Часть 8

Саске старался не покидать деревню надолго. Он убеждал себя: Лин очнётся. Как раньше — вспомнит, соберётся, поднимется. Он не хотел признавать, что всё могло закончиться. Пока она дышала, пока сердце билось, пока проклятая метка всё ещё пульсировала на её теле, — он не мог принять, что теряет её. На второй неделе кожа Лин начала осыпаться с тонким пепельным шлейфом. Казалось, её тело медленно тлеет, как угли после ночного костра. Но даже тогда он твердил себе — это ещё не конец. Не может быть. Не после всего, что она пережила. Саске перечитывал её свитки, записи, размеченные чернилами с запоздалыми мыслями. Он цеплялся за каждую строчку, каждый штрих, будто они могли объяснить — как спасти её. Лин не могла умереть. Не должна. Даже если тело умирало — что-то всегда возвращало её назад. Он не знал, сработает ли это сейчас. Но верил. И веры этой хватало, чтобы продолжать. Через четыре месяца после очередной миссии он снова пришёл к ней. Комната была почти такой же. Только Лин теперь казалась частью этого серого мира. Её лицо стало безжизненно-пепельным, как будто сама смерть задержалась в ней, не решаясь забрать. Пепел из метки всё ещё медленно поднимался с её кожи и таял в воздухе. Саске присел рядом, осторожно взял её прохладную руку. Сжал. — Слышишь меня?.. — почти шёпотом. Он не знал, зачем говорит, но не мог молчать. Он поднял глаза. И замер. Лин смотрела на него. Не моргая. Не дыша. Просто смотрела. Он почувствовал, как его резко потянуло к её лицу, будто само пространство сдвинулось. Мир дрогнул. Свет исчез. Только тишина. И темнота. Саске не понял в какой момент перед ним открылась река, лес, горы, зеленая сочная трава. Воздух был таким свежим, что казалось легкие взорвутся. Он не двигался проморгался осознавая себя. Гендзюцу? Он не знал точно, что происходит — всё было слишком… реально. Воздух пах рекой и травой, под ногами мягко пружинила земля, и в ушах звенела тишина, такая, что можно было поверить: это не иллюзия. Он уже собирался оглядеться, когда чья-то рука резко схватила его, разворачивая. Рефлексы сработали сами собой — он едва успел остановить удар, прежде чем осознал, кто перед ним. Девушка. С лёгкой ироничной улыбкой. Длинные тёмные волосы развевались на ветру, мягкое чёрное кимоно с алыми вставками трепетало у щиколоток, обнажая бледную кожу. — Долго ты, — её голос прозвучал спокойно, будто она его ждала. Саске остолбенел. — Лин?.. — он не верил. Без метки. Без цепей. Без боли. Живая. Свободная. Такая, какой он её никогда не видел. — Это правда ты? Он не успел осознать, как они оказались в объятиях друг друга. Крепко, жадно, с отчаянием всех несказанных слов. Он почти боялся отпустить. Всё внутри стучало: не исчезни. Только не сейчас. Они разомкнулись, и она легко взяла его под локоть, как будто они всегда так ходили. Медленно зашагали вдоль берега. Саске обратил внимание: она босиком. И улыбается. По-настоящему. Как никогда раньше. Улыбка была мягкой, почти домашней. Он глянул на неё вбок. — Мы… в гендзюцу? Вопрос вырвался почти с мольбой. В нём было всё — страх, что потеряет, надежда, что это не сон, и желание узнать всю правду. Он боялся. Боялся, что всё исчезнет прежде, чем она успеет ответить. — Ты мне скажи, — она усмехнулась, отводя взгляд к реке. — Это вы, Учиха, мастера гендзюцу. У меня такой техники не было… и, честно, я никогда не умела. Её голос звучал светло, почти игриво — ни следа той ломкости, что прорывалась когда-то из темноты, где она сидела в цепях, с меткой на лице и кровью на губах. — Но… — она повернулась к нему, и ветер приподнял прядь её волос — …времени у нас сколько захочешь. Саске ощутил, как по телу прошла теплая волна. Он вдруг понял: впервые за долгое время не чувствует тревоги. Земля под ногами казалась легче, трава — мягче. Он вслушивался в мир, как будто тот дышал вместе с ним: журчание реки, шелест листьев, приглушенное пение птиц. Мир жил. И она — была в нём. Он смотрел на