Часть 3

В отличие от вчерашнего слишком открытого наряда, на сегодня мама выбрала для меня более элегантный и деловой вариант, полностью соответствующий тематике и настроению предстоящей встречи. Темно синие струящиеся брюки с поясом сидят идеально по талии и бедрам, шелковая кремовая блузка с длинным рукавом и широкой завязкой в виде массивного банта на шее окутывает мягкой нежностью и позволяет коже дышать, а не чувствовать себя закованной в блестящую броню, как накануне вечером. Я сама подобрала аксессуары, объемные солнцезащитные очки и, вспомнив о внушительном росте Мадары, двенадцатисантиметровые шпильки — и матери сказала, чтобы надела каблук «посолиднее», но, конечно, так, чтобы быть не выше отца. Хотя, она и сама прекрасно знает это золотое правило. Я крайне паршиво спала ночью, а потому все той же девушке-стилисту приходится тратить чуть больше времени на маскировку кругов под глазами. К счастью, мы экономим время на волосах — она завивает их плойкой с самой толстой насадкой и прочесывает, позволяя локонам струиться естественными волнами, и не более. Оставшись, наконец, в одиночестве, гляжу на часы: 14:18. Еще целых двадцать две минуты до приезда машины, «так учтиво» посланной моим женихом, и я беру из мини-бара бутылку воды, выуживаю из сумки электронную сигарету со вкусом черники и мяты и выхожу на балкон. Как следует затягиваюсь, тяжело наполняя легкие, и выдыхаю, обволакивая ясную солнечную парижскую панораму дымным облаком. Вчера я не заострила внимание на предупреждении Мадары о машине из-за волнения, однако теперь меня это почему-то напрягает. Словно это его способ сделать ситуацию еще более неравной, принизить нашу семью и, в частности, отца, будто бы мы не можем себе позволить даже арендовать водителя в чужом городе. Вообще-то, отец собирался так и сделать, но я отговорила его, убедив, что пару дней можно попользоваться и бизнес-такси, и ничего такого в этом нет. Если бы знала, что все так обернется, не стала бы переубеждать, и мы бы сегодня ехали в Бристоль на собственной машине, а не как какие-то нахлебники. Папа бы сказал, что у Мадары просто безупречные манеры, и ничего такого в этом нет. Я же скажу: Мадара Учиха абсолютно точно привык владеть и управлять людьми так, как ему вздумается. Но я уже не злюсь, о нет. Злилась я вчера. Отойдя от шока и перетерпев нахлынувшую апатию, я едва не натворила дел: мне хотелось накатать гневное сообщение и послать Итачи нахер, позвонить Марго и потребовать тащить свою задницу обратно, а не тусоваться все каникулы напролет с новыми друзьями, написать гадкий комментарий под фоткой, что выложила школьная подруга из деловой поездки в Шанхай и еще одной со слащавым селфи с медового месяца на Мальдивах. Меня до ужаса бесило окружающее счастье и полезная продуктивная занятость, которой в последнее время так не хватало в моей жизни: все разговоры и действия так или иначе сводились к предстоящему замужеству, словно бы я стремительно исчезала как Катрин Морита и становилась вон той невестой японского бизнесмена. Уверена, новость о нашей свадьбе будет во всех модных и бизнес журналах Японии. Влиятельный японский бизнесмен женится на юной иностранке: мода на интернациональные браки уже в Японии? Рациональный подход в предпринимательстве: Uchiha Chemicals поглощает европейское сельскохозяйственное производство и обзаводится собственной сырьевой базой. Не «Катрин Морита и Учиха Мадара женятся». Это никому не интересно, даже моему собственному окружению: Итачи не интересуется, зачем вдруг мне так срочно понадобилось подтянуть японский, живя и работая во Франции, Марго не задается вопросом, с чего вдруг сестра резко перестала звонить, подруги не предпринимают попыток провести вместе время, как в старые добрые и даже собственные рабочие, с многими из которых мы довольно близки, не спрашивают, почему вдруг мои обязанности перераспределяют между другими людьми. Каждый занят своими проблемами, и мне как-то придется самостоятельно разбираться со своими. Никто не обязан задумываться о моих чувствах. И именно поэтому сегодня я больше не злюсь. Выдохнув ягодно-мятный пар в последний раз, закрываю балкон и, обувшись, иду к выходу: на телефон пришло смс от мамы. «Мы спускаемся» В ярко освещенном сквозь высокие окна лобби быстро нахожу родителей: отец чуть в стороне на телефоне, а мама что-то активно ищет в сумочке. На ней, идеально под цвет моей рубашки, элегантнейшее приталенное платье с длинным ниспадающим епископ-рукавом и чуть ниже колен — кажется, что-то из весенней коллекции Chloe (я не уверена, но она просто обожает этот бренд, поэтому вероятность высока), идеальные лодочки на острой, в меру высокой шпильке и неброские украшения. Волосы цвета горького шоколада уложены почти как у меня, может, чуть более строго и сдержанно. Монохромный образ мягко оттеняет ее кремовую, чуть более смуглую, чем у нас с сестрой, кожу — она буквально светится, и я облегченно выдыхаю. Следы усталости на материнском лице, возможно и не заметные окружающим, но так бросающиеся в глаза самым близким, удручали меня не меньше собственных. В последнее время на нее многое свалилось. Весь этот год через нее проходило самое злостное дерьмо, налипшее на наш семейный бизнес: именно перед ней напрямую отчитывался весь наш отдел менеджеров по связям с общественностью. Могу лишь представить, сколько всего ей пришлось выслушать за этот тяжелый период, как она нервничала и орала на всех и вся от изматывающего бессилия. Но мама держалась хорошо, иначе не будь она Софи Морель. И сейчас — вон, как шикарно нарядилась и сияет — держится прекрасно. Собираюсь подойти, но останавливаюсь и решаю понаблюдать еще немного. Отец заканчивает с телефонным звонком, быстро сует мобильник в карман и, приблизившись к маме, учтиво придерживает ее за талию, когда она, наконец, выудив из сумки носовой платок под цвет своего платья, аккуратно складывает и просовывает в нагрудный карман его пиджака. Отца она тоже одела в темно-синий, и, кажется, сегодня у нас намечается фэмили лук. Я улыбаюсь. Они оба выглядят чудесно. Красивые и счастливые. Хочу, чтобы так оставалось всегда… — Катрин! — наконец, замечают родители мое присутствие. — Машина, должно быть, уже подъехала. — Иду. …даже если для этого мне придется склонить голову перед властными замашками Учихи Мадары.

