Часть 4

От кого: Итачи [Fan] Привет. Можем поговорить, если не занята? От кого: Кэтрин [Cat] Привет. Не занята. От кого: Итачи [Fan] Я наберу? От кого: Кэтрин [Cat] Ага. Проходит секунд десять или пятнадцать, прежде чем раздается звонок, но их более чем достаточно, чтобы обдумать происходящее и прийти к выводу, что я поступаю чертовски неправильно. Еще пару минут назад я размышляла о том, как бы поделикатнее спросить у своего жениха, почему он не прописал такую важную вещь, как измены в нашем дотошно-подробном брачном договоре, но после сообщения Итачи (кстати, у которого есть подружка), я вдруг решаю позволить забытому остаться забытым, а теперь еще этот звонок. Ну разве накануне свадьбы так дела делаются, Катрин? И все же, когда вижу на экране телефона Итачи, с этой его слегка небрежной сексуальностью, с которой он выглядит в домашней одежде в выходной, и легкой соблазнительной хрипотцой в голосе, мое сердце почему-то бьется сильнее обычного. — Привет, — выдыхает он, и губы на экране растягиваются в улыбке, но она не кажется мне слишком уж естественной, скорее неловкой. Видимо, из-за вчерашнего моего тупого поступка…но я все равно искренне улыбаюсь в ответ, потому что, как и всегда, чертовски рада его видеть. — Так ты все еще в Париже? — Да, — не утруждая себя пересаживанием в более «презентабельную» позу, скидываю туфли и удобнее располагаюсь на боку, подпирая одной рукой голову, а второй придерживая смартфон под нужным углом. Под тем, который позволит выглядеть привлекательнее. Моя совесть поднимает бунт, кричит, чтобы я успокоилась и пришла в себя, но тело не может остановиться — оно настроено на волны флирта и движется будто само по себе: млеет и очаровывается при виде обольстительного красавца в кадре, выдает обворожительные улыбки, делает голос проникновеннее, а взгляд мечтательнее. Видит Бог, я не собираюсь двигать нас в направлении чего-то большего, чем телефонные звонки, но по какой-то идиотской причине все равно веду себя так. Справедливо ли это по отношению к Итачи, которому я нравлюсь, но прекрасно осознаю факт невозможности нашей встречи? Конечно же, нет. — И, судя по всему, идешь куда-то? Роскошно выглядишь. — Уже вернулась, — его комплимент, в отличие от чужих, достигает самого сердца, и мои щеки теплеют. — Встречались с родителями кое с кем по работе. Ничего особенного. — Ничего особенного? На деловых встречах, на которых бываю я, все обычно одеваются как под копирку в одинаковые строгие костюмы. — Моя встреча прошла в мировой столице моды. Офисная юбка-карандаш здесь карается законом, а за черный низ-белый верх вообще можно присесть. На том конце раздается мягкий приглушенный смех, от которого кожа покрывается мурашками и приятно покалывает в затылке. В такие моменты как этот — непринужденные и живые, я почти тактильно ощущаю его присутствие, словно бы он смеется не где-то там в Нью-Йорке, а вот-вот, прямо у меня за ушком. Катрин остановись, пожалуйста. — А ты сегодня дома? — вопреки внутреннему голосу, ни на секунду не отвожу взгляда от экрана. Мне нравится, как быстро мы оба забываем о неловкости вчерашнего происшествия и продолжаем общение как ни в чем не бывало. На самом деле это совсем не важно, что я оказалась в курсе подробностей его интимной жизни, наоборот, так даже лучше. Это позволяет мне чувствовать себя менее погано от вранья о собственной. Рядом со мной за кадром все еще лежит документ, запрещающий мне делать несогласованные аборты, но не запрещающий изменять. Мне нужно отвлечься хоть на что-то «нормальное». — Ага. Неделя была сумасшедшая, так что сегодня я не планирую отрывать задницу от дивана. — Утренняя пробежка считается отрыванием задницы от дивана. И не ври, что не бегал, Мистер ЗОЖ. — Естественно. Но утренняя пробежка не в счет, это святое. Наигранно-скептично щурюсь и цокаю языком. — Интересно, почему ей тогда наказывают грешников в аду? — Туше, — Итачи вскидывает ладони в жесте поражения и заразительно смеется. Какой же он все-таки привлекательный. — Надолго ты там? — Завтра утром улетаю. А что? — Да так… хотел погнать тебя на Эйфелеву башню и попросить позвонить оттуда, показать вид. Голос парня звучит так ровно и серьезно, пока он поудобнее усаживается на диване и запрокидывает руку за голову, что я на секунду даже верю, но потом смешливо морщусь. — По секрету: могу показать тебе кое-что получше. Не дожидаясь ответа, с ребяческим бойким энтузиазмом спрыгиваю с кровати и, подбежав к балкону, распахиваю летящие белые занавески и двери. Внутри поднимается приятное волнение, мне хочется впечатлить его, подарить эмоции, вызвать искренний восторг и сделать так, чтобы Париж навсегда стал ассоциироваться со мной, также, как и Нью-Йорк с ним. Щелкнув по кнопке разворота экрана, поднимаю телефон повыше и демонстрирую и себе, и ему потрясающую панораму с верхнего этажа отеля: закатный Париж и окутанная нежными золотистыми лучами величественная башня, возвышающаяся из самого его сердца. — Ну и когда ты еще такое увидишь? Скажи? Медленно двигаю камеру вправо и влево, стараясь охватить как можно больше