Страх теней. Моя кровь на ее губах.

— Не стоит бояться темноты, уж точно не тебе. Великанша, в честь которой ты названа, царствовала в Железном Лесу, где тени жили по соседству с ведьмами.

Узловатые пальцы с необычной нежностью придерживали темноволосую макушку, пока отец на сгибе локтя качал Кьярваля. Разумеется, его появление произвело фурор, который напрочь заглушил мои домыслы и опасения. Пока Флоки был здесь, я была в безопасности. — Он такой маленький, сколько ему? — Высокий и худой отец казался похожим на ворону еще больше, чем раньше. Но бледные руки, словно паутина оплели каждую часть тела Кьярваля, крепко держа. Впрочем, ему уже головку придерживать было ненужно. Но отцу я это не сказала. — Недавно исполнился год. В прошлом месяце. — Кьярваля быстро уложили, прижатый между нашими телами, он удивительно не капризничал. Только внимательно разглядывал новоприбывшего родственника, быстро признав в путнике того. — Моя кровь, плоть от моей и Хельги. У него похожие на нее глаза. — Я с улыбкой наблюдала, как лихорадочно отец оглядывал внука. Сейчас он как никогда был похож на безумца. А я же стала медленно оседать, сморенная таким количеством сюрпризов за все дни. — Когда он родился, то был похож на ягненка. — Руки его все еще лежали на животе мальчика. Кьярваля мало интересовали разговоры, его грудь оседала и высоко поднималась, что говорило о глубоком сне. Он слишком устал за день, чтобы просыпаться на шумы. Я подошла к люльке, над которой склонился отец и стукнулась с ним лбом. Полысевший еще больше, сильно постаревший, лишившийся своего главного блеска в глазах. Он стар. Но все еще крепко держала за эту жизнь. Пока Флоки был рядом, он крепко держал за руку не только меня, но и жажду к жизни. — Ты подарила мне внука. И скоро подаришь второго. — Он невесело усмехнулся. Просчитывал сколько всего пропустил. А потом вдруг переключился на более скользкую тему. — Проныра Харальд с братцем. Не Каттегат украли, так тебя. Глаза неосознанно распахнулись. Отец знать о краже не мог, но даже высказываясь в порыве и образно, он угадал во всем. — Он дал тебе счастье? — Я подняла такие же синие глаза на отца. Морщины украшали его лицо словно кору дерева борозды. Бледная, сухая кожа на ощупь действительно была шершавой. — Он дал мне корону и сыновей. — Я отпрянула, боясь разбудить сына. Погладила живот, будто боялась, что… что? Что отец не примет его? Мой грех останется на совести не шрамом, ни осадком, а обычным воспоминанием. Разве не имела ли я права, если Харальд первым нарушил обещания? — Я могу убить его. — Я усмехнулась. Горько, даже злобно. Сложила пеленку надвое и пригладила, выпрямляя ткань. Что-то матери он не так много счастья подарил. Хельга заслужила лучшего, сколько бы я не любила своего отца. Но ее роды, ее смерть, годы тягучего ожидания смерти и такой плохой конец заставляли меня морщиться от боли. — Я тоже могу. — Неубежденно мотнула головой. Что-то было не так, и это что-то не давало мне покоя. Оно мельтешило перед носом, раздражая все больше. Хотелось несмотря на усталость пробежать по лесу, чтобы голову продуло со всех сторон и лишние мысли отстали. — Ивар мертв, ты же знаешь. Я встала к окну. С вздохом налила воды в бокал и приподнимала к губам, когда заметила дрожь, бьющие руки. Шатался кубок, словно море разливалось. — Я убила его. Он стал не тем, кем должен был быть. — Я коротко отпила, но свежесть и холод во рту не дали желаемого эффекта. Привкус полыни все еще лежал на языке вязью. — Поверил в собственную божественность. Простая рабыня уверила его в этом. Что он бог, что ему должны поклоняться. Я убила его не потому что он что-то мне сделал, а потому что он мог сделать. Он был опасен. Прежде всего моему сыну. — Тогда ты сделала правильный выбор. — Я скосила глаза. Несмотря на мнимую независимость от неодобрения родителя, слова отца были приятны. Они кормили что-то темное в глубине души, говорящее убить большинство неугодных. Эта тварь кормится только кровью, властвовало надо мной на поле сражения. Было ли у нее имя? Да, мое. — Харальд дал мне Вестфолл, а я ему всю оставшуюся Норвегию. — Флоки молчал. То, что я медленно шла к желаемому, было уже не остановить. — Мне жаль, что я не был рядом с тобой. Возможно, будь все иначе, ты была бы хоть и без короны, но счастлива. — Я робко улыбнулась, вновь чувствуя себя той маленькой девочкой, что не могла толком ничего рассказать родителям, а только лепетать. — Человек видит счастье в разном, папа. Я вижу в сыне, таких редких сражениях, друзьях. Я счастлива, только по-своему. — Он обнял меня как тогда на берегу. Крепко, по-отечески, утыкаюсь носом в макушку. Кого именно в этой комнате я уверяла в этом? Моя жизнь была более благополучной, чем у большинства. Счастье есть только у тех, кто его достоит? Я хотела сказать иное, но так и не нашла достойного ответа. Тех, кто его желает, ищет. Желающий всегда быть несчастливым исполнит свое главное желание. — Моя маленькая дочка выросла. — Он стал раскачиваться, медленно, словно маятник или стрелка на часах с кукушкой. И так же медленно смиряться с происходящими изменениями. — Помоги мне, папа. Я должна вырастить конунга, но совсем не знаю как. — Он слепо кивал, не отпуская меня. Кажется, это то, чего я так долго хотела. Чего мне не хватало. Но того, что я искала в Хальфдане. Родительской заботы. В конце концов, отец скрылся в зале, где еще не до конца утихали разговоры. А я легла на кровать. Холодную и пустую. Тело коснулось твердого одеяла, я полностью закуталась и ждала тепла, но сон все не хотел брать меня. Я думала о совершенном. О сыне под сердцем, о том, насколько неправильно и резко все произошло. Я не отказывала от чувств и того вечера. Он значил слишком мало, чтобы быть серьезном укором. Но ребенок. Рука скользнула вниз и остановилась на животе, где еще в некоторых местах бугрились растяжки. За год стало намного лучше, но мне было уже жаль своего тела. Я могла избавиться от него. Ребенка, зачатого вне брака. Да и даже если не так. Я изначально не хотела штамповать детей год за годом рожая с таким коротким отдыхом. Едва встал на ноги Кьярваль, едва восстановился цикл, так по короткому видению я вновь была беременна. Даже зная о всем будущем ужасе. Я явилась