Часть 11

«Хаширама Сенджу — основатель и генеральный директор корпорации Senju Biotech, одного из ключевых игроков японского фармацевтического рынка, специализирующийся также на разработках в области возобновляемых источников энергии и биополимеров. Считается одним из немногих предпринимателей, сочетающих научный подход с философией устойчивого развития» «Несмотря на официальные заявления о «взаимном уважении и профессиональной этике», эксперты отмечают многолетнее соперничество между Senju Biotech и Uchiha Chemicals. Обе компании ведут агрессивную политику на рынке фармацевтических субстанций и биотехнологических компонентов, а также активно конкурируют в сфере исследований и разработок» «Исторически семьи Сенджу и Учиха являлись конкурентами ещё в довоенные годы. Противостояние их потомков, Мадары Учихи и Хаширамы Сенджу, нередко называют “битвой двух титанов” японской промышленности» «По данным делового журнала Nikkei Asia, Мадара Учиха трижды пытался выкупить долю в Senju Biotech, но каждый раз Сенджу Хаширама отказывался, комментируя ситуацию фразой: «Есть вещи, которые нельзя продать, даже если цена кажется справедливой»» «Публикации о личной встрече Мадары Учиха и Хаширамы Сенджу крайне редки. Известно лишь, что после конференции в Осаке их переговоры закончились резким отказом и скандальным расторжением предварительных соглашений» Я захлопываю ноутбук и тру глаза, откидываясь на кровати. Информации о мужчине, что мы встретили в ресторане, так много, но почти вся она так или иначе связана с именем Учиха. Имя моего мужа мелькает в статьях о Хашираме Сенджу слишком часто, чтобы можно было допустить мысль о поверхностности их конфликта. Одна из немногих статей, не имеющая отношения к Мадаре, была лишь под мрачным фото Сенджу в черном костюме на похоронах брата в прошлом году. Клянусь, для папарацци есть отдельный котел в аду. Вечер плавно перетек в ночь, пока я разбиралась с новой информацией и тем, что с ней делать. По факту, сейчас эти проблемы меня волновать не должны, но мне почему-то все равно хочется спросить лично у Мадары — стоит ли чего-то опасаться? Реакция бизнесмена на меня была слишком странной, чтобы этого не заметить. Знает ли Хаширама Сенджу, чем занимается моя семья? Принесет ли наш союз семье Учиха что-то, чего нет у конкурента? Честно говоря, я не знаю. Сейчас, когда я думаю об этом, идея бессмысленности нашего брака для Мадары кажется слишком частой гостьей в моей голове. Хотя не то, чтобы я разбиралась в большом бизнесе, окей? Уже молчу про…как ее там назвали? Битва двух титанов? Я качаю головой. Какая чертова нелепость. Но я совру, если скажу, что встреча с этим человеком не заставила меня нервничать. В копилку к моим переживаниям добавилось незнание того, насколько Господин Сенджу болтлив. Стоит ли завтра с утра нам ожидать бесконечного потока звонков? Или, может, шеренги из прессы во всю длину ворот? А что. Долгая вражда может заставить даже зрелых людей время от времени совершать мелочные поступки. Я представляю заголовок в утренней газете, что может появиться лишь по одному его звонку какому-нибудь репортеру, с которым он на короткой ноге. Брак или оправдание интрижке? Учиха Мадара женился по-тихому. Что скрывает фармацевтический король? Новые веяния запада: аскетизм, доведенный до абсурда. И пусть официальная часть свадьбы еще впереди, это будет мало кого волновать. Мы еще даже не назначили дату. Не разослали приглашения Приглашений вообще еще нет. В итоге торжество имеет все шансы выглядеть, как попытка оправдаться. Жирный минус на репутации Мадары, не играющий никакой роли для бизнеса, но зато повод для Хаширамы Сенджу поднять бокал злорадства. Такой ли он человек? Я не знаю. Просто надеюсь, что нет. И все же, идея спросить не покидает мою голову. Я сползаю с кровати и иду на террасу. С нее открывается шикарный вид на сад, но еще этот вид захватывает боковой кусочек подъездной дорожки — то место, где обычно паркуется водитель Мадары. Я не слышала шума двигателя или открывающихся ворот, но все же решаю проверить. На месте, где обычно виднеется кусочек капота черного седана, ожидаемо пусто. Зато я чувствую щекочущий ноздри запах табака, пробивающийся сквозь сырой, наполненный озоном и ароматом влажной почвы, воздух, и знаю, кому он принадлежит еще прежде, чем посмотрю вниз. В темноте веранды мои глаза различают уже почти привычный сгорбленный силуэт. Парень сидит на, скорее всего, влажных досках, тусклый оранжевый огонек мерцает в очертаниях его пальцев. Я наблюдаю за ним несколько секунд, прежде чем бесшумно втянуть носом воздух, и со странным удовлетворением подтверждаю, что это всего лишь сигарета. Как будто для семнадцатилетнего подростка нормально курить. Лучше, чем «обсасывать» блант неизвестного происхождения. Кто вообще поставляет ему наркотики? У этого барыги либо стальные яйца, либо он просто не знает, чей Саске племянник. И тот и другой вариант не меняют того факта, что какой-то урод снабжает несовершеннолетнего травкой, как и не оправдывает курения в ее отсутствие, и все же, я рада, что сегодня в руках мелкого Учихи лишь сигарета, потому что приглядевшись, я