перспективы, и мы оба молчим, какое-то время наслаждаясь захватывающим дух видом, бесспорно, одного из самых красивых городов мира. Любой уважающий себя нестоличный француз презирает образ жизни парижан и то, с чем они тут мирятся, однако нужно быть слепцом, чтобы не оценить по достоинству его архитектуру и атмосферу. — Ну как тебе? Придерживая телефон одной рукой, стараюсь развязать бант на шее, начавший уже натирать кожу. Оставив завязки свободно спадать по плечам, еще несколько секунд задерживаю камеру на окружении и лишь затем с чувством полной удовлетворенности от того, что нашла, чем впечатлить друга, перевожу обратно на себя. Картинка в приложении совершенно статична, и сначала мне кажется, что отвалился вай-фай и звонок завис, но вдруг Итачи небрежно проводит ладонью по волосам и, наклонив голову, как-то по-мальчишески виновато улыбается. — Кажется, я сегодня увидел слишком много красоты, — голос на том конце пробирает до мурашек, и я так и зависаю с открытым в полуулыбке ртом. Это ведь он сейчас про Париж, не про меня, да? Незаметно щелкаю по миниатюре своего изображения в телефоне и разворачиваю на весь экран, рассматривая, словно отражение в зеркале: в закатных лучах кожа сияет и отливает жидкой бронзой, глаза блестят, словно опьяненные, а небрежные локоны бликуют и спадают на оголенные от распущенных завязок ключицы. Не зря фотографы так любят это время суток. — В «золотой час» все становится прекраснее, — сворачивая картинку обратно, все же не рискую вслух воспринять комплимент на свой счёт и отвечаю размыто, но парень совсем не собирается мне подыгрывать. — Дело не в нем. Просто ты так красива, что иногда я не верю собственным глазам. О. Боже. Мой. Он даже не пытается завуалировать, стреляет не в бровь, а в глаз, одним махом заканчивая все мои игры. И звание самого соблазнительного пользователя Lingva, чьи комплименты могут заставить колени любой девчонки трястись, выигрывает пользователь с ником Итачи [Fan]. В голове совершенно пусто, словно бы там засела обезьянка из мема и нещадно лупасит своими тарелками — мне совсем нечего ответить. Игривость и желание флиртовать осторожно притаиваются где-то глубоко внутри. Одно дело, когда это происходит шутливо и непринужденно, ни к чему не обязывая, и совсем другое — когда он говорит подобные вещи с этой своей обворожительной, обманчиво безобидной улыбкой и проникновенным голосом. В прошлый раз с точно таким же выражением на лице и в том же тоне он предложил пролететь почти шесть чертовых тысяч километров, чтобы провести со мной отпуск. Ни к чему не обязывающим это уже никак не назовешь. — Думал, если скажешь это по-японски, я не пойму? — стараюсь отшутиться, а у самой внутри все сворачивается в трубочку. Господи, почему этот парень просто не может быть моим? — Катрин, ты, наверно, думаешь, что я полный придурок, раз говорю такое после вчерашнего… — не обращая внимания на мои жалкие потуги, продолжает Итачи. Ох, точно-о… Интересно, а что он вчера сказал Кэмерон? Знает ли она, что вечером выходного дня ее бойфренду названивает девушка, которой он потенциально может сказать подобные слова? К которой он хочет приехать? Каково это, думать о ком-то, но спать с другим? Скоро у меня будет возможность испытать это на собственной шкуре. Внутри меня разражается целая битва. Мне до дрожи нравится, как Итачи смотрит на меня, как его слова обескураживают и разжигают волнение и интерес узнать, к чему же это может привести, как от щекотливости всей этой ситуации по венам разносятся потоки будоражащего адреналина, заставляя трепетать — ведь все это время мы лишь осторожно балансировали на грани простого дружеского общения, но вот уже во второй раз он, кажется, пытается пробраться через эту хлипкую границу, и чем дальше продвигается, тем активнее мерзкая паранойя пытается захватить разум. Вдруг Итачи узнает о том, что у меня есть жених? Ведь при большем сближении это неизбежно. Насколько гадкой и подлой дрянью тогда я буду выглядеть в его глазах, если на корню не пресеку этот вполне понятно куда движущийся вайб нашего общения? Он скажет, что я потратила его время, что обвела вокруг пальца, дав ложную надежду. Что я «мошенница». А что, если Мадара узнает о том, что у меня есть интерес на стороне? Чисто теоретически, если не быть дурой, этого не произойдет, но что, если все-таки какими-то путями до него это дойдет? Опустим то, что моя репутация в глазах родителей и семьи будущего мужа упадет ниже плинтуса еще до того, как я скажу у алтаря свое вымученное «да». Мадара Учиха может до основания разрушить мою жизнь одним лишь своим отказом от свадьбы — вот о чем стоило бы побеспокоиться. А вдруг он окажется настолько ревнивым, что будет проверять мой телефон? Мне придется разлогиниваться из Lingva, а может и удалять и устанавливать заново приложение после каждой переписки с Итачи. А может ему вообще будет плевать, ведь пункта об изменах в брачном договоре нет, а значит и простое онлайн общение с другом, находящимся на другом континенте, наверно, не должно порицаться. Простое онлайн общение с другом? С тем самым, которого