***

Когда все вместе выходим из отеля, чувствую, как начинает дергаться глаз. Он прислал не машину. Он прислал машины. Два наполированных, блестящих в солнечных лучах, черных седана стоят, припаркованные друг за другом, и у каждого из них по мужчине в черном костюме. Некоторые прохожие оглядываются, сколь бы это ни было невежливо, и заставляют чувствовать себя еще более неуютно: я затравленно, сквозь солнцезащитные очки, смотрю на уже знакомого мне водителя-японца, затем на второго — по всей видимости, местного, арендованного специально для сегодняшнего дня. Очевидно, одна из машин предназначена для меня, вторая — для родителей, чтобы мы не теснились втроем на заднем и, не дай бог, папа не сел вперед, так как, вообще-то, пассажир на переднем сидении — признак дурного тона. Всё предусмотрел. Абсолютно все. Несмело движусь в направлении знакомого водителя, решая оставить француза матери с отцом, и, кажется, им совсем не неловко: она гордо вышагивает и садится в машину, не отказываясь от помощи водителя, он — статно обходит и, сдержанно придерживая пиджак, забирается в автомобиль с противоположной стороны. Оба явно чувствуют себя в своей стихии, а может просто не подают вида. — Бонжур, мадемуазель — вдруг подает голос «мой» шофер, ожидая все это время с уже открытой дверцей. У него сильный японский акцент, коверкающий слова, и я уверена, что он не говорит по-французски, но, видимо, выучил эту фразу специально для меня. — Бонжур, — несмело улыбаюсь и, наконец, тоже забираюсь в салон. Пока плетемся по воскресным пробкам через центр, копаюсь в телефоне и снова открываю многострадальную Lingva. Итачи не писал, и его не было в сети со вчерашнего дня. Должно быть, он только возвращается с утренней пробежки — по выходным позже, чем обычно, но проснулся уже наверняка. Обычно по воскресеньям мы созванивались ближе к одиннадцати-двенадцати по Нью-Йорку… Тяжело вздыхаю и убираю смартфон в сумку, принимаясь разглядывать мужчину впереди. Какой толк думать о том, чем занят парень, которого я даже вживую-то ни разу не видела, когда водитель моего будущего мужа тратит время на выучивание французского приветствия специально ради меня? На светофоре совсем глухо — стоим неподвижно уже минут пять, и тогда решаю отвлечься на небольшой разговор. — Вы впервые во Франции? — Все верно, Госпожа Морита, — не отрывая взгляда от дороги, хотя в этом нет необходимости, сдержанно отвечает водитель. — И вы во всех поездках сопровождаете Господина Мадару? — Именно так. — Часто он ездит в командировки? — Несколько раз в год. Односложные сухие ответы быстро отваживают мое желание говорить, да и не знаю, что еще спросить. Оставшееся время поездки видно в навигаторе на встроенном экране, а на более личные вопросы о моем женихе он все равно не ответит, потому просто пялюсь в лобовое, гадая, через сколько же сдвинется машина впереди. На улице душно, но кондиционер приятно охлаждает салон, не позволяя вспотеть. Радио выключено, и потому, даже отличная шумоизоляция, присущая машинам S-класса, не может заглушить гула сигнальных гудков, учащающихся из-за выходящих, с каждой секундой все больше, из себя водителей. — У вас хороший японский, — вдруг слышится спереди. Вздрогнув от неожиданности, ловлю взгляд мужчины в зеркале заднего вида. Не знаю, сколько он уже так смотрит, но встретившись глазами, несколько секунд думает, прежде, чем произнести: — Вы бывали в Японии, Госпожа Морита? — Спасибо, — слабо улыбаюсь вдруг оживившейся компании. — Да, два раза, но еще совсем ребенком, поэтому мало что помню. Недавно я смотрела несколько видео у тревел-блогеров. У вас красивая страна. — Тогда, есть ли места, которые вас заинтересовали? К такому вопросу я оказалась не готова, пусть меня и радует возможность отвлечься на непосредственную болтовню (непосредственная она, правда, лишь с моей стороны, потому что водитель — мужчина лет сорока-сорока пяти — держится крайне собранно и соблюдает максимум субординации). Я вспоминаю видео девочки-студентки, на канал которой наткнулась пару месяцев назад: она снимает красочные видео и продвигает идею важности путешествий по собственной стране. Я тогда еще призадумалась, что неплохо было бы устроить авто-тур по Франции. — Старый город в Киото. Еще у вас красивые замки и дворцы. И лес… — заминаюсь, боясь неверно произнести название. — …Си…Се… — Бамбуковый лес Сагано, — облегчает мне задачу мужчина, и в зеркале мелькает едва заметная улыбка. — Да, он самый, — киваю, отрываясь от кожаной спинки и, воодушевившись, придвигаюсь вперед. — Вы бывали там? — Я вырос в Киото, поэтому бывал во всех его окрестностях, Госпожа. — Здорово…хотелось бы и мне иметь возможность больше путешествовать, но всегда находится столько дел. Путешествия — прекрасны, и длинные, и короткие. Как сказал бы Мсье Суарес: путешествие — это произведение искусства. Я мечтательно улыбаюсь, на мгновение позабыв, куда вообще мы направляемся. — В путешествии самое долгое — переступить порог, Госпожа Катрин. Мне отчего-то кажется, что его слова описывают мое текущее положение: не хочет ли он сказать, что в моей предстоящей поездке в Японию и последующем замужестве все не так страшно, как кажется? — А Господин Мадара…любит путешествовать? — раз уж разговорились, предпринимаю еще одну попытку выведать чуть больше о женихе. Кто знает? Может окажется, что у нас есть общие точки соприкосновения: вдруг он любитель съездить в горы или подайвить, а каждое лето выделяет недельный отпуск на посещение новой страны. И при этом не говорит по-английски? — Я служу в семье Учиха уже более десяти лет, — отвечает водитель после небольшой заминки. — Пожалуйста, дайте мне знать, если захотите куда-нибудь съездить, Госпожа Морита. Мужчина отворачивает голову, и больше не смотрит на меня. Как я и ожидала, этот человек не станет говорить о Мадаре: не позволяет ни положение, ни воспитание. Но кое-что я таки узнала: у моего жениха есть семья и, судя по предложению его подчиненного обращаться за помощью в реализации моих каких-то поездок, путешествовать (а может, и не только) мне, скорее всего, придется одной. Я киваю и отворачиваюсь к окну, чувствуя слабую надежду на то, что в предстоящей замужней жизни у меня будет хоть какое-то личное пространство. Машина впереди, наконец, трогается с места.

