньше? Это я поддержал и отстоял твой план, твое место. Это я заставил их подчиняться тебе. — Мне казалось, будто отец сейчас выглянет из-за чьей-то спины и пошутит, смеясь своим особенным смехом. Как появится мама в новом платье с вышитыми цветами, которые так любила. С мягкой улыбкой, будто дополняющееся безумства отца своим спокойным взором. Но все было так много лет назад, что я даже не помнила лица матери. — И я благодарна тебе за всё сделанное. И за поступки, и за корону, и за сына. — Мое спокойное лицо было только из-за нехватки сил на полноценную истерику. Когда мне было стыдно, то всегда выходила наружу злость. Во многих моментах меня действительно спасал только статус мужа и его власть над другими. Без него я была бы никем, да. Да. Так и было. Я помнила это. Пока Хальфдан защищал меня от Гамалля и Харальда, то сам Харальд от Бьерна и других желающих отстранить меня от власти. От всего остального мира, даже своей призрачной фигурой давая мне быть той юной девочкой, которую мало касаются мужское разборки. Так ли это на самом деле? Йотуны знают, я слишком устала. Я бы хотела упасть в обморок. Говорят, это всегда помогает. Я оправдала это тем, что видя умиротворенное лицо человека без сознания, то окружающие сразу проводят аналогию с смертью. В их головах проскальзывают мысли и смерти, и тогда обида вытеснятся волнением. Но так же быстро промелькнули рядом и другие мысли. Все тело заледенело, я обратилась полностью в слух, едва уловила далекие голос. Тонкий, совсем едва различимый в гомоне. Но кричал мой сын, и я была готова сорваться с места. Крохотная фигура добежала и кинулась в мои руки, даже глаза не открывая. Я подхватила Кьярваля и прижала к груди. — Ма-ама, — его слова заставляли сердце замирать. От плохого предчувствия, от тошноты из-за волнения. — Что случилось? — Я встала и прошлась по залу. Внимание многих сомкнулось на спешащем маленьком мальчике, путь которому никто не смел преграждать. — Деда, — он отдышался и так по-детски тер лицо ладонями, что нервозности стала медленно отпускать. Ничего не случилось, он просто соскучился. Видимых ран не было, слез тоже. Только блестящие глаза и отдышка от бега. Кажется, ему пришлось сбежать от Вивы и людей в зале. Я отошла от Харальда и нашего разговора. Только выяснения отношений не хватало. — деда рядом? — Да, боги завели его на чужие берега, но даже там они ведут его и когда-нибудь родная кровь вновь вернет путника обратно. — Я замерла на догадке. Такой простой и понятной, такой кристально ясной. Но мне отчего-то не пришедшей ранеток. Неспешным шагом я направилась к выходу. Накрыла ребенка в одних ночных одеждах своим плащом, спрятала в складках одежды словно птенца в перьях. — Ветер, — Кьярваль плаксиво наморщил нос, — за волосы бо-ольно. — И спать не дает? — Он резко замотал головой, все больше млея от тепла и близости. Мой сонный орленок. — Бедный малыш. И Вива еще спать заставляет, как же ты от не сбежал. Но ответа мне не дали, мальчик только широко улыбался и смеялся едва слышал имя своей любимой, но одураченной нянечки. Неужели притворился спешим? Я усмехнулась. Это все гены. Я уже знала одного притворяющегося, пока его жена моет его и повязки на боку меняет. — Всегда слушай вой ветров. Они тебя не обманут, как лесные духи. Ветер хоть и колюч, но правда всегда бьет больнее. Ты ведь слышишь их разговоры. — Я скосила глаза, мальчик уставился на меня, как олененок. С каким-то старинным затаенным восторгом я подумала, что у второго моего сына могут быть карие глаза его отца. — М-м-м. — Скуксилась милая мордашка. Свое отношение он выдавал именно в подобных звуках. И ветра ему не сильно не нравились. Я оглянулась, кутаясь сильнее. Да, а еще ветра громкие и холодные, как северные льдины. — Но знаешь, у меня есть новость. — Я с замиранием наблюдала, как оживляется вялый мальчик и запрокидывает голову в надежде что-то отыскать на моем лице. — У тебя скоро будет брат. — Ты же знаешь, что Хальфдан брат твоего папы? У тебя тоже будет братик. — Я буду с ним играть? — Я усмехнулась такой простоте слов. Для своего возраста Кьярваль разговаривал даже лучше, чем должен. Хотя я многие слова понимала с трудом, во многом он ошибался в банальном построении слов в предложении, окончаниях. Но он уже мог донести свои мысли, что радовало меня до безумия. Обычно он пользовался или звуками с разной интонацией, или двумя-тремя словами, по которым можно было уже легко определить желание сына. Кажется, только Вива могла воспринимать любые тона его голоса. — Да, это еще один человек в нашей семье. Он будет любить тебя, как я и папа, заботиться, но только когда вырастет. А пока он сам очень хрупкий и еще растет в моем животе. Когда он родится то будет крохотным, и тебе нужно будет его оберегать. — Мне казалось, Кьярваль понимал о чем я, он хлопал глазами и иногда повторял отрывки моих слов, смакуя их, как на вкус пробуя. — Люить? — Я улыбнулась. Правая нога уже оставила в песке глубокий след от туфли. Я зажмурилась от пронизывающего ветра, что действительно только об одном только и шептался. Приближающийся кораблик. — Да, любить. Как я люблю тебя, как любит папа. — Кьярваль почмокал губами. Он был еще слишком мал, чтобы сделать выводы, но такие разговоры помогли бы его быстрее смириться с новым членом семьи. Впрочем, мне еще следовало наказать его за побег от Вивы. Даже к родной матери? Даже к родной матери. Он послушал ветра, а духи — это не те, кому можно доверять. Только сейчас и я сама следовала по зову. Чьему? Духов, зовущих меня домой, или по зову сердца? Родной пляж был местом странным. Здесь произошло слишком многое. Было так странно стоять здесь. Не в одиночестве, но с сыном, что только добавляло мне взрослости. В тьме ночи, уже давно выросшая из периода детства, когда Ангрбода носилась здесь босая и в отцовской рубахе. Где-то вдалеке виднелся наш дом. Все еще развивался порванный оранжевый парус, точнее, даже клочок от него, который так и не подошел для перешива. Где-то во тьме плыл домой Флоки. *** Платье колыхалось на ветру, словно парус раздувался. Ангрбода спрятала показавшуюся макушку сына и сильнее спутала его. Ее гордый стан был похож на возвышающую иву. Россыпь волос — листья, мелко шелестящие друг о друга. Неспешно и словно не поторопясь, приближался к берегам одинокий драккар. Завыл ветер, показалась луна сквозь облака. И сошел на берег путник. Долговязый мужчина спрыгнул с борта и погряз в мутной волну лейся воде до самых колен. Сутулящийся, будто бы горбатый, он выглядел хищником, стремительно приближающимся к силуэту древней великанши, держащей в руках самое дорогое. Но ноги Харальда так и не ступили ни шага. Донесся лепет сына, донесся смех жены. А он все смотрел, как милуются два человека, что так долго думали друг о друге. Ангрбоду крепко прижали отцовские руки, Кьярваль беззаботно ластился к путнику, о котором не знал совершенно ничего. Его жена встречала своего отца. А тот целовал во все щеки потерянную сироту, скрывая плачь в глубине горла и волнительную дрожь от счастья долгожданной встречи. И плакала великанша, чьи слезы стирал ей сын.