хочется спровоцировать на еще более откровенные разговоры, да, Катрин? Тень Мадары Учихи словно нависает надо мной, маячит у меня за спиной уродливой красной папкой на постели, облизывает мокрым холодным языком прямо промеж лопаток, заставляя неуютно вести передернутыми плечами. Все это так нелепо. Я взрослый человек и могу сама решать, с кем и когда общаться, не спрашивая разрешения у мужа. И, опять-таки, я слишком взрослый человек, чтобы продолжать врать Итачи и отмалчиваться, делая вид, что не замечаю его попыток и нашего взаимного интереса. Нужно, по меньшей мере, сказать о переезде, ведь, когда он приедет в Лион и предложит встретиться (а, ставлю тысячу евро, так и будет), мне просто нечего будет ему ответить. — Только не говорите, что позвонили признаться в своей придурковатости, Мсье, — слова даются с трудом, но я жестоко миную самый прекрасный комплимент из всех, что мне когда-либо делали и вижу, как губы парня растягиваются в разочарованной скупой улыбке. Словно он наперед знал, что не получит большего. Катрин, ты злая женщина. Очень, очень злая. — Вообще-то я позвонил, чтобы кое в чем признаться, — вдруг неожиданно раздается из динамика смартфона, с экрана которого на меня внимательно взирают потрясающие черные глаза. От его слов я аж вся подсобираюсь. Признаться. «Признаться» — совсем не та формулировка, которую я ожидала услышать из его уст, скорее мне впору сейчас виновато склонить голову и сознаваться во всех своих «грехах». Передо мной, словно в глупом утреннем ток-шоу, маячат две фантомные кнопки с вариантами ответов. Сейчас он скажет, что у них с Кэмерон все серьезно, и вчера вечером она закатила скандал, поэтому мы больше не можем общаться. Или что я ему нравлюсь. Оба меня не устраивают каждый по своему, но вне зависимости от того, в чем же хочет признаться мой «друг», я должна рассказать, что через пару дней покидаю страну. — Мне тоже нужно кое-что сказать, — стараюсь скрыть нервозность за натянутой улыбкой, но почти не дышу, когда захожу обратно в номер и сажусь за стол. Телефон подпирает голубая керамическая ваза с цветами — мне нужно убрать подальше из кадра руки из-за дурацкой привычки заламывать от волнения пальцы. Итачи о ней прекрасно известно — кажется, вредные привычки были топиком нашей четвертой или пятой онлайн встречи. — Можно сначала я? — Нет, давай лучше я. Потому что, если он скажет, что я ему нравлюсь, а я такая «я съебываю из страны», это будет просто ужасно, боже. Но к счастью, Итачи, как джентльмен, решает уступить даме. — Ну хорошо, Катрин, говори. Мне требуется пара секунд, чтобы набраться смелости. Даже не знаю, что пугает больше: что он расстроится или обрадуется? — В общем, я переезжаю. Такая вот новость. Пальцы под столом уже болят, а еще я, кажется, оторвала болючий заусенец, и теперь он жжется. Надо успокоиться. Ничего катастрофического ведь не происходит. Если он собирался признаться, самое время ему сейчас, как в лучших традициях попкорн-фильмов, придумать глупую отмазку вроде «а я решил заняться большим теннисом» . Если же они с Кэмерон вчера поругались из-за меня, то уж пусть говорит, как есть. Я приму это с достоинством. Мне не хочется терять Итачи и наше общение, но кто я, черт возьми, такая, чтобы мешать его отношениям? — Переезжаешь? Серьезно? Куда? — парень поражено смотрит на меня, выпрямляется на диване и склоняется ближе к камере — Ага. Далеко, — мямлю виновато. — Я хотела раньше сказать, но…так получилось. Наверно, Итачи не понимает, по какой причине я оправдываюсь, ведь мы не на столько близки, чтобы докладывать друг другу о таких изменениях в жизни по первому же звонку. Конечно. Ведь откуда ему знать, что это лишь самая верхушка айсберга… — А у «далеко» есть название? — еще больше настораживается парень. Надеюсь, он не строил далеко идущие планы, в которых мы летаем друг к другу на выходных из Лиона в Бордо и обратно, потрясающе проводим время вместе и живем той жизнью, которую хотим… Для меня это недопустимая роскошь. Я многозначительно смотрю в камеру прямым немигающим взглядом. Насколько я успела узнать Итачи, могу с уверенностью заявить, что он один из самых умных и образованных людей из тех, что мне довелось встретить. Думаю, для такого человека не должно составить труда догадаться. И я не ошибаюсь. — Серьезно?.. — осторожно уточняет он, и до этого нахмуренные брови плавно ползут вверх от удивления. — Катрин? — Ага. — Погоди. Ты для этого язык решила учить? Не потому, что просто «хочешь подтянуть японский»? — цитирует он мои слова с интродьюсинга нашей первой видеовстречи. — Именно так. — И поэтому избегала мое предложение встретиться? — вдруг атакует он таким безобидным и искренне удивленным тоном, и мое сердце заходится сильнее. Нет, не поэтому. Не заставляй меня снова врать. — Не хотелось обнадеживать… — уклончиво тяну резину. Клянусь, еще пара таких атак, и я сдамся и выложу все под чистую. — Но почему сразу не сказала? — Прости, — только и получается пискнуть. Парень устало проводит ладонями по лицу, упирается локтями в колени и молчит. Не представляю, какие