***

Двое одетых в белоснежную униформу портье приветливо встречают нас, когда проходим сквозь золотые вращающиеся двери. Уже с порога могу сказать, что это место, по моему скромному мнению, мало подходит Мадаре Учиха: просторный холл в элегантным стиле начала прошлого века, украшенный множеством произведений искусств, радушный улыбчивый персонал, что мгновенно окружает нас заботой, предложив подождать в лаунж-зоне с чашечкой кофе, многолюдность. Это прекрасное место, но атмосфера слишком сильно разнится с той, что витает вокруг сдержанного властного мужчины. Я не успеваю насладиться общим видом и как следует осмотреться, потому что уже через минуту последний оказывается в поле моего зрения. — Господин Учиха, — подает голос первым мой отец, стоит будущему зятю подойти ближе. — Господин Морита. Рад новой встрече, — вежливо приветствует тот, но прежде протягивает руку моей матери и аккуратно целует тыльную сторону ее ладони. — Госпожа Морель. А затем подходит ко мне. Я осторожно вкладываю свою ладонь в его, и она кажется такой незначительно маленькой под тяжестью мужского прикосновения. Прохладные губы касаются моей кожи, и, выпрямившись, Мадара на мгновение дольше положенного задерживает на мне свой взгляд, когда низко произносит: — Катрин. По спине почему-то бегут мурашки. Я столбенею, хотя он уже отходит к отцу для крепкого рукопожатия, идеально соблюдая абсолютно все правила приличия, отчего, уверена, моя мать просто млеет. — Какой воспитанный молодой человек, — шепчет она, нагнувшись ко мне, когда следуем к боковому выходу из лобби в Эпикюр. — Он не молодой. Согласна, Мадара Учиха очень хорошо следит за своей внешность, да и типичная для азиатов моложавость визуально скидывает несколько лет, но мне сложно забыть об одном неизменно-железобетонном факте: он почти вдвое старше меня. — Брось. Он выглядит великолепно. Такой высокий, — восхищенно выдыхает она, но, заметив мое окаменевшее лицо, добавляет. — Господи, тебе не угодишь. Улыбнись хоть для разнообразия. — Мам. Всё нормально. Наш обед в Эпикюр — всего лишь легкий аперитив перед основным блюдом, и каждый за нашим столом это понимает, а потому не пытается тянуть время. Мама сидит с миниатюрным салатом, мужчины со стейками, я же предпочитаю отправить в желудок один из изысканных десертов — с самого утра немного кружится голова, а сладкое обычно мне помогает. Йогуртовый сорбет из айвы тает во рту, и я расправляюсь с ним за несколько ложек. Теперь, когда рядом родители, во мне гораздо больше уверенности, так что можно и вкусно поесть, не так ли? — Еда здесь просто изумительная, — первой нарушает затянувшуюся тишину мама, когда большинство тарелок на столе почти пустеют, но затем, опомнившись, добавляет. — Дорогой, переведи. В Эпикюр, к моему удивлению, так же нашелся японоговорящий официант, о необходимости которого, уверена, персонал ресторана был предупреждение заранее при бронировании. В целом, это не так странно для заведения с интернациональной кухней мирового класса, но мне все не давала и не дает покоя одна теория: ну не может такой опытный бизнесмен совсем не говорить по-английски, разве нет? Пока отец передает Мадаре суть маминого комплимента, я внимательно слежу за ним исподтишка, прикрывшись бокалом с прохладной водой. Уверенные движения, выправленная осанка, отточенные европейские манеры и знание этикета: для него точно не в новинку подобные встречи, и он в полной мере контролирует ситуацию за нашим столом, ничуть не чувствуя неудобства ни от присутствия родителей невесты, ни от незнания нашего языка. Uchiha Chemicals давние игроки на рынке США. У него нет проблем с европейским этикетом. И он достаточно НЕконсервативен, чтобы жениться на иностранке, пусть и наполовину японского происхождения. Учиха Мадара точно знает английский, но продолжает заставлять отца играть роль переводчика для маминой ничего не значащей болтовни. Словно говорит нам: «я — эксклюзивный товар, требующий особо бережного обращения». Пока, тем временем, сама я лишь товар в красивой пестрой обертке, идущий по уценке. Укол злости от причиняемого унижения неприятно жжет под ребрами. Я делаю большой глоток, запоздало слыша голос жениха. — Если все готовы, не переместиться ли нам в конференц зал? — Да, конечно, — соглашается папа. Мужчины поднимаются из-за стола, и мы с мамой следуем их примеру. Вот аперитив и подошел к концу.