замечаю еще кое-что. Небольшой мохнатый клубок, чернеющий в ночи, который парень методично поглаживает. Мне казалось, я ясно выразилась, когда попросила следить за дверьми и окнами, выпуская Жюльена побродить по дому. Недовольно поджав губы, я накидываю кардиган поверх майки, и иду вниз. Одному богу известно, кому показалось хорошей идеей выпустить на улицу кота, когда я еще даже не знаю, есть ли в заборе, окружающем дом, щели и лазейки, через которые он может выскочить за территорию. Жюльен не глупый кот, а еще до смешного ленивый — он никогда не погонится за другим котом или за птицей — скорее будет просто смотреть и орать, но, черт: переезд, стресс, новое место — кто знает, что может случиться? К тому моменту, как я дохожу до кухонного выхода на веранду, у меня закрадываются подозрения, что это попросту мог быть сам Саске. Его наверняка никто ни о чем не предупреждал, и, все же, это не повод так легкомысленно вести себя с чужим питомцем. Он за всю жизнь не расплатится, если с пушистым что-то случится. Открыв дверь, я выхожу в ночной прохладный воздух. Буря, что бушевала сегодня почти весь день, поутихла, оставив после себя лишь мелко моросящий дождик и свежесть, разбавляющую стоявшую несколько дней влажную духоту. Мои тонкие тапочки почти моментально промокли, и к тому моменту, как я обогнула полдома, чтобы добраться по веранде до Саске, мне несколько раз едва удалось избежать падения, то и дело поскальзываясь на мокрых досках. Датчики движения сработали один за другим: пока я шла, свет загорался за мной по пятам. И вот, когда я подхожу к Саске, свет загорается и над ним. Я стою сбоку от него, теперь ясно замечая бесстрастную апатию, застывшую на бледном лице. Парень не обращает на меня никакого внимания, будто и так знает, кто решил нарушить его тихое уединение, его взгляд направлен вперед, на тайный дикий сад, и что-то в нем, в его позе и выражении лица заставляет злобные слова, подступавшие к горлу еще минуту назад, отступить. Заставляет меня снова не тревожить его. Я опускаю глаза на Жюльена, но он, завидев меня, лишь слегка приподнимает голову, словно осведомляясь о моем приходе, а затем опускает обратно, позволяя Саске беспрепятственно продолжать гладить его, уверена, уже сырую шерстку. Это заставляет меня только недоуменно поднять брови, но я молчу. Вместо этого, по какой-то причине, я прохожу и сажусь рядом с ним, с другой стороны от кота. — Его зовут Жюльен, — спустя несколько секунд, а, может, и минуту молчания, тихо говорю я, смотря в том же направлении, что и Саске. Интересно, почему именно здесь? Под моим балконом, перед садом, на веранде, неважно, мокрая она или нет. Почему не покурить у себя в комнате или в самом саду или где-нибудь еще? И почему в это время? Я имею в виду не то, что он приходит сюда в одно и то же время, нет. Но я ни разу не видела его здесь днем. Или ранним вечером, или утром. Это наводит меня на мысли, что он приходит сюда только к ночи и только тогда, когда Мадары нет дома. Тогда зачем прятаться? Я краем глаза наблюдаю за ним. Парень тушит докуренную сигарету о торец доски, сидит несколько мгновений, пока свет над нашими головами не гаснет в отсутствие движения. И лишь затем, когда я уже и позабыла, что сказала что-то, тихо, но холодно произносит: — Какое дурацкое имя. Я качаю головой. И чего я ожидала? Вежливости? Приветливости? Я бы рассказала ему, что имя Жюльену придумала Марго, и что сначала оно тоже показалось мне немного странным, но бунтарский период сестры в тот момент так и кричал «вы меня не понимаете!» и «все вы против меня!», так что я решила согласиться. Что, подумав, я решила, что это очень милое имя, что оно ему очень подходит и Марго подкинула классную идею. Но не думаю, что ему это будет интересно. Вместо этого я вздыхаю и говорю: — Ты выпустил его на улицу? Парень молчит, но едва заметно кивает. — Это может быть небезопасно. Он еще не привык, не знает местность. Больше так не делай. Черные глаза на долю секунды косятся на меня — я замечаю, потому что успела привыкнуть к темноте — а губы парня недовольно поджимаются. Так, будто он понял свою ошибку. Будто он не подумал о возможных рисках и теперь осознал оплошность. Но он продолжил молчать, все еще плавно поглаживая моего кота, который даже и не подумал потянуться к собственной хозяйке. Возможно, ему просто осточертела моя компания в четырех стенах. Время, наверно, уже тянется к полуночи. В тишине слышны методичные стуки мелких капель о крышу. Хоть мы и сидим под навесом, при каждом слабом порыве ветра, мелкая моросящая влага то и дело попадает на ноги. Я сильнее кутаюсь в вязаный кардиган и, околдованная таинственным и даже мрачным видом сада, не могу перестать думать о сегодняшнем вечере. Мадара выбил меня из колеи своим непривычно холодным поведением, но еще сильнее меня волнует ситуация с Итачи. Я сама понимаю, что так больше не может продолжаться. Сегодня я ходила по краю лезвия, и не уверена, что быть пойманной с поличным собственным мужем меня пугает больше, чем то, что обо мне подумает какой-то парень по ту сторону океана. Я скачала Лингву обратно еще в машине по пути домой и написала