логические цепочки сейчас выстраиваются в этой голове, но, надеюсь, они не замотают мои нервы в еще более хаотичный клубок. — Ты хотел что-то мне сказать? — осторожно начинаю спустя время. — А, — наконец, приходит в себя Итачи. — Прости, я просто шокирован. Я должен переехать во Францию, а теперь оттуда уезжаешь ты, в страну, где я не был уже десять лет. — Да, странно получается, — и это еще мягко сказано. — Подожди, — вдруг осекаюсь, поняв наконец смысл его слов. — Так ты не был дома уже десять лет? Возможно, если бы мы с Итачи больше говорили о личном, это не шокировало бы меня так сильно, но, нет, мы не говорили. О доме, о семье, друзьях, отношениях — да, если так подумать, я вообще мало что по-настоящему важного знаю об это парне. Так почему не могу перестать о нем думать? — Десять…да нет, даже больше. Уже будет одиннадцать. — То есть с самого поступления в универ? Как же так? Твоя семья сама к тебе летает? Честно, не могу себе такого представить — вот так вот взять и оторваться от родного дома и даже ни разу не приехать. А как же каникулы? Отпуска? Неужели Америка настолько затягивает, и с Марго может произойти то же самое? Одна лишь эта мысль моментально вводит меня в тоску. — Мой друг прилетает дважды в год. Этого вполне достаточно, чтобы не заскучать. Губы Итачи искажаются в кривой ухмылке, и я понимаю, что эта тема для него отнюдь не самая радостная. А что если…нет у него никакой семьи? Стоит ли спросить? И можно ли? — Классно, когда есть такие друзья, — вместо расспросов, все же решаю уйти в сторону от возможно потенциально неприятной темы и слегка нарушить собственноручно установленную дистанцию — посвятить моего друга в личный факт о себе. — Я, например, ни с кем из подруг уже не общаюсь так близко. Сомневаюсь, что кто-то из них узнает о моем переезде раньше, чем я начну выкладывать фотки в соцсети. Звучит жалко, но это так. Не знаю, есть ли у Итачи семья и, если есть, в каких они отношениях, но то, что некто способен дважды в год преодолевать расстояние в десять тысяч километров только, чтобы встретиться с ним, уже нихреновое такое достижение. Мне таким, наверно, никогда не похвастаться. — Университетские? — вяло интересуется парень, и я киваю. — Понимаю. Я тоже ни с кем из них не поддерживаю связь. Во время учебы вы проходите вместе столько всего, что, кажется, это дружба на всю жизнь, но по факту, стоит ей закончится, и все быстро забывается. И оказывается, что вы вовсе и не друзья, а всего лишь приятели. В лучшем случае поздравляете друг друга с праздниками год через год и то, если вспомните. Я слушаю Итачи, словно завороженная, узнавая свою жизнь в каждом его слове. Раньше мне было до безумия обидно, когда я сепарировалась от подруг по той простой причине, что дружба в одни ворота — дело довольно утомительное, но, судя по тому, как он рассуждает, это оказывается довольно распространенная и обыденная история. Наверно, проблема просто была во мне, моем запоздалом осознании взрослой жизни и дохлых попытках продлить счастливое студенческое время. На душе становится совсем кисло, я бесцветно хмыкаю, замечая, что уже пару минут как мои пальцы оставили попытки переломаться к чертям собачьим. — Ну и? Где же тогда раздавали настоящих друзей? Ты заранее брал талончик? — Вроде того, — усмехается Итачи. — С этим психом мы знакомы еще со времен, когда наши штаны были значительно короче. — О-оу. Те самые мифические друзья детства? Что-то на избранном. Я откидываюсь на бархатную спинку кресла и несколько раз пропускаю локоны сквозь пальцы. Черт возьми, его жизнь вызывает во мне зависть. Это вообще нормально завидовать парню, который тебе нравится? — Наши мамы дружили, так что да. Те самые мифические друзья детства, — Итачи пару секунд мнется, прежде, чем продолжить. — Ты как-то говорила, что у тебя есть сестра. Разве вы не близки? — О, сиблинг-лучший друг — это вообще единорог, про которого все слышали, но никто не видел, — выпаливаю на эмоциях, задетая за живое, но затем выдыхаю. — Ну, когда-то, может быть. Лет в двенадцать. Сейчас она возомнила себя американкой и ленится лишний раз позвонить, — и складываю пальцы рожками, вырывая очередной смешок у собеседника. — Медфак, Гарвард. — Позвони сама? Два простых слова и одно простое действие, но я сижу и молча пялюсь в экран, будто бы это какая-то совершенно непосильная задача. Конечно, логичный человек и советует что-то логичное, но в моей жизни логикой и не пахнет. — Я понял, — на удивление быстро сдается Итачи. — У меня тоже есть брат, и, скажем, не мне раздавать такие советы. Ого. Кажется, сегодня узнала столько личных фактов о нем, что на ближайшее будущее у нас появятся, как минимум, пятьдесят тем для обсуждений. Я вскидываю руку и делаю вид, что чекаюсь бокалом в знак солидарности, со словами «вот-вот». — Кстати о друге. Он прилетает сегодня, — вдруг оживляется парень, и неловко поджимает губы в улыбке. — В последний раз мы виделись на Рождество, и я еле усадил его на самолет до Токио. Пятьдесят одна тема для обсуждений. — Здорово, Итачи. Поедешь его встречать? — Конечно, а то еще депортируют