***

Удивительно, как жизнь одного человека и целой компании может уместиться всего лишь в одной сумочке от Эрме. Когда мама аккуратно достает из нее знакомую черную папку, мой желудок сжимается. Уверена, Мадара попытается внести тысячу и одну правку в документы, что мы с родителями подготовили, и наша задача на сегодня — отстоять свое и прийти хотя бы к какому-никакому компромиссу. Мы долго обсуждали условия, которые предложил мужчина, но я раз за разом не понимала, зачем отец заочно наобещал ему радужных перспектив в ущерб нам, когда можно хотя бы попытаться договориться на более мягкие условия для семьи Морита? Видимо, тогда он был в отчаянии и готов на всё, чтобы спасти компанию, но меня это не устроило. Почти неделю я и наш юрист потратили на внесение правок, которые родители назвали «лучшим исходом событий», но все еще сомневались, что бизнесмен на них согласится. Мы заранее отправили документы ему на рассмотрение, и теперь нам предстоит услышать его вердикт. Господин Учиха тоже пришел не с пустыми руками: на стуле рядом с ним — солидный черный кейс с документам. Он бережно достает и складывает их на столе перед собой, и я сразу замечаю черновой лист со списком правок поверх основных. К моему удивлению, список не особо внушительный, но они, все же, есть. Кто бы сомневался. — Я ознакомился с новыми положениями договора, что вы направили, Господин Морита. В целом, меня все устраивает, за исключением нескольких пунктов. Так, — мужчина непринужденно вытаскивает из лежащего рядом кожаного кейса очки (видимо, для чтения) и поднимает перед собой список. — Для начала, пункт один точка три. Я прекрасно знаю, что это за пункт, потому что самолично удалила оттуда цифру тридцать шесть: именно столько процентов акций обещал продать Мадаре отец. — Тридцать процентов, в составе которых пять — вашей супруги, пятнадцать вы готовы продать лично и десять из тех, от которых пожелала избавиться Госпожа Марсо. И, соответственно приложению один, шесть процентов Госпожа Морель хочет передать Вашей дочери. Я понимаю, что в семье Учиха так или иначе останется контрольный пакет, однако, не вижу причины отходить от изначально оговоренных цифр. Сидя рядом с мамой, приглушенно перевожу ей сказанное в общих чертах, стараясь не выдать собственного раздражения. Его так сильно напрягает эта небольшая рокировка? Тридцать шесть и пятнадцать или тридцать и двадцать один, какая разница? Если я захочу взбунтоваться, то и пятнадцати хватит, чтобы попортить ему кровь. Тем временем, и мама держит лицо, хотя я прекрасно знаю, чего ей стоит не скривиться в гримасе отвращения при одном только упоминании бывшей подруги. Та самая вышеназванная Госпожа Марсо — тетя Шарлотт, как с детства мы с Марго ее называли — лучшая подруга моей матери еще со времен университета. Точнее, была ей до того, как в категорически некрасивой форме (читать, как последняя стерва) решила бежать с тонущего корабля под названием Vignobles Morel. При появлении первых же серьезных трудностей в виде взбесившихся экоэкстремистов, она потребовала возврата инвестированных средств с учетом текущей рыночной стоимости компании и недовыплаченных дивидендов за последний год и поставила настолько сжатые сроки, в которые мы просто не смогли бы уложиться, не появись на горизонте Мадара Учиха: сложно было бы найти стороннего покупателя по той цене, которую запросила она, а самим выкупить было равно подписать себе приговор на банкротство. Хорошо, что она еще хотя бы согласилась подождать подписания с ним (хотя, не то, что бы у нее было много вариантов). И, на секундочку, эта женщина приходится крестной мне и моей сестре. Мама говорит, что черная кошка пробежала между ними много раньше: тетя Шарлотт часто шутила, что хотела бы по-настоящему породниться с нашей семьей — заиметь меня или Марго своей невесткой, но моя мать всегда виртуозно остужала эту тему. И вот, однажды, когда «шутка» вдруг перестала быть шуткой, и крестная всерьез подняла этот вопрос, мадам Морель не выдержала: подробно объяснила, почему ни одна из ее дочерей не станет связывать жизнь с ее избалованным повесой-сыном, дважды, но явно не окончательно, отлежавшем в рехабе. — Моя жена изъявила желание подарить Катрин шесть процентов на день рождения, — словно не понимая суть претензии, добродушно объясняет отец. — У нее ведь скоро юбилей, уже двадцать пять лет. Я не могу запретить ей сделать это, но пятьдесят шесть процентов это слишком много, вы и сами должны понимать. — Меня не смущает разница в шесть процентов, но это влечет за собой определенные изменения в брачном договоре. Мой юрист должен подойти… — в двери вдруг раздается аккуратный приглушенный стук, и через секунду, не дожидаясь приглашения, в конференц-зал входит солидный мужчина в темно-сером костюме-тройке. — …сейчас. Меня ничуть не удивляет присутствие на встрече юриста, явно так же прибывшего вместе с Мадарой из Японии, скорее, я бы удивилась, если бы его не было, после водителя-то. Мужчины встают и пожимают друг другу руки, и лишь затем возрастной японец лет шестидесяти, представившийся как Сеити Накамото, садится