ему какую-то хрень с извинениями, но он так и не ответил, несмотря на статус «прочитано». Мне стоило лучше скрывать нервозность в голосе и поговорить с ним чуть дольше и вежливее, ведь Мадара бы все равно ничерта не понял. В конце-концов, это я взяла с него обещание позвонить сразу по прилету. Возможно, он просто занят и планирует ответить мне позже, но непривычное тревожное чувство продолжает затягивать узлы в моем животе. Паранойя это или нет, но мне кажется, будто он начал уставать от всего этого. От моих резких выпадов из реальности, с игнорами, длящимися по несколько дней, от недомолвок, отмазок, глупых причин. После чего я поворачиваюсь на гребаных сто восемьдесят и едва не предстаю перед ним топлес по видео, тихо постанываю в ночи для него, говорю всякую милую чушь. На его месте я бы уже давно послала себя нахрен. Вы никогда не поверите, насколько сильно я хочу остановить это, но наша ситуация — то неопознанное, неназванное, что между нами происходит — мчится, словно реактивный поезд без тормозов, и я просто нахрен не знаю, как с него сойти без потерь. Я не скажу ему, что вышла замуж, это я решила железобетонно. Я просто не вынесу. Чтобы он посмотрел на меня с разочарованием и отвращением? После всего, что между нами произошло за эти полгода, после всех наших разговоров и улыбок? Нет уж, избавьте меня от этого. В смысле, ни-за-нахрен-что. Так что, может, оно и к лучшему, что он начал уставать от моих игр. Давно пора. Для нас обоих будет лучше, если темы для разговоров кончатся, а какая-нибудь красавица с ногами от ушей вроде Кэмерон перетянет на себя остатки его внимания, и все, наконец, забудется. Утихнет и сойдет на нет. Кажется, таков был мой план еще раньше, в Бордо, но в моей голове они меняются так часто, что я уже и позабыла. От этих мыслей на языке становится горько. Я опускаю голову, рассеянно наблюдая за тем, как парень рядом со мной, о присутствии которого я совсем позабыла, поглаживает Жюльена. Второй рукой он прикуривает новую сигарету — дым моментально окутывает пространство, проникая в ноздри, — и я просто не могу перестать бросать взгляды на сигарету у него во рту. Моя последняя электронка кончилась еще утром, а поганые мысли истощили нервы до отметки полной безнадежности. Ты не будешь стрелять сигарету у несовершеннолетнего, Катрин. Я неотрывно смотрю, как он затягивается и выдыхает густой дым, пока в горле скребет от желания покурить. И Саске замечает мой взгляд. Я тороплюсь его отвести, чтобы не выглядеть странно, но тут парень, сомневаясь всего несколько секунд, перестает гладить Жюльена и протягивает мне открытую пачку. Его черные, как у Мадары, глаза непроницаемы, хоть и бровь вопросительно вздернута, будто он сомневается, правильно ли распознал причину моих гляделок. Я нервно сглатываю. Я должна отругать его, ведь мой муж его опекун, а значит, формально, теперь и я тоже, но, вообще, ничего я и никому не должна. Особенно какому-то пацану. Я осторожно протягиваю руку и вытягиваю одну сигарету, пока он, хмыкая, достает зажигалку. Он подносит ее к моему лицу, я прикуриваю и, о, боже, это то, что нужно было. На несколько секунд меня охватывает легкое головокружение и приятное онемение, а затем, по мере распространения никотина, мои бедные нервы, наконец, успокаиваются. Теперь в воздухе не одно, а два дымных облака, и я замечаю, что не я единственная пытаюсь выдыхать вверх, как можно дальше от лежащего между нами кота. Жюльену, по большому счету, нет дела, ведь я курила рядом с ним тысячу раз. Когда головокружение немного стихает, я кошусь на парня, но он уже так же отстранен, как обычно. Я гадаю: что все это значит? По неизвестным мне причинам он всегда груб со мной, определенно обладает просто несносным характером и слишком естественным, я бы даже сказала, природным высокомерием. Но, вот, он угощает меня сигаретой и никак это не комментирует. Он дал мне шоколад и сказал не реветь. Почему? Какое ему дело, буду я плакать или нет? Доведу ли я себя до нервного срыва в никотиновой ломке? Зачем он взял с собой на веранду кота? Из того, что я уже слышала, с «друзьями» у него довольно прохладные отношения, местами даже напряженные. Почему-то я уверена, что кроме тех двоих друзей и вовсе больше нет. Возможно, он чувствует себя одиноко в этом доме? Или просто хотел бы, чтобы в тяжелые моменты к нему относились чуточку внимательнее? Если Мадара всегда создавал такую холодную и жесткую обстановку, то это неудивительно. Но почему тогда он был так груб? Я снова незаметно кошусь на парня и вижу перед собой замкнутого подростка. Теперь мне совсем не кажется, что он хоть как-то относится золотой изнеженной молодежи, сходящей с ума от изобилия и роскоши. Я не знаю, что ему довелось пережить. Какие у него отношения с Мадарой и проецирует ли он проблемы с дядей на меня. Я ничего о нем не знаю, поэтому мне сложно сделать какие-то выводы. Все, что мне остается — перебирать догадки, день за днем наблюдая, как он разрушает себя. Возможно, однажды я пойму причину, и все встанет на свои места. Должна ли я буду тогда что-то с этим сделать? Мы сидим и курим в полной тишине, я — растягивая удовольствие, он — чуть быстрее, и к тому моменту, как на торце веранды появляется новое грязно-серое пятно, у меня остается еще треть сигареты. Парень молча поднимается на ноги и, не сказав ни слова, бредет в дом, оставляя меня наедине с котом и своими мыслями. И только через несколько минут, когда встаю, чтобы тоже уйти, я замечаю на полу оставленную пачку сигарет и пластиковую желтую зажигалку.