с порога, — смеется он, и я тоже не могу сдержать улыбки. — Так значит, когда ты сказал псих… — Я именно это и имел в виду. Щеки трещат и настроение, наконец, немного выравнивается. Как, наверно, приятно ощущать это волнение от предстоящей встречи с дорогим человеком. Рассчитывать время, строить планы, встречать с самолета, знать, что на какое-то время твоя жизнь обретет иные краски и серая обыденность растворится без следа, утягивая взамен в непредсказуемую суету. Хотелось бы и мне ощутить то же. Например, с человеком, смотрящим на меня с экрана… Катрин. — Все настолько плохо? — О, — многозначительно протягивает парень. — Если бы ты с ним познакомилась, не задавала бы таких вопросов. Если бы познакомилась… для начала мне нужно было бы познакомиться с самим Итачи. По-настоящему познакомиться. Интересно, как бы это было? Каково было бы видеть эту прекрасную улыбку и горящие глаза вживую? Слышать весь объем глубокого голоса совсем рядом, а не из «плоских» динамиков? Ощущать прикосновения, запах его парфюма? КАТРИН. — Но вот ты бы точно ему понравилась, — вдруг выдает он почти осторожно и небрежно потирает шею. Как-то раз я читала статью, в которой потирание шеи описывалось как жест «защитной группы». Мне стыдно, что я распознала это, потому что когда я с ним, мой язык частенько перестает подчинятся разуму. Иными словами – я готова безнаказанно этим воспользоваться. — Хочешь организовать мне приятную компанию в Японии? По лицу моего друга проскальзывает тень, и я тяну уголки губ вверх, делая вид, словно вовсе не замечаю подтекста в его молчаливом взгляде. Кажется, впервые он не подыграл и не ответил на мою глупую попытку прикинуться слепой дурочкой, не видящей очевидного. Потому что он правда хочет познакомить меня с лучшим другом. Хотел бы, если бы была такая возможность. Представлял ли он нашу встречу и сотню разных ее сценариев развития так же, как я? Фантазировал ли?.. Мое сердце трепещет от того, насколько сладка эта мысль. — Мне нужно быть в аэропорту через час, — наконец, выдыхает Итачи, кажется, слегка разочарованно, и я мигом прихожу в чувства от осознания, что звонок подходит к концу. — Погоди, но ты ведь так и не сказал, что собирался. — Катрин, боюсь, мы исчерпали все время. Если не пойду собираться сейчас, точно опоздаю. — Брось, — включаюсь еще больше. Пусть мне и тревожно от неизвестности того, в чем же парень собирался мне признаться, но не услышать это сейчас и изводиться догадками до следующего звонка будет еще хуже. — Ты ведь ради этого позвонил. Если не скажешь, мне будет дико неловко, что перебила своими новостями, заболтала и потратила твое время. — Катрин, ты не тратишь мое время. Голос в динамиках шелестит, словно окутывая меня теплой таинственной дымкой, прямой пронзительный взгляд приковывает к месту. Очевидно, последняя моя попытка скомпроментировать важность наших взаимоотношений очередной небрежной фразой нервирует Итачи, и я понимаю: ни о каком прекращении общения с его стороны и речи быть не может. — Ладно, — по спине бегут мурашки, когда он устало произносит. — Когда ты улетаешь? Губы разлепляются на автомате. — В четверг. — В этот? — Да. В воздухе виснет молчание, мне непонятно, о чем парень думает. Непонятно еще ровно три секунды, пока он не сбрасывает бомбу. — Тогда это уже не актуально. Нет…только не говорите мне, что… — Ты летишь во Францию?! — едва не подрываюсь с места, выпуская потрясенный возглас в тишину номера. Да быть не может! — Да. Билеты на двадцать третье, у меня командировка в Париж. — Не шутишь?! Сердце колотится, как сумасшедшее, разгоняя кипящий адреналин по венам. Приезд Итачи во Францию ощущается как ночь в Рождество, как первый полет на самолете и первый выпитый шот текилы — головокружительно и волнующе. И так же, как фейерверки, эти ощущения взрываются во мне и угасают под тяжестью осознания одной простой глупой истины. Итачи прилетит во Францию, но меня во Франции уже не будет. Это неактуально, сказал он. Он прав. Я спустила его предложение провести вместе его отпуск в унитаз буквально пару недель назад, но яд сожалений, что я испытываю теперь, смог бы с легкостью проесть мои кости. Он будет тут без меня. Он прилетит, и я не смогу встретить его в аэропорту на своей блестящей купешке, откупорить лучшую бутылку вина нашего бренда, съездить на побережье. Ничего из того, что я прокручивала в своих мыслях день за днем последние полгода не осуществимо из-за чертовых пяти дней разницы. Или дело не в пяти днях? Его настроение испортилось много раньше, чем я озвучила дату вылета. И он не рассказал бы мне о командировке сегодня, если бы я не настояла напоследок. Возможно, дело все же не в пяти днях, да. А в том, что он не видит смысла во встрече, которая не повлечет за собой никакого продолжения. Ведь улетаю я не на гребаных пару дней или недель. И после восемнадцатого числа, переедь он прямо в мой дом и мою комнату, наше общение и обстоятельство ничем не будут отличаться от нынешних. Потому что я всегда буду где-то здесь, а он где-то там. — Я собирался сказать раньше, но ты была занята и не