рядом со своим клиентом, прямо напротив нас с мамой, и достает, очевидно, вышеупомянутый брачный договор. Интересно, почему он не направил нам его заранее? — Могу я взглянуть? Когда второй экземпляр документа на французском (спасибо, что додумались подготовить его для нас с мамой, потому что на японском читаю я чуть ли не по слогам, и осилить смогла бы этот текст, в лучшем случае, за неделю) попадает ко мне в руки, достаю телефон из сумки, открываю старый вариант в электронном виде и начинаю сверять по пунктам. — Обратите внимание на пункт шесть, — подсказывает Господин Накамото, уже вручив моим родителям по экземпляру. — Пункт шесть, мам, — вторю, но не перелистываю, перепроверяя все с педантичной дотошностью. Брачный договор для меня чуть ли не важнее основного, потому что с деньгами и прочим родители и так неплохо разберутся, а о своих правах и свободах в статусе замужней женщины никто лучше меня самой не позаботится. Но мама явно иного мнения. — Дорогой, скажи им, что это просто неприемлемо, — цедит она сквозь зубы знакомым мне тоном — тем, что знают только близкие: она взбешена, но не может показать это из-за обстоятельств. Классическое «дома поговорим». Мне становится интересно, что же Мадара вместе со своей армией юристов (я уверена, что Накамото лишь верхушка айсберга) там нахимичил, и перелистываю страницу. В случае расторжения брака акции компании Vignobles Morel остаются за Uchiha Chemicals inc. в полном объеме. У меня начинает нервно дергаться глаз, пусть я и понимаю причину подобного изменения. До сегодняшнего дня лишь половина моих акций должна была отойти Мадаре в случае развода. Полагаю, в этом случае (а, может, и в целом) он собирался выкупить активы двух других наших акционеров, сделав им щедрое предложение, и добрать тем самым необходимый ему контрольный пакет даже без меня. Мамины шесть процентов все меняют. Они не позволят ему осуществить задуманное при прежних условиях, однако, кто сказал, что Учиха Мадара не может просто взять и поменять их в любой момент по своему усмотрению? Теперь он хочет не половину, а всё. — Не кажутся ли вам условия чрезмерно категоричными? — напряженно начинает отец, не перенимая манеру матери, но явно неудовлетворенный нововведениями. — Вы ведь оставите мою дочь ни с чем. Каждый тут понимает, что дело вовсе не во мне и не в сумме, с которой будущий муж выставит меня из дома. Каждый понимает, но никто не осмелится сказать вслух, что Учиха Мадара охренел. — Прошу меня простить, но Госпожа Морита ни в коем случае не останется обделенной, — первым подхватывает юрист. — Пожалуйста, перейдите к приложению номер один. Мы добавили несколько позиций к списку, который перейдет к ней при разделе имущества. Даже смотреть не хочу. Помню, что там особняк, несколько автомобилей, акции компании Uchiha Chemicals (какие-то незначительные два процента, но эквивалент стоимости действительно впечатляет), еще что-то… — Они добавили виллу в Майами и ценные бумаги на полтора миллиона, — нервно бормочет мама, едва не скрипя зубами. Восторгом тут и не пахнет: моя доля в компании с учетом подарка стоит намного дороже, но главное не это: мы методично просираем семейный бизнес и передаем его в чужие незнакомые руки. Чему ж тут радоваться? Пальцами впиваюсь в несчастный лист бумаги, едва не комкая его. У нас нет вариантов, сроки и так поджимают. Переговоры ведутся уже почти полгода, но он решил сбросить эту бомбу в самом конце. Браво. Уловив настроение в повисшей тишине, мой жених тактично покашливает. — Катрин, — от первого за встречу обращения напрямую к себе, словно до этого я была лишь сторонним слушателем, вздрагиваю и поднимаю глаза. — Если у тебя есть какие-то пожелания, говори, я дополню список. Пусть мы еще не поженились, но раздел имущества при разводе — это твоя гарантия безопасности, я все понимаю. Не стесняйся. Не стесняйся просить у меня, что хочешь, кроме того, что и так принадлежит тебе. Он смотрит на меня со всей серьезностью сквозь прозрачные стекла очков, но в моей голове совершенно пусто — я не готова дать ответ. Я не знаю, что у него есть, чем конкретно он владеет (кроме все еще абстрактной для меня Uchiha Chemicals) и, тем более, что он готов дать. Все мое естество сейчас настроено лишь на то, чтобы не позволить этим двум иностранцам раздавить меня и моих родителей в этом конференц-зале дорогущего отеля. — Я посоветуюсь с нашим финансовым консультантом и юристом и дам вам знать. Вопрос раздела имущества сейчас не стоит слишком остро, верно? Мы можем вернуться к нему позже и внести коррективы, — сдержанно улыбаюсь, абсолютно уверенная, что некорректно произнесла как минимум четверть слов, но мне плевать. На самом деле, мы можем и не возвращаться к этому вопросу. В разделе имущества нет никакого смысла: ни в особняке в Японии, ни в вилле в Майами, ни в теоретической яхте, которую я могла бы заставить его мне купить. Потому что при текущих условиях у меня есть лишь один верный вариант: не разводиться с ним никогда. Мадара лишь кивает, и Накомото дружелюбно произносит: — Мудрое решение. Перейдем к следующим пунктам.