на битву будучи на первом триместре. Мне могли отрезать голову, меня могли проткнуть насквозь мечом, разрубить топором. Я ведь видела вылезающие плоды из скользкого чрева матери в том путешествии, кажется, и была тем, кто убил ту беременную женщину. Здесь нет милосердия, только жестокость. Не звериная, человеческая. Только люди убивают по прихотям и низким желаниям. Это меня убивало. Собственное желание крови. Было так легко потерять плод в том хаосе, когда я боролась за свою жизнь. Но не его. Жалела ли я, что не потеряла ребенка? Я не могла желать смерти собственного чада. Но не отрицала, что отсутствие «обратной связи» в виде видений и той нити, что возникла с Кьярвалем, едва только я о нем узнала, сильно портило мне жизнь. Да, я жалела, что забеременела, но еще больше я жалела, что вообще думаю об этом. Слишком несправедлива с собственным сыном. Но сколько бы не думала о крохотных ручках и тельце, что росло внутри меня, чувствовала только пустоту. И желание расплакаться, ведь эта тягость уже доставляла мне немало хлопот, несмотря на ранний срок. Столько же он принесет и в будущем, ведь мне уже от столь многого придется отказаться. Он был зачат в любви, такой страсти, какой у меня еще не было. Но слишком не вовремя, слишком резко я приняла это решение, что сама смириться с ним еще не успела. Да и факт измены капал мне на мозг, словно та пытка Локи, привязанного к камню кишками собственного сына. Я легла под другого, будто имела на то права. Слезы все же потекли по щекам и утонули в плотной ткани. Я чувствовала себя старухой, не той молодой девушкой, которой была. Резко вскочив, я кинулась к люльке, находя утешение в сне моего маленького мальчика. Я знала, что уже любила и второго своего сына, но не могла сейчас почувствовать за болью и нанесенными ранами. — Любовь моя, — на пороге появился Хальфдан. Его лицо трогательно исказилось при виде моего согнутого тела и мокрых дорожек на щеках. — Что случилось? — Это становится традицией. — Я усмехнулась и с смехом вытерла слезы, что не хотели кончаться. — Тебе не нужно. То есть, я умею не только плакать и жать в поиске поддержки. Ты дал мне ее уже так много, что я не знаю чем могу отплатить. — Не говори глупостей, ты делаешь более чем достаточно. Ты делаешь меня счастливым, даже того не осознавая. — Под лаской чужих рук я выпрямилась и позволила перетащить себя на кровать. Где мы легли словно супруги: я прижалась к мужской груди и была так же объята горячими руками. — Где Харальд? — Деверь отреагировал вяло, он надул губы и словно бы и не услышал. Я пихнула его под ребра и вгляделась в глаза. А потом внезапно осознала насколько близко к его лицу. — Он не появится в твоих покоях. Это уж точно. Не сегодня, я же обещал поцеловать тебя ночью. Куда бы ты не хотела. — От неожиданности мои губы приоткрылись. Я не сразу поняла, что Хальфдан вовсе говорил. И ведь, с совершенно ясным шоком, я поняла. Хальфдан думал, что в моем чреве ребенок Харальда, его брата. Неужели он действительно был готов на всё это, даже учитывая обстоятельства? — Ты что-то сделал? — Хальфдан польщенно улыбнулся и фыркнул. Так ребячески, что я не прогоняла такую же веселью улыбку. Все еще не веря, что этот мужчина был в моей кровати. То есть слишком рядом, чтобы быть любовником. — Конечно нет, ты же просила. Но ты же не могла подумать, что после сказанного тобой, я подпущу его к тебе? — Я все же хохотнула. Просто потому что лицо Хальфдана выражало что-то похожее на послевкусия после большой затеи и шутки. И, не удержавшись, чмокнула его в нос. Даже не отстраняясь, смотрела так близко, что видела каждую ресницу. — Спасибо тебе. За то, что рядом, что ты есть. — Губы опустились на мои, смяли нижнюю, и его нос прижался к щеке. — Спасибо, что ты жива. — С странным волнением понимала, что говорит это должна я, а не он. Но только продолжала целовать его губы. — Я хочу родить здесь. — Мы с отцом прогуливались по родному берегу, где недавно встретились. Солнце светило на почти без тучном небе и совсем немного припекало. Этого хватило, чтобы я сбросила плащ и вышла в одном сарафане, хоть с длинными шерстяными рукавами и с шалью на плечах. Алый цвет был для меня символом войны, но и жизни. Именно жажду жить я сейчас и испытывала. — У Харальда не будет выбора. — Отец был немногословен. Он был более собран как внешне, так и внутренне. Вчера он многое рассказал о своем походе, с самого утра же его донимал Уббе. Кажется, жажда к путешествиям у Лодброков действительно в крови. — У него все еще не зажитые раны. Но у меня маленький срок, придется провести здесь еще пол года. Когда ребенок родиться, ты отправишься с нами в Вестфолл? — Я с замиранием смотрела, как на лице Флоки проскальзывает борьба. Он сказал, что только на несколько дней остановится в гостях конунга. Сейчас же мы направлялись к калитке в дом. — Мне нет места там, где нет семьи. Пока она все еще жива — жив и я. Ты и есть моя семья. — Я кивнула, пока поиграли разливалось тепло. Только отец мог так тонко передать и свою привязанность, и легкую неприязнь к Вестфоллу и его правителю. Была весна, уже не ранняя, но вполне теплая. Было решено, что и Лагерта не задержится надолго здесь. После нашего последнего разговора еще за вратами Каттегата, когда она передала мне меч Рагнара, я видела ее только мельком. Она проводила все время с Бьерном, которого я избегала, и его детьми. Хали и Аса, крохотные дети Торви. Милые, но смотреть на детей, на чьих плечах костлявые пальцы Хель, мне не желалось. Они умрут, ведь и не должны были рождаться. На показательной «казни» я только разочарованно мотала головой. Всех тех, кто был заодно с Иваром вместо смерти приговорили к изгнанию. С ленью я подумала, что даже с Бьерном на этот счет говорит не хочу. Рожденные ненавидеть, кроме это чувства ничего испытывать и не умеют. А седовласый с своим самодовольным и гордым взглядом не внушал мне грядущих изменений в его характере. Они были отличными бойцами, даже на улице, среди лесов, врятли пропадут. Но что они будут делать? Пытаться построить бессмысленную жизнь изгнанника с клеймом на щеке или отомстить? Я бы выбрала второе. Одним из первых уроков было: не оставляй позади врагов, они непременно возьмут в руки нож. Даже с переломленным