выходила на связь. Потому что я трусливая идиотка. Возможно тебе и не нужно желать встречи с таким человеком, как я. И, все же, мне так хочется спросить… а как же твоя девушка, Кэмерон? Девушка ли она тебе или у вас не такие отношения? Что бы она на это сказала? И чего именно ты ждешь от нашей встречи? Не могу открыть и рта. — Мне уже правда пора, Катрин, — глухо раздается из телефона. — Напишу тебе завтра. Ты ведь уже будешь в Бордо? — Да, — почти шепчу обессилено. Мои эмоции иссохли и иссякли, словно превратившись вмиг из бушующего океана в тонкий осушенный ручей. Несправедливо. — Тогда до завтра. — До завтра, Итачи. Он отключает звонок первым, и в последнюю секунду, перед тем, как экран гаснет, вижу, как мой друг торопливо вскакивает с дивана. И правда, спешит. Спешит на встречу с лучшим другом, который пролетел ради него десять тысяч километров. Спешит весело провести время, спешит смеяться и улыбаться, тусоваться, слушать музыку, гулять по Нью-Йорку. Спешит жить. Обвожу взглядом пустой красивый номер в дорогом по меркам большинства людей отеле. Из моего окна видно Эйфелеву Башню, двумя этажами выше мои родители, сегодня воскресенье, и бары открыты допоздна. В пятнадцати минутах езды живет мой баснословно богатый высокий жених. Но мне некуда спешить. Некуда и не к кому. И утешает меня сейчас лишь одно. Этот клонящийся к ночи вечер уже не способен принести мне большего разочарования.

***

Вечерний рейс был выбран мамой заблаговременно и целенаправленно, потому что она хотела успеть прошвырнуться по магазинам, пока есть время и возможность. С самого утра следующего дня мы отправились на Елисейские и кочевали из бутика в бутик: она, с важным видом и телефоном с подключенным по фейстайму шоппинг-консультантом, и я, еле передвигающая ногами. Вообще, я люблю красивые вещи — обновки всегда ощущаются как мини-праздник, неважно, ребенок ты или размениваешь третий десяток, но в условиях сложившейся ситуации, покупки — меньшее, что меня волновало. Какой смысл покупать что-то здесь и тащить с собой, если в Токио не меньше магазинов, чем в Париже, а моим мужем станет человек, явно не планирующий экономить на моем внешнем виде? Однако Мадам Морель неустанно повторяла, что мне жизненно необходимо собрать два новых образа: один, в котором я отправлюсь в забронированный на следующий вечер ресторан после показа Мадаре производства в свой день рождения и один, в котором улечу в свой новый дом. Она прям так и выразилась — «в новый дом», словно старый перестал быть моим еще в пятницу утром, как только я переступила порог и улетела в Париж на встречу с женихом. Уверена, она совсем не это имела в виду, но слова все же успели обжигающе полоснуть по сердцу. Я плохо запомнила, какие вещи мы купили, плохо запомнила, как вернулись в отель, собрали чемоданы, поехали в аэропорт и сели на рейс Париж-Бордо. Час-пятнадцать в пути пролетели, как минута, и я лишь криво ухмыльнулась, когда заприметила подогнанный к выходу из терминала черный GLS и нашего водителя Виктора. Пока он суетился, укладывая в объемный багажник чемоданы (уверена, мама позвонила ему заранее и подсказала, на какой из машин лучше нас встретить, чтобы весь объем ее покупок комфортно уместился), я размышляла, насколько вопиюще неподобающим счел бы это Мадара. Ведь отцу придется сесть вперед. Интересно, начну ли я со временем придерживаться тех же взглядов, что и мой «суженый»? Дорога до дома проносится так же стремительно, и вот я уже стою в центре своей комнаты, глупо озираясь по сторонам. Здесь чисто, хотя я оставляла полнейший хаос и беспорядок. Взгляд скользит по деревянным доскам светлого паркета-елочки и останавливается на четырех аккуратно выставленных друг за другом чемоданах в углу спальни. Я просила Клару, мамину помощницу, забрать из ветеринарки паспорт Жюльена со штампом на вылет из страны, потому что не успевала сделать это сама, но, видимо, Софи Морель попросила ее о чем-то еще. Собрать поскорее вещички дочери, потому что в старом доме им скоро будет не место. Я гляжу на сумки и затем подхожу и распахиваю раздвижные двери гардеробной. На вешалках висят немногочисленные вещи, которые по какому-то принципу решили, что мне не стоит брать с собой. Выдвигаю ящик за ящиком — мелочи, всякое барахло типа старых тетрадей и блокнотов, сувениров и открыток. В нижнем, как и стоило ожидать, по прежнему лежат мои фотоальбомы: детский, выпускной, альбом с фотками из универа и путешествий. Когда-то мама сама настояла на том, чтобы каждая из нас по-старинке завела подобный. Фотографии в телефоне — лишь безжизненные пиксели, в то время как в настоящих напечатанных снимках содержится куда большая ностальгическая память хотя бы потому, что их можно потрогать и, при желании, поставить в рамку. Эта ее идея показалась мне интересной, к тому же, ретро-налет моды начала века на фотоальбомы имеет свое очарование, поэтому я без раздумий потратила неделю на отбор удачных фотографий и отнесла их в печать, после чего новенький альбом бережно присоединился к двум другим — детскому и школьному. Теперь носители моих воспоминаний одиноко лежат здесь, брошенные в нижнем ящике комода, тогда как с полок пропали все до единой брендовые сумки, что у меня были. Наверно, Клара посчитала, что на чужбине они мне нужнее. Сумки, украшения, туфли… Но моя любимая пара кроссовок валяется в углу. Любимый комплект пижамы, наверно, в стирке. Ловец снов, что подарил мне первый мальчик, в которого я влюбилась, по-прежнему висит на люстре, куда я повесила его еще в шестом классе и снимала только на время ремонта. В моей груди начинает закипать ярость.  