***

— Если вы сомневаетесь, подходит ли ситуации эсяку, то лучше будет выполнить кэйрэй. Это будет уместным решением: достаточно, чтобы выразить почтение, не принизив вашего достоинства. Силуэт Ханако-сан в темно-синем юбочном костюме ярким контрастом выделяется на фоне бледной молочной стены. Она выпрямляется и демонстрирует поклон еще раз, так плавно и грациозно, словно двигается под неслышимую музыку. Ее тихий спокойный голос будто растворяется в полуденной тишине дома, переплетается с мягким светом, струящимся сквозь занавески и заливающим столовую, и насылает на меня волны умиротворения. Наше занятие по этикету довольно быстро размаривает меня. Я отстраненно слушаю ее, наблюдаю за отточенными грациозными движениями, обхватывая теплую фарфоровую чашку с ароматным чаем. Я рассеянно киваю головой, когда она в очередной раз показывает, как правильно складывать руки — одна поверх другой, чуть отведя локти. — Сайкэрэй в повседневной жизни вам не пригодится, но вам все равно нужно его запомнить. Так вы поклонитесь Мадаре-сама на свадебной церемонии. Мои мысли блуждают где-то между утонченной столовой и вчерашним вечером, поэтому упоминание женщиной свадьбы почти меня не трогает. Для собственной уверенности я прокручиваю в голове все приветствия, которые получала с тех пор, как прибыла в Японию, прежде, чем задумчиво произношу: — Ханако-сан…а как должен был бы поздороваться со мной незнакомый мужчина в присутствие моего мужа? Женщина полностью поворачивается ко мне, ее серьезные глаза щурятся, сканируя меня. — В зависимости от его статуса и возраста, — чуть помедлив, осторожно произносит она. — Эсяку вряд ли подойдет. В присутствие Господина, другие мужчины должны выказывать еще больше почтения к вашей персоне. Я бы предположила, что, если это молодой мужчина — сайкэрэй, но если в возрасте, много старше вашего — кэйрэй будет приемлем и не будет считаться слишком фамильярным. Она чуть склоняет голову и спустя секунду добавляет: — Почему вы спрашиваете? Я деликатно отставляю чашку, заключая, что скрывать нет никакого смысла. — Вчера вечером…мы встретили Хашираму Сенджу во время ужина. Ее лицо мгновенно, но едва заметно бледнеет. — И… — нерешительно начинает Ханако-сан. — Как он с вами поздоровался? По ее реакции я могу понять, что ситуация оборачивается намного более серьезной, чем мне казалось. Судя по всему, Хаширама Сенджу — не та фигура, с которой я должна была столкнуться в первые дни своего пребывания в Токио. Интересно, Мадара действительно этого не предвидел, если собирался пока что держать меня в тайне? И собирался ли? Возможно, я что-то не так поняла. Я возвращаю свой взгляд к Ханако-сан, напряженно застывшей в ожидании моего ответа. — Рукопожатием. До моих ушей доносится едва слышный вздох, когда ее сдержанная маска дает трещину, и она задыхается от возмущения. Ее выразительные темные глаза сверкают негодованием, когда она неодобрительно качает головой. — Это оскорбительно и неприлично с его стороны. Более, чем, — аккуратно, едва заметно подведенные губы поджимаются. — Но, к сожалению, Господин Сенджу часто игнорирует нормы, когда хочет показать…свое превосходство. Я прикусываю щеку, стараясь не выглядеть слишком взволнованной, но, по-правде говоря, мне не терпится перевернуть новую страницу, что сможет дать больше информации о вчерашнем вечере и о ситуации в целом. — Можете рассказать мне больше? Про Господина Сенджу и их отношения с Мадарой. Ханако-сан сомневается — это написано на ее лице. Но потом она вдруг возвращает взгляд ко мне, и что-то в ее глазах меняется. В них почему-то появляется что-то отдаленно похожее на…заботу. С таким выражением она рассказывала о Саске. Что из себя представляет этот человек, раз даже экономка чувствует внутреннюю необходимость защитить меня? — Я могу рассказать вам общеизвестные факты. Их соперничество длится годами. Их семьи, взгляды, методы… Они разные люди. Очень разные. — Исходя из того, что мне довелось вчера увидеть, вряд ли дело только в разных взглядах на жизнь. Я читала, что Господин Мадара пытался выкупить долю в компании Сенджу, это правда? — Да. И не раз. Последнее предложение от Мадары-сама поступило в прошлом году. С тех пор он только предлагал партнерство, но Хаширама-сама стал отказывать и от этого. Хотя ранее сам предлагал подобные условия взамен продажи. — И зачем ему это? — Что вы имеете в виду? — женщина наклоняет голову, неопределенно глядя мне в глаза. — Зачем Господину Мадаре покупать долю в компании Сенджу, если они давно конкурируют? Разве не очевидно, что он откажется? Кажется, женщина на какое-то время задумалась над моим вопросом, прежде чем ответить: — Как я уже говорила, Мадара-сама обладает исключительно большим сердцем. Он пытался заключить мир с