черепом, даже с вывалившимися кишками. Видения не переставали посещать меня, я даже не пыталась себя ограничивать в волшбе. — Ты изменился, отец. — Я никогда не называл его по имени, хоть так иногда и было принято. Слишком холодно звучало бы «Флоки» от меня. Мы проводили много времени рядом: в разговорах или просто молча рассматривая огонь. Больше я забавлялась тем, что и Кьяр стал сосредоточенно пялиться на огненное зарево, порой тыкая в него пальцем и смотря на меня. Что уж там он видел? — Постарел? Ты тоже выросла, Ангрбода. Сильнее, чем я предполагал. — Нельзя оставаться ребенком, родив ребенка. — Хоть имел ввиду Флоки иное, он все равно усмехнулся. — Я рада, что ты больше не уплывешь от меня. Он молчал, а я все больше думает, что скрывается в его голове. Порой действительно хотелось расколоть череп кому-то, чтобы хоть на пару минут взглянуть на сотворение мыслей. — Твоя мама бы тобой гордилась. — Его шепот растворился в шепоте всходящих трав. Гордилась ли она отцом? Да, он смог пережить этот момент, когда думал, что потерял всю свою семью. Ему наверняка было тяжело и странно вновь обрести ее. К тому же и с пополнением. Перед нашим домом мы стояли долго. Оба думали о чем-то ином, нежели ветхая землянка. Но я шагнула вперед и повела отца за собой. Вперед, где запах пыли и земли въелся в само основание, фундамент дома. На этот раз мне удалось пройтись по комнатам без былых приступов. Что же делать? Не так приветливо нас встретили в Каттегате, особенно после того, как войска отправились к родным берегам. Слишком опасно все это. Хоть Швеция большим пластом земли, но не являлась политической угрозой — меня заставляло бояться все, даже подмигивание старого и толстого конунга Олафа. Вот уж кто теперь знал о нас предостаточно. Знание всегда приносило силу. Олаф многих похоронил у врат Каттегата, но что ему помешает двинуться к Вестфоллу. Но я уже дала обещание не только отцу, но и себе, что останусь здесь как минимум до родов. Конечно, это понятие подразумевало еще три-четыре месяца после, ведь с младенцем сложно путешествовать. Я чертыхнулась, по срокам выходило, что ребенок должен родиться в ноябре, но как раз с этого месяца и начинался сезон штормов и ураганов. Значит, домой вернуться с смогу только к весне. Целый год предстояло провести в Каттегате. Кожа покрылась мурашками. Даже не от былых картин в голове, а от сложности нынешней ситуации и грядущих трудностях. Следовало обговорить все с Харальдом, вот уж кто скажет мне прямо. — Нам стоит начать сначала? — Я обернулась на голос Флоки. Он топил печ дровами и очумело оглядывал стены. Я порыскала по полкам, кладовой, где все еще были на местах сгнившие продукты, поеденное зерно, даже некоторые травы оказались объеденными. По сундукам, в которых сохранилась вся одежда, хоть некоторые шерстяные клочки все же прогрызли ползучие или летучие твари. Даже мои фигурки стояли и своим видом пугали до нервного тика, мамины украшения, небрежно брошенные на столе. Никто так и не осмелился зайти в наш дом и мародерствовать. Удивительно даже. — Зачем? У нас уже есть дом. Хотя явно нужно чуть больше места. — Я улыбнулась. Я думала, что вещи из прошлого принесут мне только боль, но держа в руках свой сакс, любуясь своим первым не деревянным топором, что еще деду принадлежал, в груди расцветала гордость. За то, что я выросла и взяла эти предметы в руки той женщиной, которой хотела стать, когда бросала в последний раз. Отчего-то даже идея жить в старом доме была мне приятна. Несмотря на пауков, копошащихся в углах и сколопендр, даже былой ужас пропал. — Сложнее возводить на старом фундаменте новое, чем делать с ровного места. — С вздохом Флоки опустил голову, ковыряясь в печи. От бревен шли маленькие искры, которые так любил Кьярваль. Он хлопал в ладоши каждый раз, когда видел огонь. — Семейный дом оттого и семейный, что в нем жили поколения. — Взгляд отца был нечитаем. — Тогда не будем откладывать. — Я кивнула, подтверждая верность слов. Да, мне тоже следовало расторопнее налаживать быт. Я знала, что отец был настроен серьезно. Он явно безвылазно поселится здесь, желая построить нам новый дом на углях старого, сколько бы не было страшно и больно. — Прошлое не должно причинять боль, оно должно давать сил. — Сказала я, глядя на могилу своей матери. Слезы не выходили, я сжала в руках нож и напомнила себе о необходимости. «Будь сильной, доченька». Я буду самой крепкой и стойкой, мама. Под кронами высоких деревьев все еще лежал камень. Лишь его наличие выдавало то, что на этом месте похоронен самый близкий для нас человек. Я уже и забыла, как хоронила ее. Как ревела на трупе, как пережимала трахею. Такое отцу не расскажешь. — Она все еще жива. — Отец опустился на корточки, сжимая зубами кулак. — В тебе, Ангрбода, в твоих сыновьях. — В наших душах так точно. - Совсем тихо молвила я, проворачиваясь к отцу спиной. У него будет время попрощаться с Хельгой, как было и у меня. Ступали мои ноги на мокрые ветви, их ломающийся звук меня завораживал. Такой тихий хруст, похожий на то, как человеческие кости ломаются. Шуршали и мелкие камушки, даже трава, оставляя на подошве росу, чуть поскрипывала. Я еле слышно шептала себе пол нос колыбельную, отстукивая по бедрам ритм. Мама никогда не умела играть на музыкальных инструментах. Откуда бы? Но почему-то я представляла ритм именно таким. Медленным, но на припевах резко бы возрастали стуки, словно дождь барабанит. А голос, каким нужно петь, только непременно низкий, чтобы реветь хотелось, а не заснуть. Так, едва дыша из-за опухшего носа, прижимаясь к самому уху, Хельга пела мне из последних имеющихся сил. Шагая по дорожке,  Увидишь медвежат,  Что ягодой морошки  Насытиться спешат. Колыбельная хорошо помогала заглушать всхлипы за спиной. Слегка зардеют щёки, Реснички задрожат.. Пойму - в стране далёкой Ты встретил медвежат.. Тем же днем Лагерта отбыла на свою новую ферму. Жизнь слишком сложна, чтобы так просто и добровольно уйти в изгнание. Для меня было бы слишком сложно то, что сделала она. — Я не сомневаюсь, что смогу. — На морщинистом лице проявилась улыбка. Давно не такая, как была когда-то. Борозды на ее лице походили на шрамы, что навсегда впились в кожу. Меня пугало то, насколько много сделала