На дворе уже поздний вечер, родители, наверно, решив оставить распаковку вещей на помощницу, пьют кофе или вино в гостиной, и, словно фурия, я несусь в их спальню, выхватываю одну из дорожных сумок в гардеробной и, вернувшись к себе, остервенело закидываю в нее вещи, которые, по охренеть какому не впершемуся мне мнению Клары, не нужны мне в Японии.  Кроссовки пакую в пакет и кладу на дно сумки, сверху складываю все три фотоальбома, срываю с люстры ловец снов, а дальше просто напихиваю все, что цепляет мой взгляд до тех пор, пока молния с жалобным треском начинает едва застегиваться.  Выбившись из сил, оседаю на кровать. Я бы и ее забрала, если бы смогла — матрас на ней просто обалденно удобный, а я и мысли не допускаю о том, что нам с женихом сходу придется спать в одной постели. Я бы поставила ее в своей новой комнате, в своем новом доме, рядом разместила бы домик Жульена, в котором он, к слову, особо не спит, потому что чаще всего предпочитает в качестве лежанки меня… Кстати, где он? — Жюлье-ен, — зову мохнатого нараспев, пока бреду по коридору второго этажа, попутно заглядывая в каждую комнату, и в одной из них — той, что принадлежит Марго — обнаруживаю горничную. — Привет, Ирен. Не видела Жюльена? — Здравствуйте, Мадемуазель, — тепло улыбается девушка, оборачиваясь. — Был внизу. Бегал хвостиком за Пьером и выпрашивал рыбу. Полагаю, сейчас он занят ей. Чувствую, как губы против воли расползаются в улыбке: у меня поганое настроение и я не должна улыбаться, но как можно устоять? Пьер, наш повар, работает у нас совсем недавно, но и он уже успел пасть под чарами Жюльена, чем этот рыжий пушистый засранец, как мне известно, активно и безнаказанно пользуется: он выклянчил у Пьера уже столько еды, что парень уже заблаговременно и исключительно для него откладывает отборные кусочки филе рыбы и говядины. Неудивительно, что кот не вышел меня встречать. Там, оказывается, нарисовалось занятие поинтереснее. — Понятно, спасибо, — уже хочу было следовать на поиски питомца, но останавливаюсь, когда внимание приковывает странная деятельность горничной на ночь глядя в комнате сестры. — А что ты делаешь? — О, — выпрямляется она, оставляя в покое коробку, которой все это время была занята. Только сейчас я замечаю в ее руке лист бумаги с каким-то списком. — Мадемуазель Марго попросила собрать и отправить некоторые ее вещи. Они сейчас с вашей мамой разговаривают внизу в гостиной. Уверена, по моему лицу бежит заметная судорога, но я стараюсь скрыть ее за натянутой улыбкой. Марго попросила, значит, отправить вещи, и Ирен собирает их по списку. — Могу взглянуть? Как только лист бумаги оказывается у меня в руках, начинаю бегло изучать написанное. Старые школьные и личные дневники, футболка с автографом Rammstein, коллекционные игрушки с супергероями, которые она собирала еще в школе… Зачем ей все это барахло?.. …подумала бы я, если бы десять минут назад не запихала в кожаную сумку Монблан старую замызганную открытку от школьной подруги, с которой не общаюсь уже лет десять. Тоже, очевидно, взяла ностальгия. — Положи еще ее фотоальбомы, — мягко советую, возвращая список Ирен. — Ей будет приятно. — Конечно, Мадемуазель. Странное ощущение свердбдит у меня под ребрами, и, ведомая им, я спускаюсь на первый этаж. Почему меня радует, что Марго попросила прислать ее старый хлам? Радует, что она испытывает тоску по дому и былым временам? Наверно, все дело в том, что теперь я чувствую себя менее одиноко. Кто-то оказался в похожей ситуации и так же, в какой-то степени, страдает в дали от дома. Я не единственная, кто будет проходить через это. В моей голове, словно фигура, сотканная из призрачного тумана, формируется неожиданная мысль. Кажется, я, наконец, готова поговорить с сестрой. Не знаю, что это — сочувствие, солидарность или банальная тоска, но эту мысль я держу крепко и не отпускаю, когда уверенным твердым шагом направляюсь в гостиную с намерением забрать у мамы телефон. — Милая, так у тебя кто-то появился? Как его зовут? — голос из глубины комнаты заставляет меня замереть прямо на пороге. Мама расположилась на диване, спиной ко мне, и я замечаю, как одним невесомым движением она подхватывает с журнального столика бокал и отпивает. Отца нигде не видно. У Марго появился американский парень. Не сильно-то она страдает по дому. — Только папе не говори пока, — щебечет голос в динамике. Приподнятые нотки проскальзывают в каждом слове — так сестра говорит, когда чем-то взбудоражена. — Его зовут Джордж. Он такой милый, ты себе не представляешь! Ради всего святого… из