Сенджу. Он хотел покончить с многолетней враждой и работать вместе. Но Господин Сенджу, он… Ханако-сан в деликатном жесте приложила к губам кончики пальцев и покачала головой. — Возможно, мне не следует об этом говорить. Я выпрямляюсь на стуле и жестом руки приглашаю ее сесть напротив. Что-то, что она не захотела говорить, меня крайне заинтересовывает. Возможно, это прольет свет на ситуацию? Женщина нерешительно садится, отодвигая из-за стола еще один стул. Ее спина прямая, словно отполированная доска, пальцы неуютно сжимаются на коленях. — Вы очень поможете, если хоть немного проясните, что происходит, — убеждаю я. — Если честно…вчера я чувствовала такую растерянность, что не смогла спросить у Господина Мадары, но мне показалось это чем-то важным. Сомнение мелькает в темных глазах Ханако-сан, но через мгновение она все же кивает. — Мне не очень многое известно. Но я точно знаю, почему он продолжает отклонять предложения о партнерстве. Это все случилось после…происшествия с братом Господина Хаширамы. Не думаю, что вы слышали об этом, но его младший брат — Тобирама-сама — трагически скончался. Я решительно киваю. — Я видела фотографию с похорон в одной из статей. Это случилось в прошлом году, да? — Да. Незадолго до этого, Мадара-сама вел очень долгие и тяжелые переговоры с Сенджу, которые, в конце-концов, снова закончились его отказом. Не уверена, что именно произошло между ними в тот раз, но после окончания переговоров Хаширама-сама и Тобирама-сама дали громкие интервью. Вся страна была в курсе ситуации. Ханако-сан стала мрачнее, когда продолжила. — Хаширама-сама был более жесток в высказываниях, чем обычно. Но настоящий скандал разразился после выпуска статей с комментариями его брата. Не хочу это цитировать, вы можете найти статью в интернете, но скажу, что он был безжалостен. Я хмурюсь, переваривая информацию, но не до конца понимаю, к чему же она ведет. Мадара пытался наладить отношения с семьей Сенджу довольно странным способом. С чего вообще он взял, что они обязаны были продавать ему долю в семейном бизнесе? Разве исход был не очевиден? Но, видимо, это был его излюбленный метод. Если бы компания отца не стояла на пороге банкротства, он бы тоже не рассматривал вариант продажи. Мне интересно, почему Ханако-сан считает, что Мадара пытался заставить Сенджу продать бизнес лишь из благих намерений, но я не спрашиваю. Очевидно, это ее субъективное мнение. Я почти уверена, что оно не имеет никакого отношения к реальному положению дел. Мадара жаден до власти. Пока что, это единственное, в чем я уверена. — Так почему Сенджу продолжили отклонять предложения о сотрудничестве? Если вы утверждаете, что до этого они сами предлагали его. Разве это не значит, что Хаширама-сама тоже хотел закончить вражду? — Так и было, — Ханако-сан угрюмо опускает голову. — Хаширама-сама был открыт для сотрудничества на своих условиях, которые не устраивали Мадару-сама. Но когда он попытался надавить — случился скандал с этими статьями. Репутация Господина в какой-то момент сильно пошатнулась. Я помню, как он начал пропадать на работе, пытаясь уладить все. Это был короткий, но тяжелый период. А потом случилась эта трагедия и… Когда меня вдруг осеняет, я не могу сдержать судорожного вздоха. Женщина сильнее сжимает руки и выглядит так сурово, словно это до сих пор сильно беспокоит ее. — Хаширама-сама винит Господина в смерти брата, — через несколько мгновений я слышу подтверждение своих мыслей. — Он наотрез отказывается вести какие-либо переговоры о сотрудничестве. А примерно полгода назад между ними случился конфликт во время одной из конференций в Осаке. С тех пор все усугубилось. Я замираю в нерешительности, не зная, за что хвататься. Что случилось в Осаке? Почему Хаширама решил, что Мадара причастен к смерти его брата? Что именно такого сказал Тобирама, что настолько пошатнуло власть Учихи? Я сглатываю и тихо спрашиваю: — Что именно случилось с Тобирамой Сенджу? Ханако выдерживает мой взгляд несколько секунд, а затем вздыхает. — Авария. По заключению суда он сел за руль в нетрезвом виде. Никто кроме него больше не пострадал, поэтому ситуацию не стали раздувать, но с тех пор Господин Хаширама как с цепи сорвался. — Что это значит? — Все его компании так или иначе были направлены против Господина Мадары. Их конкуренция стала только жестче. Он не стал давать никаких заявлений, но в Осаке… Ханако-сан вдруг вздрогнула от того, что собиралась сказать. — Госпожа, мне правда не стоит…вам следует поговорить об этом с Господином. — Пожалуйста, Ханако-сан, — я придвигаюсь ближе и напряженно смотрю в ее глаза. — Расскажите только это, и я больше ничего не буду спрашивать. Она неуверенно приоткрывает рот, затем закрывает и неутешительно качает головой. — Тогда пообещайте мне не рассказывать, что получили эту информацию от меня. Я решительно киваю. — Обещаю. Женщина медлит, прежде чем сказать: — То, что Хаширама Сенджу винит в смерти брата Мадару-сама не широко известный факт. Но в Осаке произошло кое-что…я не знаю. Хаширама-сама сорвался с цепи, когда Господин в очередной раз заговорил о партнерстве. Это слышал ограниченный круг лиц, но он