Лагерта. Столько всего пережить, но оставить все это в прошлом. Мне было легче ненавидеть ее, чем любить. Я не должна была восхищаться ей, но все больше мысли сводились к ее силе духа. — Я тоже. В конце концов, ты же Лагерта. — Я закинула ногу на ногу, всколыхнул алое платье с вышивкой листьев на подоле и груди. Весеннее, легкое, но оно нравилось мне только потому что напоминало цвет парусов, под которыми я ходила в свой первый поход. — Я давно отказалась от своего прошлого. — Женщина смеялась. Я попыталась улыбнуться, но не смогла выжать даже ухмылки. Меня поражал каждый ее жест. После стольких смертей оставаться такой, будто бы цельной, будто бы находящей счастье в столь малом. — Оно не снится тебе ночью? — Мой голос перестал быть теплым. Сколько бы я не пыталась вести себя не как обычно, но доброжелательность не была предназначена для всех. — Снится. Всегда. — Она все же потеряла свой былой пыл, с которым подсела ко мне. Мне было даже весело наблюдать за творящимся. В Медовом зале не так часто собирались практически все. Даже те, кто не раз воевал друг с другом. Только Хвитсерка не было, но о его сохранности я не могла ничего знать. Слишком многое свалилось, чтобы у меня оставались силы и на дорогого друга. — Но не будем об этом. Тебя и саму многое гложет. Что ты планируешь делать? — Жить. Хотя бы попытаюсь. — Было слишком глупо ссылаться на смерти друзей. Уж не Лагерте об этом ныть. Я сжимала в руках нож, который и не прятала. Перекидывала его и порой резала подушечки пальцев, когда неосторожно касалась. — Приятно видеть Флоки здесь, даже на старость лет. — Я усмехнулась, но внутренне съежилась. Смерть. Мысли, что смерть Лагерта получит через десяток лет немощной старухой в кровати, заставляла сжиматься. Во мне все еще бурлила злоба, но Лагерта давно не была той Лагертой, у чьих ног я сидела. Не эта беловолосая женщина убила Аслауг, не эта. — Ему было рано умирать, я знала, что он еще внуков понянчит. — Да, я планирую остаться здесь. На какое-то время. — Голубые глаза остановились на мне. О чем же она думала? Кажется, о Бьерне. Чего ему принесет моя близость. — Ребенок задержит тебя здесь на долго. — Я согласилась, все же тут она была права. — Пусть так. — Она взяла мою руку в свою, морщась, словно от боли. Кажется, я даже знала, о чем она думала. — Почему ты хочешь умереть в одиночестве? — Потому что все мы рождаемся одни. И умираем тоже. — Что-то за ее словами скрывалось более глобальное. Но я медленно вела к тому, о чем хотела поговорить с ней. — Ты ведь уже умирала. Я тоже. Смерть не так страшно, как одиночество. — Она отвела глаза. Наконец-то. Донеслись песни под стук инструментов, похожих на барабаны. Гортанные голоса в хоре поддерживались хлопками и стуками, так что говорить становилось все только труднее. Какие же они все шумные… — Смерти близких больнее, чем собственная. — Я понимающе поджала губу. Уж в мудростях жизни бороться с ней я не желала. Она вынесла слишком многое, чтобы даже думать о победе. — Я так долго хотела убить тебя. — С сожалением я прикрыла глаза, жмурясь от неожиданного солнца. Лето подступает. Травы под ногами становилось все больше. — Ты могла бы это сделать. Но принесет ли это тебе покоя? — Нет. Мне незачем ненавидеть тебя. Ты отдала мне меч Рагнара. И поклялась больше не брать в руки свой. — Я буквально кожей чувствовала ее шок. Она думала об этом, но так и не произнесла кляты. Так что только тени знали о ее планах. — Это действительно так, вельва. Перед богами я произнесу клятву и не нарушу ее. — Тени бились в углах, словно клубок червей, поедающих трупы. Впрочем, так и было. Что опарыши рыщут по мертвой плоти, что тени скачут по людям в поисках пищи. И они непременно найдут гниль. — Ты поклялась и предо мной. Возьмешь в руки меч, то не боги тебя проклянут. А я. — Ее злой взгляд впился собачьем хваткой. Я была не только дочерью Флоки, но и сестрой Ивару. И просто словами о том, что убийца моей второй матери отрекается о былом, меня было не задобрить. — А ты любила Аслауг больше чем все ее сыновья. — Стоило ей понять мой истинный мотив, как я вспорхнула с насиженного места с необычайной прытью, за которую после поплатилась болью в пояснице. Спора и конфликта я не стала ждать и быстро покинула общество седовласой. Сколько бы она не была умна и хитра, но не было у нее теперь сил. Уставшая лань — мертвая лань. Я выглянула в медовый зал, где творился очередное застолье с драками и пьяными плясками. Недолго осматривала зал, ведь на некоторое время уходила в полную прострацию и запиралась в комнате, выходя только чтобы Кьяр не забыл, как солнце выглядит. Но сейчас внимание мое привлек отец, что был не занят разговором с Уббе, а наблюдением за кем-то. Его спина сгорбилась еще больше, он походил на орла, приготовившегося к прыжку. Я подошла ближе и постаралась определить направление глаз Флоки. — Он был заклинателем того хаоса, он убил невиновных в угоду своей мести, амбициям. — От гнева мужчину трясло. Я немой поддержкой встала рядом, касаясь его плеча. Меня больше интересовал Эспен, танцующий с какой-то женщиной, но я оглядела причину ненависти отца. Кетиль Плосконосый был родовитым, он отправился с отцом на отчужденный остров и, по словам отца, устроил там бойню, из-за мести убивая и виновных, и непричастных. Хм, изначально он непременно строил такой план. Ведь не каждый же день открывают новую землю, для него было бы упущением не поспособствовать развитию не только земледелия на тех территориях, но и политики. Умно, по про этом чертовски глупо. — Ты всегда можешь положиться на меня. — Флоки медленно кивнул, даже не смотря на меня. Достаточно высокий и широкоплечий мужчина рассеялся на скамье и спорил с кем-то, даже не подозревая о двух направленных на него глаз. — Ты позволишь ему набрать людей в Исландию и уплыть? Тот, кто приведет их в те земли и станет лидером, тебе ли этого не знать? — Рваными, но твердыми движениями мужчина отрицательно машет головой. Ясно, значит смерть. Меня тревожило происходящее здесь. Но больше желания поговорить с Харальдом, у меня было нервозности из-за отца и его состояния. Пережить кризис не только веры, но и личности… было делом тяжелым, мне бы не хотелось поучаствовать. Я выхожу вперед, и в такт