неё. На девушку с босыми ногами, с темными глазами без боли, с улыбкой, которая не знала страха. — Ты… очень красивая, — сказал он тихо, но с уверенностью. Он не хотел упустить этот миг. Ни одной мысли оставить недосказанной. — Я никогда не видел тебя без метки. Лин чуть опустила глаза, уголки губ дрогнули. Молчание между ними не было пустым — в нём было всё: признание, извинение, благодарность за этот ускользающий, невозможный вечер. — Значит, ты всё-таки нашёл меня… — голос Лин стал тише, в нём проступила едва уловимая грусть. Она не смотрела на него, взгляд её упал на землю. — Спасибо. За то, что заботился. Что не оставил. Саске остановился. Эти простые слова прозвучали как прощание. Он повернулся к ней, и она медленно подняла голову, встречая его взгляд. Глаза были ясные, полные жизни — и ожидания. Он чувствовал, что она ответит. Всё расскажет. Но ему нужно было спросить. — Что произошло?.. Я видел взрыв. А когда добрался — тебя не было. Лин не отвела взгляда. Молчала секунду — будто собиралась с мыслями. — Я долго искал тебя, — продолжил он. — Потом понял… ты можешь быть в том доме. В том, где вы были с Итачи. Я забрал тебя оттуда. Ты в Конохе. В больнице. Палата за палатой, они все искали способ… — Я в Конохе?.. — переспросила она с лёгкой усмешкой, уводя волосы за ухо. — Сомневаюсь, что кто-то там рад видеть меня живой. Хотя… это уже не важно. Её голос дрогнул. Тихий вздох. Потом — короткое молчание. — Думаю, мне осталось недолго. Слова упали, как камень в воду. Мир вокруг будто дрогнул — приглушился ветер, смолкли птицы, даже свет стал тусклее. Саске смотрел на неё, не веря. Но и не мог не верить. Когда Лин произносила это — спокойно, без страха — не оставалось пространства для иллюзий. — Я вспомнила, — продолжила она мягко. — Всё. И… не совладала с этим. Потом… очнулась здесь. Она огляделась вокруг — зелень, небо, река. И вдруг — лёгкая, настоящая улыбка. — И впервые за всю свою жизнь… я счастлива. Саске уже собирался что-то сказать — но вдруг услышал плеск воды и звонкий, заливистый детский смех. Он обернулся. На мелководье, чуть ниже по течению, в реке стояли двое. Один — взрослый, с закатанными до колен штанами, с тенью знакомой осанки. Второй — малыш, едва ли трёх лет, с растрёпанными чёрными волосами и ярким голосом. Саске замер. Итачи. Он стоял босиком в воде, чуть нагнувшись, что-то объяснял ребёнку, показывая, как правильно выбирать камешки. Мальчик визжал от восторга, кидая один за другим в маленькое пластмассовое ведёрко, а Итачи терпеливо ловил каждый, смеясь в ответ. Это было невозможно. Это было… правильно. Саске шагнул вперёд, как будто приближаясь — не к брату, а к самому воспоминанию, к жизни, которой у них никогда не было. Той, что могла бы быть. — Они здесь давно, — сказала Лин, почти шёпотом, стоя у него за спиной. — Сначала ждали меня. А потом… мы ждали тебя. Саске медленно обернулся. Она смотрела на реку. В её глазах не было удивления, ни страха — только тихая, теплая печаль. Та, что приходит, когда всё уже понято и принято. Ему вдруг стало трудно дышать. Что-то невидимое, тугое, сжало грудную клетку, будто обвязали рёбра стальными лентами. Тело мелко дрожало, и он не понимал — от холода ли, от боли, или от того, что сердце просто не справлялось. Воспоминания накрыли волной. Как будто кто-то резко прокрутил кадры — страницы из её свитков, строки, обрывки мыслей, письма без адресата… Он читал всё это, не раз, не два. Проживал её историю, приближаясь к ней через чужую боль и любовь. Он знал, что Лин и Итачи связаны глубже, чем могли бы объяснить слова. Но только сейчас, увидев их здесь, рядом, в мире, где нет кандалов, где нет боли — он понял, насколько. Отношения между Лин и Итачи были такими болезненными, что казались почти запретными для памяти. Но сейчас… когда её самая заветная мечта стояла всего в нескольких шагах — в мокрых штанах, с ведёрком и ребёнком рядом — Саске не мог не чувствовать радость. За неё. За