прямым текстом обвинил Господина в убийстве младшего брата. Сказал, что сделает все, чтобы вывести его на чистую воду. Я нервно сглатываю и откидываюсь на спинку стула. Теперь для меня как день ясно, почему вчерашняя встреча показалась мне такой враждебной и напряженной. Очевидно, они открыто не афишируют, насколько усугубились их отношения с прошлого года, играя для общественности роль давних конкурентов, но под фасадом из взаимной неприязни кроется самая настоящая ненависть. А откровенной ненависти, как и другим неконтролируемым эмоциям, не место в высшем обществе. — Госпожа, даже не допускайте мысль, что хоть слово из этого ложного обвинения может быть правдой, — вдруг громче и жестче говорит Ханако-сан. — Господин очень переживал, когда это произошло. Он присутствовал на похоронах, принес официальные соболезнования, несмотря на то, что скандал еще был свеж. Мадара-сама…он не такой суровый, каким может показаться на первый взгляд. Годы ожесточили его, но он не тот человек, что способен даже помыслить о подобном. Я помню былые времена… — женщина туманно протянула, вздыхая. — Раньше он был более открыт. Господин — человек с принципами. Он никогда бы не совершил такого. Хаширама-сама был просто убит горем и искал виноватых там, где их нет. Возможно, так ему было легче справиться с горем, у каждого свои методы. Но я скажу вам так: если бы была хоть малейшая вероятность причастности Господина, Сенджу обладают достаточным влиянием, чтобы к сегодняшнему дню уже выяснить это наверняка. С того дня прошел уже почти год. Скорее всего он уже успокоился и отбросил эту немыслимую идею. Я с удивлением ловлю себя на мысли, что согласна с женщиной. Как бы я не относилась к Мадаре все это время, какие бы выводы не делала о его жестких методах ведения дел и неумолимой натуре, вся эта история выглядела именно так, как ее описывала Ханако-сан. Хашираме нужен был козел отпущения, и он быстро нашел его в лице соперника. Учитывая то, что я только что узнала — раздувание скандала там, где ему, очевидно, не было места, вопреки более спокойному нраву Хаширамы, — Тобирама Сенджу был слишком вспыльчивым, эмоциональным и неконтролируемым человеком. Мне еще только предстоит прочитать, что именно в его высказываниях так потрясло репутацию Мадары, но я уже могу сказать, что вождение в нетрезвом виде — то, что очень бьется с портретом, сформировавшимся в моей голове. Возможно, Мадара не святой — скорее всего, так и есть. Наверняка он играет грязно, использует жесткие методы ведения бизнеса. Я успела ощутить это на собственной шкуре во время переговоров в Париже. Но убийство? Хаширама, должно быть, и правда сошел с ума от горя. Я лишь надеюсь, что Ханако-сан права в своих предположениях, что он успокоился и отбросил эту идею. Когда я соглашалась выйти замуж за Мадару Учиха, я не рассчитывала быть втянутой во что-то настолько безумное и абсурдное. И если уж верить ей целиком и полностью, по ее словам, Мадара совсем не плохой человек. Интересно, есть ли у нее веские поводы так слепо верить в его «большое сердце», кроме факта опеки над Саске? Похоже, она знает его очень и очень давно. Теперь мне приходится по-новому посмотреть на всегда немногословную и сдержанную экономку. Что-то в ней заставляет меня верить ее словам. Конечно, ее нерешительность делиться информацией связана с тем, что она и не должна была быть в курсе таких подробностей. Конечно, все дело в сплетнях. Скорее всего, Ханада-сан или какой-то другой водитель или ассистент стал свидетелем яростной речи Хаширамы в Осаке, и слухи разнеслись по дому. Она не должна обсуждать это со мной, молодой женой человека, на которого преданно работает. И все же, она поделилась со мной. Это заставляет меня согласно кивнуть в ответ на ее убеждения и сдержать свое обещание не задавать больше компрометирующих вопросов. Вместо этого, я улыбаюсь краешками губ и подхватываю уже остывшую чашку чая. — Так в Осаке часто проводятся бизнес-форумы и конференции? Если так, то это довольно развитый и продвинутый регион. Ханако-сан растерянно моргает, не сразу уловив смену разговора. — Так и есть. В последние годы там случился настоящий прорыв. Власти и частные инвесторы вкладывают огромные средства в развитие инфраструктуры и охрану природы. — Мм. Вы бывали там раньше? — я рассеянно качаю головой, стараясь придать голосу больше непринужденности в попытке развеять мрачную атмосферу нашего разговора. — Конечно, наверняка бывали. Женщина смотрит на меня с неким подозрением, видимо, не до конца понимая смену настроения, но отвечает: — Я родом из Осаки, Госпожа. Я переехала в Токио почти пятнадцать лет назад. — Правда? Почему переехали? — Боюсь, это слишком личный вопрос. Я осекаюсь и уязвлено поджимаю губы. В разговоре я совершенно забыла, что мы, вообще-то, на уроке этикета, и в восточном менталитете не принято с разбегу все о себе рассказывать. Зато о других — на здоровье. — А почему вы спрашиваете об Осаке? Мне уже не хочется отвечать на вопрос, но я с горечью осознаю, что кроме разговоров с Ханако-сан мне, по большому счету, сейчас и нечем заняться. — Мадара-сама сказал, что подготовка к свадьбе начнется