моим шагам звучат удары о натянутую поверхность шкур. Барабаны издают такой глухой, но громкий звук, что уши закладывают. Я слишком привыкла к тиши Вестфолла. — Кетиль Бьернсон. — Мой голос будит даже спящих. Я с прямой спиной и расправленными плечами стою, даже не возвышаясь над всеми, но все равно вмиг привлекаю внимание. — Для меня радость видеть тебя здесь. Мореплавателя, друга моего отца, поддержавший его идею. Мужчина встает и делает роковую ошибку, оказываясь спиной к другим. Из другого конца зала к нему уже приближается Флоки, чью руку отягощает сталь. Но не прощение. — Убийцу и зачинщика, погубившего Эйвинда и его сыновей, которых обнимал и простил от старых обид. Отца, безразличного к судьбе своей дочери. Безумцу, что поставил выше жажду власти. Послышалось влажное хлюпанье, отец глубоко вонзил нож под ребра осужденного. Тело его колышется от удара, рот безвольно открывается, но он уже не может сделать что-то, только тупо смотрит на рукоять. Стих ритм барабанов, вместо них стучало мое сердце, так же быстро и резко двигались тени. — И он приговаривается к смерти. Без права на прощение, без права на милость. — Я не мешкаю, разглядывая свой старый, но проверенный опытом и временем сакс, а бью точно по сонной артерии, разрезая большую улыбку на горле. Кровь брызжет по моему лицу и стекает ниже, я смотрю на отца, в чьих глазах такое же безумство. И я облизываю губы, соленые от бурой крови. У артерии потом бурный, заливает не только одежду, руки, но и волосы, заставляя локоны превращаться в ручьи Стикс. Его тело падает на пол, грузно и с грохотом, словно мешок, под которым быстро растекается лужица. Он больше не жив, а умер какой-то грязной смертью. Обделавшись, упав, словно старик столетний, даже не пытаясь отвоевать свою жизнь, а бесправной овцой горло подставляя. Я подавила ухмылку, но увидела ее отражение. Я слышу судорожные вздохи, но не стираю кровь с лица, а смакую привкус на языке. Отец кивает мне, толи в благодарности, толи в одобрении. Мне, впрочем, уже плевать. Мои тени поедают тело, отбросившего огромную тень, что так и не смогла вырваться из Кетиля. Как жаль, что дорогу до загробного мира, перешедший Флоки дорогу Кетиль, не найдет. Все же за годы власти меня развратили. Я смотрю на Бьерна, что сложил руки и взирал на зал хоть разозлено, но явно без намерения покарать меня. Все же я все еще продолжала быть кюной. А кто сумеет привлечь правителя к убийству? А вот если бы не я нанесла последний удар, то на отца все же легли бы недовольные взоры. Я уставилась на Бьерна точно так же, как и он на меня. Меня он больше не возбуждал, но ощущать кровь, стягивавшую кожу, стало неожиданно приятно. — Мне нужно с тобой поговорить. — Я встала около мужа, словно служанка, сложив руки в покорном и смущенном жесте. Трое его собеседников замолчали, едва увидели меня. — О чем же? — Лениво перекатывал слова на языке Харальд. — Я жду ребенка. — Тем не менее смущаться я не стала. Раз он не хочет отвлекаться от беседы с друзьями ради одного разговора в день со мной, то я буду передавать ему новости с Гуллой, единственной моей помощницы помимо Вивы. Но последнюю я явно посыльной не сделаю. — И собираюсь остаться здесь. Что-то из этого хочешь обсудить или оставим все так? О, Харальд уже знал, что я зла. Но не беспричинно. Мои слова возымели успех, тут же муж мой застыл столбом с неуверенной улыбкой, а ему на плечи стали сыпаться чужие ладони. Я ушла подальше от доносившихся поздравлений. И прекрасно знала, что Харальд пойдет за мной. Не я тут была в зависимом положении. — Что значит «останешься» здесь? — Уже через половину минуты мы стояли на крыльце и разглядывали друг другу будто чужие. — Я хочу родить ребенка на своей родине. У меня довольно болезненная тягость и Кьярвалю не стоит так часто путешествовать. — Судя по долгому молчанию со стороны мужа, он явно был обескуражен творящимся вокруг него. — Так в ту ночь ты все же понесла. — Я резко остановилась, повесив голову, будто была виновата. Меня коробило от грусти и скорби, обиды на себя. Но я только по-детски прикрыла глаза. — Тебя волнует только это? — Он перевел осторожный взгляд на меня и замер рядом. Мы приближались к берегу, где мне так нравилось гулять вечерами. Но я бы предпочла общество сына и отца, нежели мужа. — Мне жаль, Ангрбода. — Мы все решили. И, да, я действительно решила, что останусь здесь до дня родов и первые месяцы с ребенком. — Из-за запинания на последнем слове он нахмурился. — Нельзя отлучаться так надолго и оставлять людей. — Его вялые отговорки меня не интересовали. Харальд растерялся, а значит, проиграл. — Ты украл меня с этих берегов не чтобы дать корону, а чтобы я рожала тебе детей и воспитывала их. Так дай мне исполнить мое призвание. — Но муж мой молчал. — Я и не заставляю тебя оставаться здесь на год, ты волен вернуться. — Так, значит, ты не хочешь чтобы я был здесь рядом с тобой? Дай угадаю, Хальфдану ты позволишь. — Я не говорила этого. Так будет правильней, Харальд. — Я посмотрела в его глаза. Последнее время меня уже корежило от всех этих лиц. Даром, что тошнит мало, так что до рвоты не дошло. — Нельзя оставлять Вестфольд. У нас все еще много врагов, рано расслабляться. Но дай мне этот год на отдых. Дай вырастить сыновей и я пойду с тобой на соседние земли, я же обещала завоевать Норвегию. Я хотела плакать. Только год. Один год. Время текло слишком быстро, я не успевала. Эта беременность спутала все, что только могла. Первые годы в жизни — самые важные, мне хотелось дать Кьярвалю то, что было и у меня. Счастливое детство на опушке леса, что граничил с берегом. Родные люди вокруг, фигура отца и учителя, Флоки бы помог мне сделать то, что я одна никогда бы не смогла. Но как родить второго и при этом поднять на ноги и его, я не знала. Просто не знала. Потому что у Харальда не было времени. Открывалась пора завоеваний, ведь он не станет сидеть год на троне и просто рыбачить. Муж будет строить планы и интриговать, возможно даже, что и под меня. Люди хотят сражений, но я не могла так быстро оставить сыновей. Через год я только буду с новорожденным на руках. Только вот больше времени мне может дать Харальд, но не судьба, что непременно подтолкнет врагов и грядущие испытания. Если не