него. Даже если это всё — иллюзия. Даже если мир рассыплется в пепел, как и метка на её теле. Для Лин это был самый настоящий, самый настоящий из всех миров, в которых ей довелось жить. И он знал это. Потому что читал всё, что она писала. Каждую строчку. Каждую паузу между словами. Он знал, как она любила. И знал, как мало кто это понимал. — Стоило догадаться… — сказал он тихо, с лёгкой, пронзительной улыбкой. — Это всё Итачи. Конечно. Он покачал головой. Поздно понял. Поздно узнал ту силу брата, которая не исчезала даже после смерти. Итачи не мог уйти, не оставив после себя последнее: её покой. Её дом. Её завершённость. — Он был гением. Всегда находил выход. Даже из небытия. — Саске снова взглянул на реку. На двух фигур в воде. На тихое, невозможное счастье. — Но… ребёнок? — Саске спросил почти с изумлением. Это никак не укладывалось в картину. — Ты никогда не упоминала о нём. Ни слова. Ни в свитках. Ни в разговорах. Лин посмотрела на него. И её улыбка вдруг стала другой — особенной. Такой, какую человек прячет от всех. Такой, которую можно носить только внутри. — Я и сама не помнила. Пока Итачи не рассказал. — её голос дрогнул, глаза на мгновение потемнели, затопленные болью, той особой, бесшумной, что способна отозваться только в сердце матери, потерявшей ребёнка. — Это случилось во время одного из приступов. У меня случился выкидыш… А Итачи… он стёр мою память. Чтобы спасти меня от самого страшного. Саске застыл. В груди что-то оборвалось. Всё, что он читал, всё, что знал — вдруг обрело новые, потаённые смыслы. Теперь он понимал — они были больше, чем просто воспоминания. Это была попытка сохранить хоть тень прошлого, даже если в нём не хватало самого важного. Саске оторвал взгляд от сцены, где Итачи, сдержанно и нежно, держал сына, и перевёл глаза на Лин. Она смотрела в сторону, будто избегала этого момента, будто уже знала, что он произойдёт. Он проследил за её взглядом — и замер. Посреди реки, в нескольких десятках метров от них, стояла чёрная дверь. Одинокая, без стен, без опоры. Гладкая поверхность чуть мерцала, отражая небо, но казалась не частью этого мира, а чем-то вырезанным из тьмы. — Давно она там?.. — голос Саске прозвучал тише, чем он ожидал. Лин не ответила сразу. Её брови были слегка нахмурены, губы плотно сжаты. — Она всегда там, — сказала она наконец, не отводя взгляда. — Просто не все её видят. Саске сделал полшага вперёд. Дверь была пугающе притягательной — как будто в ней действительно скрывалось всё. Истина, которую он всегда искал. — Что это? — спросил он, бросив взгляд на Лин. — Ответы на все мои вопросы, — тихо, почти обречённо, сказала она. Саске снова посмотрел на дверь. По воде не шло ни ряби, ни отражений — как будто река просто отступила перед ней. Он почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. — Но если я решу их узнать, — продолжил она вслух, — я больше не вернусь сюда. Саске кивнул. Медленно. Как человек, который давно понял: дорога обратно существует не для всех. — Сюда нельзя попасть дважды, — произнесла Лин, глядя не на дверь, а на реку, где Итачи держал сына за руку. — Этот мир… он внутри меня. Внутри того, что осталось. Итачи создал его. Для меня. А я — выбрала остаться. Она улыбнулась. Необъяснимо легко, так, как улыбаются люди, нашедшие своё место. — За этой дверью ответы. Кто я, откуда, зачем… всё то, чего так долго искала. Всё то, что хотела понять. Она перевела взгляд на Саске. — Но вся правда для меня — в Итачи и в этом мире, который останется, даже если меня не станет. — Лин подошла ближе. Тихо. Спокойно. — Когда всё закончится…прошу, похорони меня в Долине Завершения. Там, где когда-то лежал Мадара. Саске посмотрел ей в глаза. — Я сделаю это. Она кивнула и, не оборачиваясь к двери, пошла обратно к Итачи и их сыну. Саске смотрел им вслед, пока фигуры не растворились в солнечном мареве над рекой. Он стоял один. А потом, как будто кто-то позвал, сделал шаг — и проснулся. Конец...