всего обилия мужчин в США, она выбрала парня с осточертело заурядным избитым именем Джордж? Позвольте угадать: он квотербек в университетской сборной и член какого-нибудь тупого братства альфа-сигма-что-то-нахрен-там? — Так познакомь же нас! — восклицает мама. — В следующий раз позвоните по видео вместе. Мне так будет спокойнее, я хотя бы буду знать, где ты и с кем. — Ни за что, мам! Мы встречаемся месяц, ты о чем вообще? Парни и девушки в Америке не любят торопиться и не знакомятся с родителями по крайне мере полгода-год. Тут совсем другие порядки. Пораженно хлопаю глазами. Да эта мелкая… Софи Морель ведь не проглотит такое, верно? — Тогда скинь мне его номер! Если что, я смогу хотя бы с ним связаться. — У тебя есть номера Линь и Эллы, разве этого недостаточно? Я не хочу давить на него, пойми же. А чтобы мать твоя тут извелась, ты хочешь, да? Едва сдерживаю себя, чтобы не встрять в разговор. Колючее раздражение буквально искрит на кончиках моих пальцев, что впиваются в арочный косяк гостиной. — Ладно, — вдруг выдыхает мама, очевидно, все же, проглатывая дерзость младшей дочери, чем обескураживает меня окончательно. — Ты мне лучше скажи, тебе там что-нибудь еще нужно, кроме тех вещей? — Ну вообще, — вдруг «прижимает ушки» сестра. Я очень хорошо знаю этот покорный тон. Сейчас что-нибудь выкатит. — Я думала, не купить ли тут машину. Как думаешь? — Но ты ведь в основном в кампусе. А в поездки ездите на машине Эллы, разве нет? — Мам, — начинает напирать Марго. — когда мне надо в город, приходится постоянно просить кого-нибудь подвезти. Это неудобно. У Марго не было своей машины здесь, дома, по той простой причине, что она была несовершеннолетней, а сейчас ей нужна первая машина в другой стране. Мы даже не можем быть уверены в ее водительских навыках. Мама не пойдет на это. — Ладно, займемся этим вопросом, когда я приеду. Только с делами немного разгребусь…думаю, в следующем месяце. — Спасибо, мамочка! — счастливый визг разносится по комнате настолько громко, что, кажется, трещат динамики смартфона. Мои плечи поникают, заставляя ссутулиться под тяжестью осознания: я плохо знаю свою мать. Она никогда не была нам «подружкой» — ее манера воспитания детей полностью перекликалась с традиционными строгими нравами отца (хоть он и не из тех допотопных до мозга костей патриархальных японцев — один только выбор супруги говорит сам за себя, но есть в нашей нации что-то, чего не изъять). И вот, оказывается, что она умеет-таки делать такие серьезные поблажки. Для меня это стало открытием. Мне хочется развернуться и уйти — желание поговорить с сестрой, что двигало мной буквально пару минут назад, испарилось, не оставив о себе никакого напоминания. Я снова злюсь. Снова раздражена и расстроена. Я…завидую. Завидую слишком многим людям в последнее время. И, все же, не могу встать и отказаться. Гребанное проклятье старшего ребенка, чувствующего ответственность. — Кстати, как там Катрин? Последний воздух покидает мои легкие, и я замираю в ожидании, что же ответит мама. Она не расскажет, точно нет. Губы вздрагивают в ухмылке. Если я сегодня неправа во всем, пусть буду неправа и сейчас. Но нет. — У нее все прекрасно. Как и всегда, вся в работе и своих делах. — Верно…как всегда, — слышится намного тише и с ноткой иронии, словно бы я, нахрен, еще и в чем-то виновата. Остатки терпения покидают меня: если сейчас не уйду, точно ворвусь в эту комнату, словно сумасшедшая, и выскажу, что я о ней думаю… вот только что? Что я думаю о Марго, ее выборах и нынешнем образе жизни? Что плохого она сделала конкретно мне? Живет ту жизнь, которая мне недоступна? Тогда этот список можно дополнять бесконечно. Я с трудом беру себя в руки — вот буквально скрипя зубами — и разворачиваюсь, чтобы уйти, но вдруг чувствую прикосновение чего-то мягкого к лодыжке и опускаю глаза. — Мяу. Мой комок счастья, наконец, разобравшись со своими важными рыбными делами, вспомнил о моем существовании и теперь неистово трется о тапочки. В сердце разливается мягкое тепло. Вот кто никогда меня не бросит. Вот кто будет со мной, когда я уеду. Хватаю кота на руки, целую в макушку и стремительно несусь на второй этаж. Проходя мимо спальни Марго, замедляюсь, замечая, как Ирен складывает фотоальбомы, и морщусь. Не надо было говорить ей их класть. Если Марго не сказала сама, то они ей нахрен не нужны. А футболкой с автографом Rammstein и коллекционными игрушками она, наверно, просто хочет похвастаться перед Мистером-Квотербеком. Она не тоскует ни по дому, ни по семье. И все у нее прекрасно. Остаток вечера я провожу с этими не угасающими мыслями, ворочаясь в постели и бросая время от времени взгляды на чемоданы в углу спальни. Словно они ожидают момента, когда кто-то придет и заберет их так же, как и меня. Посадит на самолет и отправит далеко. В новый дом. И как только часы показывают 00:01, и я почти погружаюсь в изнуряющий сон, потолок комнаты освещается, словно вспышкой молнии, загоревшимся дисплеем моего телефона. Я гляжу на экран, и там висит всего лишь одно единственное сообщение. От кого: Марго С днем рождения.