встретить их готовым, лицом к лицу, то они придут сами и принесут только горе. — Хорошо. — Он с трудом проглотил слова, выдавив только согласие. Иного я бы и не приняла. — Год так год. — Буду навещать тебя. Я тоже обещал, что буду рядом в твоих следующих родах. Не думал, что это настанет так скоро. — Я молилась, чтобы он не вспомнил и о ином обещании. Что имя для мальчика выбирает он. Черта с два я дам это право тому, кто к самому ребенку имеет только косвенное родство. — Я тоже. — Этот ребенок станет моей погибелью. Почему-то именно в нем я видела все свои плохие черты. И от этого же страдала еще больше. — Иногда мне кажется, что та ночь перед взятием Каттегата была сном. — Я вспомнила теплые и долгие объятия, когда сморенный травами Харальд неподвижно лежал на спине и пытался флиртовать. Да, возможность потерять его здорово тогда испугало. Я промолчала, даже не зная, что можно сказать. Но принес поток ветра детский крик, и нервозность покинула тела. Я подставила лицо воздуху, думая о своих мальчиках. Одна треть срока подошла к концу, но живот был плоским, только совсем чуть выпирал. Я похудела, испытывала не привередливость к еде и смену настроения, а приливы ненависти и боль во всем теле. Болели старые шрамы, шла кровь из носа, слишком уж повысилась нервозность и активность духов рядом. А в домике на окраине улицы ревел младенец. — Ангрбода, — Я повернулась к мужу, отвлекаясь от созерцания вида древни. Он смотрел куда-то вниз, я опустила голову и поняла. Рубаху в зоне бюста пропитало молоко, и влажные пятна все больше разрастались. Я прижала руку к налитой груди. Наконец-то пришло молоко. Кьярвалю сравнялся только год, было рано отлучать его от грудного вскармливания. Вива сказала, что Кьяр долго не брал грудь Далии, что слабенького, но габаритного сына едва не до четырех кормить собиралась. Так что в Каттегате Вива тоже уже искала кормилицу. Но, видимо, удача была на нашей стороне, и сыну не придется больше питаться козьим молоком. Мне казалось, что каждый человек Каттегата мечтает о разговоре со мной. Разумеется, что многие уже узнали о моем решении. О том, что активно отец восстанавливает дом и ему в этом весьма помогают, а Харальд уже пакует чемоданы. Я играла с сыном, когда Вива устроила мне допрос с пристрастием. — Нет, все же ты не похожа ни на кого из людей, что я знала. — Женщина махнула руками, я с весельем взирала на нее с кровати. Седой пучок задорно дрыгался, когда она ходила из стороны в сторону. — Взбалмошная, сколько бы не мнила себя взрослой. — Что тебя не устраивает? У тебя Грай скоро замуж выйдет. Я справлюсь одна, да одна я и не буду. — Говорить, что в моем возрасте, мама только за отца вот-вот вышла, я не стала. Не к чему волноваться и вспоминать старое. Вместо этого я поднялась с кровати и успокаивающе массажировала статические плечи. — Будешь навещать меня каждые два-три полнолуния, к родам ко мне переберешься. Не так и далеко же плыть, да и штормов мало. — А если случится что? Ты же одна с хозяйством на сносях не справишься. Позор, Кюна да в одной рубахе поле вспахивает с животом. — Я сжала руки, руками ощущая твердость не только мышц, но и намерений Вивы. — У меня есть Гулла, Хальфдан, отец и возможно будет Эспен. За меня и так все сделают. Я буду не одна, не Хальфдан, так отец сбережет. — Женщина запрокинула голову и закрыла глаза ладонью, приговаривая о моем беззаветном авантюризме. И о глупости, конечно. — Ты и сама знаешь, что не можешь остаться. К чему раздоры? — Погубишь не только себя, но и ребенка. — Я отпрянула. Утешающая улыбка сменилась серьезностью. — Я в мнениях не нуждаюсь, ты же знаешь. — Я вернулась к сыну, что вертел в руках фигурку рыбы и пытался отломать у нее хвост. С вздохом, я смирилась и даже отобрать не пыталась. Да а смысл? Добившись желаемого, Кьярваль зарыдал, ведь сломалась фигурка с громким хрустом и опадающими щепками, уколовшими его ладошку. Возможно, тот факт, что теперь с сыном нужно будет играть, но то у него получалось плохо, заставлял меня и самой искать прочего общения, чтобы подольше погулять где-то дальше детской. Я только научилась понимать, что хочет младенец по крику и времени. Но вот что хочет от меня малыш, тыкая пальцем в небо и лепеча «Дюдю», я еще не постигла. — Сама будешь перед Ауд объясняться. — Я кивнула, держа в руках две разломанные игрушки. Взяла любимую погремушку и помотала из стороны в сторону. Яркий цвет и громкий звук быстро сменили курс внимание малыша, я заняла его мечом и кубиками. Он все еще обливался слезами, но уже беззвучно, протягивая мне раненую ладонь. Уж падать Кьяр научился, сколько раз руки о камни на земле резал. Я поднесла крохотную ручку к губам и поцеловала, слизав кровь. И внезапно ко мне пришла странная мысль. Я ведь делала своеобразный приворот на Хальфдана именно кровью. Но своей, Кьярваль ведь тогда даже еще не родился. Я погладила спину мальчика и легла на кровать, позволив ему сесть на мой живот. Он был аккуратным ребенком, уж прыгать Или вставать точно не стал, да и я руками все еще его держала. Слава богам, что Вива уже ушла, иначе бы мои нервы не выдержали еще больше придирок и претензий. Сын уселся на моих ребрах, раздвинув ноги, а потом засмеялся и лег. Я захохотала следом. Да уж, сменой настроения он в мамочку. Темноволосая макушка билась о мой подбородок и возилась где-то на груди, то и дело пытаясь расстегнуть верх платья. А я тем временем думала, прижимая ребенка крепче к себе. Выходило, что я действительно сглупила. А еще выходило прискверно то, что чувства Хальфдана могли быть и не его вовсе. Йотуны, плохо. Воцарило одиночество, а я уже долгие минут пять в тягучем молчании обдумывала вероятность, что Хальфдан приворожен. Мало процентов на самом деле, ведь полноценным приворотом это назвать и нельзя. Довольно кратковременная штука, которая дает именно толчек, любовь — штука долгая, она потомок влюбленности и симпатии, чувств ярких, но притупляющих со временем. Я мало знала о любви, особенно между мужчиной и женщиной. Мама любила отца, но ее любовь была такой же безумной, как и он сам. Между ними было прежде всего признание за вложенные в брак силы, уважение и нежность. Все было банально одури. Мама любила отца любым, каким бы тот не был. Она