***

«Отжатые» у меня акции стали не последней «гарантией безопасности» Учихи Мадары. На одну нашу правку в договоре они с юристом выдавали две. По итогам переговоров, большая часть наших предложений оказалась принята, вот только горечь послевкусия этого принятия могла прожечь язык: условия для нас оказались выгодными, но только лишь на первый взгляд. На деле Мадара потребовал внести изменения даже во внутренний устав компании, частично ограничив продажу и передачу акций инвесторов без предварительного согласования с контрольным пакетом, то есть нас с ним. Своими я и так не смогу распоряжаться без его согласия, но он решил взять под колпак даже моих родителей. Также был предоставлен план по потенциальному расширению Vignobles Morel, по внедрению своих специалистов, по ребрендингу, план по распределению и перевозке сырья, но это все он и так сможет делать после подписания основного договора и заключения брака. Меня взволновало кое-что другое: нетронутая красная папка по левую руку моего жениха. Он не прикоснулся к ней, хотя наши изматывающие переговоры подошли к концу. — Мы внесем все оговоренные изменения и подготовим новые документы, — заключает Сеити Накамото, педантично складывая листы в папки и убирая их в портфель. — К моему прилету в Бордо все будет готово. Сможем подписать на месте. Мадара встает из-за стола, как и все остальные. Кажется, мы провели тут целую вечность: когда поднимаюсь, немного кружится голова и ноет затекшая задница. — Отлично. Тогда назначим встречу на семнадцатое? — говорит отец, пока направляемся к выходу. Ничего отличного, конечно, нет: мама в отвратительном настроении, папа до победного держит лицо, но также под очевидно неприятным впечатлением. Но что поделать. Таковы наши реалии теперь. — Да, — нам с мамой приходится остановиться, потому что мужчины, идущие впереди, вдруг замедляются у самого выхода. — Вы не против отправиться первыми? Машина так же ожидает снаружи. Мне нужно обсудить один вопрос с Катрин наедине. Замерев от неожиданности, обеспокоенно гляжу на отца, затем на мужчину. Я так понимаю, предметом личного разговора станет содержимое загадочной папки, что он сжимает в руке, и по спине почему-то бегут мурашки. Так и знала, что на компании его запросы не кончатся. Папа смеряет меня долгим взглядом, но все же кивает, уводя за собой ничего не понимающую мать. Уверена, в машине его ждет допрос с пристрастием. Когда двери конференц-зала захлопываются, мы остаемся лишь вдвоем. Наедине. Снова. — Присядем? — жестом руки мужчина пропускает меня вперед, обратно к столу, и я занимаю бывшее место юриста, напряженно вжимаясь в стул. Учиха обходит и садится напротив, складывая руки перед собой. От кричащей яркости красной папки, что легла между нами, можно ослепнуть — не зря она сразу вызвала во мне тревогу, словно нечто зловещее. — Что это? — первой нарушаю тишину, не поднимая глаз от предмета нашей личной встречи. — Приложение к брачному договору. Оно касается чисто нас двоих и не предназначено для посторонних ушей и глаз. Поэтому я хотел отдать его лично. — Сами составляли? Мужчина молча кивает. Если честно, я почти шокирована. Думала, без участия юриста в жизни Учихи Мадары не составляется даже список покупок из магазина. Вот ведь черт. Даже представить боюсь содержимое, раз с его стороны потребовалось столько осторожности. — Можешь прочитать в более спокойной обстановке, когда вернешься в отель. Хочу, чтобы ты внимательно все прочла и обдумала, внесла свои коррективы, если они будут. Это не менее важная часть брачного договора. — Надеюсь не найти там ничего… — хоть убей, не могу вспомнить, как это будет по-японски — …непристойного . Жених одаривает меня многозначительным взглядом, но его суть ускользает от меня. Это да или нет? Меня же не возьмут в чертово секс-рабство? — Не зацикливайся на интимной части, там много всего важного, касающегося повседневной жизни и безопасности. Так значит непристойности, все-таки, будут. Боже, я словно в гребаном фильме. — Я прочитаю и… — не верится, что говорю это всерьез. — …внесу правки и дополнения. Когда вам нужен итоговый вариант? — Хотелось бы, чтобы к моему приезду ты уже ознакомилась с содержимым. Времени на обсуждение у нас до заключения брачного договора. — Хорошо. В моих руках просто не находится сил, чтобы первой прикоснуться к папке, и я просто тупо сижу и смотрю на нее, словно не понимая, как бы к ней подступиться. Мадара вовсе не торопит меня, но проницательный взгляд наблюдающих за мной глаз не делает ситуацию легче. — Ты сегодня… — вдруг слышится впереди. — …выглядишь по-другому. И к встрече подготовилась серьезно. Мне такое по душе. Мои щеки стремительно краснеют и горят, но это вовсе не от так свойственно ему сдержанного комплимента. Дело в стыде. Одному богу известно, насколько ветренной, легкомысленной вертихвосткой я виделась в его глазах вчера, раз сегодняшний мой вид и поведение вызывают в нем такое удивление. — Я уже давно занимаюсь семейными делами. Для меня деловые встречи не в новинку. — Я вижу. Неожиданная атака с сомнительным комплиментом заставляет меня совсем растеряться, так что я в попытке хоть куда-то себя деть, хватаю в руки злосчастную папку и кладу себе на колени. — Так когда вы прилетаете в Бордо? — Послезавтра. Я собираюсь посетить виноградники и винодельню, помимо вашего офиса. Твой отец сказал, что лучше тебя никто не справится. Я согласно киваю. Наверно, так и есть: в последние годы отец стал реже ездить на наши объекты и больше времени уделял офисным вопросам. Вместо него теперь езжу я. Напрямую взаимодействую с рабочими, веду офисную работу на месте, устраиваю проверки и еще очень много всего. Все эти задачи уже перетекли на плечи других сотрудников в связи с моим скорым отъездом, но лучше меня все же никто не расскажет и не покажет все великолепие нашего виноградного царства. — Тогда я договорюсь с менеджерами и работниками на