на следующей неделе. Я думала, что успею до того времени съездить куда-нибудь…ну, погулять. Кажется, эта идея ее не очень воодушевляет. — Разве у вас есть на это время, Госпожа? Я скептично гляжу на нее, давая понять, насколько нелепым мне кажется этот вопрос. Чего у меня сейчас в избытке — так это свободного времени. — Если хотите, я порекомендую места. Ханако-сан распознает смену настроения слишком чутко. Она встает со своего места и одергивает полы приталенного жакета, выглядя совершенно собранной, будто никакого разговора и не было. Через несколько секунд после этого в глубине дома слышится хлопок входной двери и тихие голоса. Я с удивлением смотрю в сторону, а спина Ханако-сан выравнивается еще больше. — Это… — Кажется, Господин приехал, — коротко подтверждает женщина. — Но ведь сейчас только полдень. Она коротко кивает и отступает к двери. — Редко, но иногда он работает из дома. Видимо, накопившихся дел стало меньше. Прошу прощения, мне нужно его встретить. Я чувствую себя странно растерянной, оставшись в комнате одна. Мне все еще непривычно и неуютно находиться в его доме, но когда Мадара отсутствует, этот дискомфорт переносится легче. Теперь же меня застигает врасплох страх оказаться пойманной, словно я не должна здесь находиться и, тем более, свободно расхаживать по комнатам. Наверно, всему виной мои тайные шушуканья с Ханако-сан, но меня накрывает чувство обязанности обозначить свое присутствие. Утвердиться. Я неторопливо бреду по коридорам к двери, что ни разу не открывала — ведущей в кабинет Мадары и почти сразу улавливаю доносящиеся оттуда голоса. Мне хватает десяти секунд, чтобы решить зайти позже, как вдруг дверь распахивается, и передо мной возникает Ханако-сан. Я же вполне очевидно попадаю в поле зрения хозяина дома. — Госпожа, Мадара-сама сейчас немного… — не успевает она закончить, как ее перебивает мужской бас. — Нет, нет. Пусть зайдет. Мой муж небрежно взмахивает ладонью позади экономки, и та тут же отступает в сторону, освобождая мне проход. И стоит ей это сделать, я замечаю еще одну фигуру в кабинете. — Познакомься, это мой ассистент, Хаюми Конан, — я останавливаюсь едва-едва перейдя порог и с небольшой заминкой прохожу глубже. — Конан-сан — моя жена, Катрин. Все, что требуется для подготовки к церемонии, обсуждать будешь с ней. Я лишь в небольшом — просто миллиметровом шаге, чтобы не прикусить язык, когда произношу: — Приятно познакомиться, Хаюми-сан. Хаюми Конан — просто потрясающе высокая для японки и потрясающе стройная женщина, очевидно, в своих лучших тридцати. Ее иссиня-черные волосы собраны на затылке в безупречно гладкий пучок, не нарушенный ни единым выбившимся локоном. Серый костюм с юбкой-карандаш сидит на ней так, будто сшит специально для нее — и, скорее всего, так и есть. Она улыбается вежливо, профессионально, без тени тепла. А еще я без каких либо проблем и сомнений узнаю в этих длинных ногах на шпильках ту самую женщину, что видела вчера у офиса. — Госпожа Морита, — Конан-сан кланяется ровно настолько, насколько позволяет статус. Не слишком низко, но достаточно почтительно. "Кэйрэй" — тут же распознаю я. — Мадара-сама много говорил о вас. Я рада наконец познакомиться лично. Много говорил. Интересно, что именно? Хотя…даже знать не хочу. — Взаимно, — отвечаю я, усилием воли заставляя уголки губ подняться. Эта ситуация выбивает меня из колеи чуть больше, чем мне того хотелось бы, и заставляет гадать: выгляжу ли я в глазах идеальной ассистентки так же странно, как она в моих? Я имею в виду… нет, ничего такого, если у них с Мадарой действительно какая-то интрижка. Напротив, это может даже сыграть мне на руку, в каком-то смысле. Просто…как долго и как усердно я должна делать вид, что ничего не замечаю? Да и что вообще я знаю? Может, вчера все было совсем не так. Может, мне просто показалось, и я притянула за уши факты. Как сказал бы Фрейд: "Вы проецируете собственные недостатки на партнера, чтобы облегчить свою совесть". Кончай с психоанализом, Катрин. Я перевожу взгляд на мужа. Мадара стоит чуть в стороне, облокотившись о стол и скрестив руки на груди, и наблюдает за нами с непроницаемым выражением лица. Его взгляд переключается с меня на Хаюми-сан, и за стеклами очков нет ничего, кроме деловой сосредоточенности. — Конан-сан будет координировать все вопросы, связанные со свадебной церемонией, — поясняет он. — Примерки. Встречи с организаторами, приглашения. Ты будешь получать от нее всю информацию. Женщина подхватывает, едва с его слов успевает пройти вдох. — Я подготовлю примерный план на следующую неделю и пришлю вам на согласование ближе к выходным, — добавляет ассистентка, достав из портфеля тонкий планшет в кожаном чехле и предварительно протянув мне золотистую визитку. — Пожалуйста, дайте мне ваши контакты. Я никак это не комментирую, лишь диктую новый номер, подглядывая в телефон, и искоса наблюдая, как ее длинные пальцы с идеальным маникюром без единого скола бегут по экрану. Даже склонив голову, она держит спину чертовски прямо. — Кстати… — после секундной паузы, она добавляет. — Я могу добавить вас в чат с организаторами или вы предпочитаете получать