подстраивалась, она была такой, какой от нее требовалось. Она любила. Если бы Хельга была другой, любил бы ее отец? Ответа я не знала. Я с раннего детства осознавала то, что любовь — это уязвимость. Мне никогда не хотелось быть такой, какой меня желают видеть. Но ведь отец тоже любил маму, он обожал ее. Значит, всегда есть тот, кто любит больше. Одно дело судить по увиденному, другое же дело себя. В какой роли была я? Я тоже видела любовь Харальда в жестах, поступках, да и словах тоже. Любил ли он больше, чем я? А любила ли я вообще? С каким-то притаенным сожалением я заметила, что однозначно да. Даже того не желая, я вновь была похожа на Хельгу. Только когда сын устал, что мои завязки неприступны и просто так крепкие узлы не перегрызть молочными зубами, я дернула за завязки и оголила грудь. Хотя бы с Хальфданом моя роль была более удобной. Он изначально понимал, что любит гораздо ярче. Это меня устраивало. Ведь наши с Харальдом отношения тлели на глазах именно из-за того, что я все меньше вкладывала сил. — Милая. — Я встретила Хальфдана почти обнаженной. В позе лотоса (удовольствия) я раскачивалась из стороны в сторону и распущенные волосы за спиной колыхались в такт. Кьярваль так и не отпустил мою грудь, и я сняла сарафан, оставаясь только в нижней плотной рубашке, с приспущенным верхом. Я обернулась, ведь сидела к двери спиной и потянулась за поцелуем, прервав песню. Только он меня навещал здесь, в угрюмым мире теней. Я чувствовала, что даже Виве было некомфортно, когда черные фигуры вечерами выбирались из своим углов. А вот Кьврвалю нравились, хоть он и не пытался подружиться с ними. — Что-то случилось? — Я отрицательно махнула головой и впилась в его губы еще раз. — Нет, просто я все-таки хотела у тебя спросить. — Он поднял брови. Удивляясь и моему напору, и словам. Я велела Гулле позвать его, даже если он посередине двора, окруженый другими мужчинами. Наверняка так и было. Войди сюда кто-нибудь, то непременно возникнет неуверенность, относительно нашим братски-сестринских отношениях. Плевать, время уже вечернее. Хальфдан всегда навещал меня перед сном, даже если мы не общались весь день, даже если на пару минут. — То, что ты остаешься, все уже знают. Харальд был злым утром, так что от него было легко узнать. — Я вздохнула. С второй груди подтекало молоко, что раздражало все больше. Я взяла сосок в руку и ущипнула, тот сжался, но помогло это мало. — Я хочу предложить тебе остаться со мной. — Спустя секунд пять раздумий, я похлопала по кровати, приглашая сесть рядом. — Рубаха грязная. — Он показательно неловко вытер мокрые от воды руки об одежду. Ну хоть руки вымыть догадался. Интересно, почему именно так? С томной улыбкой, нарочито соблазнительно, я проговорила на выдохе: — Раздевайся. — Мы встретились глазами, и я не удержала ребяческой улыбки. Не разрывая зрительного контакта, он действительно стянул черед голову рубаху и примостился рядом. — Ну так что, останешься? Мне будет скучно, да и отцу будет кому на уши присесть. — Я все еще молчала на счет родства того ребенка в моем чреве и самого мужчины. Но, видят боги, хотела бы оставить это в секрет до конца дней. Подобное всегда когда-нибудь, но всплывает. А если для всех выяснится такое, то только йотуны знают, что будет с моим мальчиком. Или девочкой. Мне неожиданно нравилось, что я знаю не все в мире. Я бы хотела девочку. Тогда мне даже будет плевать, если она родится похоже на Хель. — Останусь. Тем более если ты просишь. — Я буквально в глазах у него читало это большое «но». Хальфдан слишком думал о том, как все это будет выглядеть со стороны. Что о нас подумают, что будет, если хотя бы один слух пойдет. И как Харальд отреагирует. Но что будет, если Хальфдана рядом в опасный момент не окажется, он сам не думал. — Если бы тебя не было, то что бы со мной было? — Предалась внезапной меланхолии. — Но я есть и буду рядом. — Мужчина сел сзади, я оперлась на его грудь и подставила шею поцелую. Контакт кожа к коне заводил неимоверно, но на моих ногах все еще сидел и пил Кьярваль. Что он мог увидеть? Это был скользкий момент. Я боялась даже не того, что он что-то запомнит и скажет при других. А что изначально у него выстроится иная картина мира, касающая взаимоотношений отца и матери, что могла себе позволить целоваться с дядей. Но сын уже спал, лишь рефлекторно причмокивая. С влажным чмоком я отняла у него сосок и переложила на руки. Такой тяжелый. Только пара мгновений последних объятий, когда Кьяр еще сопротивляется глубокому сну, и его уже можно перекладывать. Я аккуратно встала и положила сына в люльку. Даже качать его больше было незачем, едва он проснется — заплачет. Кьяру было скучно в одиночестве, если только он не увидел что-то интересное, так что утром мальчик быстро давал знать, как открывал глаза. Но стоило мне сделать шаг назад, так я почувствовала, что наступила на собственную одежду. Ночная рубаха лежала на полу, видимо, слетела, когда я встала. Я обхватила ноющую грудь и продолжила путь к кровати. В груди, которую взял малыш, молока больше не было. Стоило быть аккуратнее, ведь ему легко остаться голодным. Даже если с другой груди капали молочные реки. Руки Хальфдана нашли мое тело, огладив талию. Глаза сошлись на животе, пока еще не так выделяющемся. Он прижался щекой к чреву, не отпуская моей талии и поцеловал гладкую кожу снизу. Легко ли спать с женщиной, в которой «чужой» ребенок? Наверняка да. Я развела ноги в стороны, до того стоя на коленках на перине, и оказалась в позе лягушки. Неудобной, но ноющие мышцы отдали приятной болью. Так мы были ровно напротив друг друга с Хальфданом. — Он ведь мой, да? — Я похолодела. Не мурашки прошлись по коже, а будто внезапно в ледяную воду окунулась. Я вспоминала то ощущение, когда еще окуналась каждый день в холодную воду. Неловко приоткрыв рот, я не знала что сказать. У меня были только вопросы, бесконечное количество, ведь я не делала намеков. Хальфдан погладил мою щеку ладонью, потрогал рельеф губ большим пальцем, и запечатал легкий, целомудренный поцелуй. — Как? — Смысла разводить театр не было. Он все понял по моей реакции еще в первые секунды, а долгие мгновения шока только подтверждали это. — Почему ты не учитываешь во внимание то, что я уже хорошо тебя