шестнадцатое. Вас устроит? — Да. Семнадцатого у нас подписание, а восемнадцатого вылет. Другого времени и не будет. А еще шестнадцатого у меня день рождения, в прочем, откуда ему знать, верно? Меня совсем не воодушевляет перспектива провести свой юбилей в компании Учихи Мадары на производстве: обычно мы с родителями отмечаем с размахом, приглашаем друзей семьи, улетаем куда-то на пару дней, а помоложе я и вовсе любила затащить всю свою университетскую тусовку на нашу виллу на побережье и праздновать там. В этом году мой день рождения впервые пройдет тихо. — Кстати, ты уже все подготовила для переезда? — Ну, — о, если бы он узнал, в каком состоянии валяются вещи по всей моей комнате, его педантичность хватил бы сердечный приступ. — Почти. Завтра нужно получить бумагу с разрешением на вылет Жюльена и по мелочи. — Жюль…что? Черные брови мужчины ползут вверх от недоумения, и это смотрится так забавно и нелепо на вечно статичном лице, что меня едва не пропирает на нервный ржач. Ну конечно. Конечно же отец не сообщил ему, что поеду я в Японию исключительно в маленькой пушистой компании и никак иначе. — Родители не сказали вам, что я иду в комплекте с ребенком? — Прошу прощения? — жених совсем не разделяет моего «веселья», если, конечно, мою последнюю отмирающую бедненькую нервную клетку можно так назвать, и мрачнеет с каждой секундой все больше и больше. Да и черт с ним. — Говорю, у вас нет аллергии на кошек? Я беру с собой питомца. Наконец, отмирая, Мадара снимает очки, складывает их в футляр и устало потирает переносицу. — Нет, но о таких вещах нужно предупреждать заранее, Катрин. — Вы не любите кошек? — Я не люблю шерсть. — Я вожу его к груммеру два-три раза в месяц, так что с этим проблем не будет, —пальцы впиваются в красную папку на коленях все сильнее по мере того, как мое раздражение нарастает. Он ведь не собирается всерьез запретить мне взять с собой Жюльена? — Нужно ли мне добавить этот пункт в договор? Мужчина многозначительно качает головой на мой нелепый акт протеста и смотрит почти снисходительно. Да, я веду себя по-ребячески, словно требую у родителей разрешить притащить домой бродячего кота, но мне-то что? Будь состояние Мадары хоть в десять раз больше, он не был бы в праве разлучить меня с моим пушистым засранцем. — Возьми кота, если для тебя это так важно, но мы обсудим места его пребывания и требования к уходу, когда прибудем домой. Не могу сдержать нервной ухмылки. Назидательность и почти родительская строгость его тона отдают скрипящей оскоминой на зубах. Словно он собирается удочерить меня, а не взять в жены. Это так нелепо, что мне хочется поставить его на место. — Что? — Да так, ничего… Сообщите моему отцу время своего прибытия. Мы отправим за вами машину и выделим водителя на время пребывания в Бордо. — В этом нет необходимости. У меня уже сформирована бронь, а мои люди летят со мной. «Мои люди». Как претенциозно. — Могу я говорить откровенно, Господин Мадара? — устало вздыхаю и продолжаю после утвердительного кивка. Он так сосредоточен, а мне уже порядком поднадоело тут с ним торчать и аккуратничать, как на минном поле. Если он хочет построить хоть какое-то подобие взаимопонимания, ему придется считаться с нашей семьей. — Не нужно оскорблять моего отца излишним высокомерием. Все-таки, он старше, и вы наш гость. Вы ведь не собираетесь выказывать сомнение в его способности позаботиться о вашем комфорте? Хочу дать ему понять, что произошедшее на этих парижских выходных не задевает меня, но заставляет ставить определенные пометки в голове. Через два дня он окажется на нашей территории, и черта с два я позволю ему снова взять на себя роль хозяина положения. Он будет ездить на нашей машине, с нашим водителем. Будет подписывать документы в конференц-зале нашего офиса чертовой ручкой с логотипом Vignobles Morel. Будет осматривать производство под нашим контролем. Если будет нужно, я лично сниму деньги со своего счета и оплачу ему самый неприлично дорогой отель, если это позволит сохранить остатки достоинства семьи Морита. Я спокойно готова мириться с его высокомерными замашками относительно себя, но моя семья должна остаться неприкосновенной. — И в мыслях не было. Ты ошибочно принимаешь мою учтивость за высокомерие. Тебе не кажется, что мы недостаточно хорошо знакомы, чтобы делать столь поспешные выводы? — Возможно. Но и вы плохо знаете моего отца. Он очень гордый человек. И, в конце-концов, мы с вами собираемся пожениться. Могу я на правах будущей супруги просить об уважении к моим родителям? — Не думаю, что на каком-то из этапов нашего общения я им пренебрег, — занимает оборону мужчина, явно не желая сдаваться такой малявке, как я. — Господин Мадара, — произношу с нажимом. — Мы сегодня пошли на достаточное количество уступок. Чисто по-человечески, вы не можете сейчас уступить мне, вашей невесте, в такой маленькой просьбе? Наши взгляды сталкиваются, тяжелые, словно две каменные плиты, но я не собираюсь сдаваться первой. Если он хочет от меня полного супружеского функционала, а не только лишь фиктивной бумажки, ему придется мириться и с моими принципами. И, кажется, он чувствует это где-то на подсознательном уровне, потому что, все же, отступает. — Ты и правда сегодня совсем другая. — Я всегда такая, просто вчера переволновалась. Извините, если произвела ложное впечатление. — Мне так не показалось. «Скорее сейчас строишь из себя кого-то другого» — возможно, хотелось бы добавить ему. Возможно, так оно и есть — обычно я не такая боевая, но сейчас мной движет искреннее желание защитить честь нашей семьи, так что в этом зазорного? — Что ж…как вы и сказали, мы еще недостаточно хорошо друг друга знаем, чтобы делать поспешные выводы. Так вы выполните мою просьбу? — Выполню. Не расстраивать же невесту накануне свадьбы? Я не давала повода ему думать, что несерьезно отношусь к этому браку, но мне все равно кажется, что в монотонном голосе жениха слышится отдаленная нотка издевки. Словно он не верит в мои намерения, и я не настоящая невеста, а играю в нее, как в куклы в детстве. Не могу и не хочу больше заострять на этом внимание. Я слишком устала за сегодня. Даже не представляю, как буду справляться с его железным натиском на ежедневной основе. Это сейчас я могу просто встать и уйти, а что будет потом? Стоит ли прикупить годовой запас успокоительных? — Если мы закончили, тогда я, пожалуй, вернусь в отель и ознакомлюсь с этим, — подхватываю и демонстративно поднимаю вверх папку с колен, затем, наконец, поднимаюсь сама. — Я провожу, — Мадара следует за мной к выходу, придерживает дверь и, как и полагается джентльмену, доводит до самой машины. Еще несколько часов назад моя мать говорила, что у него безупречные манеры. Интересно, какого мнения она о будущем зяте теперь, после жестокой правды о его характере, выяснившейся в ходе переговоров? Стоит машине тронуться с места, как любопытство пересиливает, и я открываю врученную мне папку. На первый взгляд все безобидно: договор о неразглашении на первой странице, условия взаимодействия со СМИ на второй, далее условия передвижения по стране (обязательна установка отслеживающего приложения на телефон и передвижения исключительно на выделенных мне автомобилях для предотвращения возможности похищения). Обязательное прохождение совместных медицинских чек-апов раз в полгода, запрет на модификации тела (татуировки, пирсинг, пластические операции), запрет на…аборты. В случае прерывания беременности без согласования и медицинских показаний, имущество, указанное в Приложении 1 при расторжении брака аннулируется. Боже, да у него серьезно проблемы…просто колоссальные проблемы с контролем. Не то, чтобы я какая-то стерва, которая может сделать аборт втихаря от мужа, но разве это не само собой разумеющееся? Зачем прописывать подобное, да еще и «карательные» меры в довесок? Или… Внутри все сжимается. Хватаю телефон, собираясь начать записывать в заметки дополнения уже сейчас, пока не забыла формулировки. На запрет абортов — запрет на инициирование половых актов без явного согласия со стороны партнера (не дай бог вздумает взять меня силой). На запрет на несогласованный прием контрацептивов — запрет на несогласованную их отмену (наслышана, как некоторые индивидуумы проворачивают такое втихаря). Запрет на психологическое репродуктивное насилие. Запрет на инициирование селективного аборта (вдруг я все же забеременею, а ему, как истинному патриархальному японцу, захочется мальчика, а не девочку). Запрет на применение физического насилия (на всякий, раз уж мы решили запрещать очевидно запретное). Карательные меры потом распишу: это должно быть что-то весомое, а я слишком взбудоражена сейчас. Заношу палец, чтобы дописать последнюю формулировку, но замираю. Я еще нигде не увидела пункта с запретом на измены. Начинаю листать приложение вперед и назад, но так и не нахожу искомую строчку. И что это, черт возьми, значит? Свободные отношения, что ли? Стоит ли мне тогда прописать запрет на сторонние половые акты без средств контрацепции? Но что, если он просто забыл добавить этот пункт? Тогда будет выглядеть так, словно это я планирую ему изменять. А если не забыл, то узнаю об этом по факту? Кажется, я зависаю над этим вопросом на несколько долгих минут, потому что машина вдруг останавливается, и, подняв глаза, я понимаю, что мы уже приехали. — Доброго вечера, Госпожа Морита, — прощается водитель, выпуская меня из салона. — А, да. И вам. Я словно в прострации. Бреду через лобби к лифту, затем через коридор к номеру, а оказавшись внутри, изнуренно падаю на кровать прямо в туфлях. Нет, меня не особо колышет, если Мадара Учиха будет мне изменять. Не то, что бы я вообще горела желанием спать с ним — было бы намного легче, выполняй за меня эту функцию кто-то другой. Но я ведь должна хотя бы спросить, нет? Он расписал все так подробно, даже про такие очевидные вещи, как употребление наркотиков, но забыл про измены? Это случайность или целенаправленный обдуманный шаг? Мне плевать, есть ли у него кто-то, но я не хочу неожиданностей и, тем более, скандалов с прессой. Снова беру в руки телефон и смотрю на последнюю строчку в заметке. Измены??? Солнце постепенно клонится к горизонту, и номер заполняет золотисто-рыжее сияние его заходящих лучей. Нужно выйти на балкон, насладиться закатной парижской панорамой, пока есть такая возможность, покурить и успокоиться, отвлечься на что-нибудь, но я продолжаю мазохистски пялиться в экран смартфона, пока буквы перед глазами не начинают плыть. Вдруг тишину разрезает писклявое звуковое уведомление смс, а затем, почти сразу, еще одно. Смахиваю пальцем по экрану вниз доску уведомлений и чувствую, как живот начинает неистово крутить. +81(03)2546-7890 Ты уже в отеле? Если будут вопросы по приложению, можешь писать на этот номер. От кого: Итачи [Fan] Привет. Можем поговорить, если не занята? Это какая-то злая шутка вселенной или я просто слишком драматизирую? Может, чертов знак? Переворачиваюсь на бок и рассматриваю два сообщения на экране, прекрасно осознавая, что раз за разом взгляд соскальзывает с смс жениха на уведомление приложения Lingva, словно его тянет туда каким-то гребаным магнитом. Не к добру это, Катрин, ох, не к добру… Я не суеверная, честно. Не обхожу стороной черных кошек на улице и не заморачиваюсь, как класть хлеб на стол, даже во времена учебы, пока одногруппники бегали со своими примочками «на удачу», чтобы хорошо сдать сессию, я просто зубрила и не парилась. Но тут даже мне не по себе. Да нет, бред какой-то. Тем не менее, тыкнув пальцем на сообщение Мадары, пишу ответ через автопереводчик: Ты не написал в приложении об изменах, потому что у тебя кто-то есть? Отсутствие пункта об изменах означает, что нам можно спать с другими? В номере, но еще не открывала. Если что, напишу. А затем перехожу в заметку… Измены??? …и удаляю последнюю строчку.