знаю? — Потому что я сама себя не знаю. — Почти рефлекторно ответила я шепотом. Тембр Хальфдана был глухим, но громким. Кьяра разве что скрип пола разбудил бы, а не наши разговоры. Но в звенящем молчании я прекрасно слышала его дыхание. — Когда ты призналась мне в беременности, я думал, что ты попросишь помощи избавиться от плода. Ты бы не стала воспитывать ребенка после изнасилования. — Я дернулась. Так крупно и ощутимо меня тряхнуло, и мужчина обнял меня. Прижимаясь к обнаженной груди, я рвано дышала. Но он говорил правду. — Ты кошка территориальная. И Харальда к себе не подпустила. А ко мне ласкаешься. Значит моя кровь и плоть в тебе. — Я усмехнулась, несмотря на творящийся в голове бардак. Но раз понял Хальфдан, мог ли догадаться и Харальд? Я фыркнула на слова мужчины. Он медленно выводил меня из транса поглаживанием спины, переходящим на поясницу. — А еще ты так хотела, чтобы я излился в тебя, что было сразу понятно. — Горячий шепот достиг моего уха. Жаркое дыхание сменилось языком, облизнувшим ушную раковину и переползло на осторожный прикус мочки. Мне хватило смущения покраснеть и прижаться сильнее к его шее. Я спрятала лицо и обдумывала происходящее. — Почему кошка? — Мужчина усмехнулся. Сколько бы он не пытался меня соблазнить, я все еще стойко держала каменное лицо, хоть и покрытое румянцем. — Просто похожа. Пушистая такая, с черным мягким мехом и белой мордочкой. И нос розовый, а глаза голубые. — Я нахмурилась. Чего это он в описание окунулся? — Ладно, ладно, рысь моя, успокойся. Поза сменилась, я оказалась лежачей на груди мужчины. Полностью голой, даже простыней не прикрытой. Но совсем безвольно я позволяла делать со мной, что угодно. Разместившись между ног Хальфдана, я вытянула руки к его шее и поджала ноги в коленях. — Кьярваль может проснуться. И кто-то зайти. — Вяло пыталась отпираться я. Но чужие руки уже смещались все ниже. Мужчина зажал в руке опухшую грудь. Все еще капало молозиво, имевшее такой сладковатый и соленый запах одновременно. Кормление было делом нелегким, от грубых манипуляций кожа терлась до красноты и трескалась до крови. — Гулла всех отвадит. — Хальфдан неумолимо лез, заставляя отворачиваться в удушливом чувстве. Меня впервые за эту беременность тошнило. Безудержно так, именно от мужчины рядом. Я отпрянула, перекатилась и локтем теперь опираясь на его грудь, не позволяя губам касаться моих. — Нет, не отвадит. Кьярваля разбудим. — Я с нажимом повысила голос на один тон. Теперь мой шепот действительно был похож на шипение кошки. Мои родители тоже так думали, но не сработало и еще в первом мире я ненавидела даже объятия с матерью. Тогда все это казалось «фу», даже в подростковом периоде толком ничего не изменилось. К йотунам все это. Плевать, что Кьярваль только год, и он якобы ничего не может запомнить. Этого у первую очередь не хотела сама я. — Тогда почему дразнила? — Усталый голос Хальфдана выдавал прежде всего недовольстве и обиду. Он наконец отпустил меня, и я продвинулась к краю кровати, ближайшему к люльке. Мне хотелось броситься к сыну, как к единственному признаку моей вменяемости. Я должна была существовать ради него, даже если чертовски устала. — Прости, что спровоцировала тебя кормлением грудью. Больше не повториться. — Хальфдан ожил, оторвал руку от лица и взглянул на меня, сбившуюся у края и подтянувшую колени к груди, чтобы закрыть грудь. Я не хотелось выглядеть уязвимо. Но это не имеет значение, если я такой являюсь. Я действительно теперь винила себя. Разгуливать голой перед мужчиной - мудро, да, а потом предъявлять за то, что он стал лапать. Я прикрыла глаза. Да, я хотела невозможного, но я хотела чтобы хоть кто-то заметил за ногим телом мои душевные терзания. То, что я понятия не имела что делать. То, что эта тяжесть заставила меня чувствовать себя беременной кошкой без дома и пищи. То, что я взвалила на себя слишком многое и медленно теряла все влияние. То, что когда я перестала общаться и контактировать еще с кем-либо без необходимости — это не мой потяжелевший характер, а добровольная изоляция. Я не чувствовала себя целой, я не чувствовала себя человеком, способным на общение и правильные эмоции. — Прости, что набросился. Я, — понимал ли он действительно, что было не так? Я не винила его, просто была расстроена. - забылся. - Перестань, все нормально. Подожди, пожалуйста, я приду в себе. Пару минут. - Я встала с кровати и сразу же закуталась в валявшуюся на полу ночнушку. Мой жест был непроизвольным, но наполненным страхом. Непроизвольно подчеркнула, что не хочу быть в близости с Хальфданом? Скорее, что я больше не раскрою перед ним душу. Я чертыхнулась. - И мы продолжим. Мужчина подскочил ко мне, но не смог и обнять, как я метнулась к заплакавшему сыну. Кажется, ему нужен был более человек в себе, чтобы успокоить. Ведь Кьяр взахлеб рыдал из-за тени, что опасно приблизилась и перевалилась за бортик его люльки. Я знала, как они выглядят. Чем ближе - тем уродливее. Порванный в вечной улыбке рот, без глаз, но с глубокими ямами, что выглядели, будто глазные яблоки неаккуратно вырвали, размолов всю бровную кость. Одним словом — оживший ночной паралич. И в его появлении была виновата я. С диким террором рук и дрожью всего тела я подхватила сына и придала к груди. От такого надрывного испуганного плача у меня в глазах стало двоиться, я заплакала, впервые не понимая, что и сделать. Ему не было больно, но одна из своры теней вырвалась и напугала его до полусмерти. Детское сердце билось так часто, что едва не разорвалось. Я прижимала Кьярваля ближе, но он только кричал сильнее. Так громко, что резало уши. Так жалобно, что я сорвалась с плача в рыдания. Так, что мне вскоре хотелось вбить его чтобы грохот в ушах стих. Я просунула руки в первый попавшийся халат и подхватила сына. Он все не останавливался. А я понимала, что проснулся весь дом. Все это так давило на меня. Плачь сына, его испуг, стыд из-за причине чужих неудобств, собственные мысли, мой страх. Я лишь хотела чтобы все это прекратилось. Но не могла ведь бросить его? Босая, простоволосая, я бежала из дома, словно преследуемая Дикой охотой. Отчего не спишь, моя малышка? Ветер заморозил тебя слишком? Отпусти косу, возьми меч в руку, Это будет твоя лучшая минута.