информацию лично от меня? Там будут дублироваться все важные напоминания и информация, но если это лишнее… — Добавь ее, — вдруг вклинивается Мадара, о присутствии которого на мгновение даже удалось забыть. — Пусть будет в курсе всех нюансов. Женщина вскидывает на него взгляд из-под длинных пушистых ресниц и затем переводит внимание на меня, молча кивая, и я вдруг испытываю необходимость подтвердить решение самостоятельно, пока она продолжает что-то набирать в своем планшете. — Хорошо, — киваю я, чувствуя себя немного неуклюжей рядом с этой отточенной машиной эффективности. В воздухе витает что-то неуловимое — не напряжение, нет. Скорее, снисхождение, с которым сильные мира сего относятся к тем, кто пока не доказал свою полезность. Я вижу это в том, как Конан-сан чуть дольше обычного задерживает взгляд на моем домашнем кардигане. В том, как неловко подсматривать в телефон свой собственный номер, когда другие всегда имеют прозапас визитку. Ты здесь новенькая, Катрин. Свое место еще нужно заслужить. — Если у вас будут вопросы, не стесняйтесь, — Хаюми-сан убирает планшет и снова кланяется, но теперь уже Мадаре. — Я подготовлю документы к завтрашнему утру. — Хорошо, — кивает он. — Можешь идти. Она выходит из кабинета, бесшумно и грациозно. Я смотрю ей вслед, отмечая, как безупречно сидит на бедрах юбка, как высоки ее шпильки, как отточена осанка.  На таких женщинах держится бизнес, — почему-то думаю я, хотя еще совсем недавно совсем так не считала. — У тебя есть вопросы? — голос мужа возвращает меня в реальность и заставляет оторвать взгляд от точеного силуэта Хаюми Конан. Я поворачиваюсь к нему. Он все еще стоит у стола, и дневной свет обтекает его фигуру, как вода. — Пока нет, — отвечаю я. — Думаю, разберусь по ходу дела. Мадара кивает, но не отводит взгляда. В комнате повисает пауза — та самая, неловкая, которая возникает между людьми, которым не о чем говорить, но которые формально должны быть близки. Я немного мнусь, прежде, чем нарушить тишину: — Я хотела спросить насчет поездки. В Осаку. — Да, — он, наконец, перестает смотреть на меня, обходит стол и садится, жестом предлагая мне сделать то же самое. Я остаюсь стоять. — Когда планируешь? — Послезавтра? — не знаю, почему это прозвучало, словно вопрос. Я тихонько прокашливаюсь. — В пятницу. Мадара тем временем, кажется, совсем теряет интерес к нашей беседе. Он подхватывает какую-то папку со стола, быстро заглядывает в нее, затем берется за планшет. — Уложись до понедельника. Со вторника, скорее всего, уже начнется подготовка к церемонии, и твое присутствие будет необходимо. И не забывай про запланированный банкет. — Хорошо. — Ханада-сан отвезет тебя и будет сопровождать все время, — добавляет мой муж, беря в руки стилус и открывая какой-то документ на экране. И прежде, чем я успеваю подавить недовольный вздох и открыть рот, добавляет. — Это, если что, не обсуждается. Я сжимаю зубы, но киваю. Не обсуждается. Конечно. — Я поняла. Я говорю это вслух, потому что он совсем не смотрит на меня — все его внимание переключилось на работу, и от этого странно неприятно колет под ребрами. Он был полностью сфокусирован еще пару минут назад…когда Хаюми Конан была здесь. О, нет, Катрин. Это очень глупая, глупая мысль. Помни, что это женщина сделает тебе одолжение, если будет как можно дольше раздвигать перед ним ноги, если она, конечно, вообще это делает. Ты ведь не хочешь скорейшего повторения вчерашнего утреннего произвола над собой? Но прежде, чем я могу остановить поток своих мыслей, один из наиболее очевидных выводов все же успевает сформироваться в моей голове. Мой новоиспеченный муж был крайне настойчив и заинтригован моей персоной последние дни, но резко остыл после... После того, как уехал под ручку с Конан из офиса и приперся в свежей рубашке на ужин со мной после. Я пячусь на шаг к двери, прикусываю язык. Это движение привлекает Мадару, и он поднимает на меня взгляд, чуть приспустив очки на переносице. — Ты хотела что-то еще? Я едва не икаю, застигнутая врасплох собственными мыслями. Неправильными мыслями и неправильным холодным раздражением, которые они посылают по моему позвоночнику. Собираюсь, ищу причину для подобной задержки и быстро нахожу ее. — Вчера…никаких проблем не было? Мадара замирает на секунду — недостаточно долго, чтобы кто-то посторонний заметил, но я замечаю. Его пальцы перестают двигаться, стилус застывает над экраном. Это моментально отрезвляет меня. — Что конкретно ты имеешь в виду? — в его ровном голосе неожиданно слышатся стальные нотки. Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть непринужденно. — Хочу понять, ждать ли в ближайшее время повышенного внимания от репортеров. Мужчина изучает меня несколько секунд. Я чувствую, как он сканирует мое лицо, пытаясь понять, что мне на самом деле известно. Что я успела разнюхать. Но черта с два я подставлю Ханако-сан и выдам себя с головой. — Статей раньше положенного не будет, — наконец говорит он. — Как мы и обсуждали. Это все. Ни объяснений, ничего, что могло бы успокоить мою зародившуюся вчерашним вечером тревогу. — Ладно, — я ловлю этот намек и киваю, принимая информацию к сведению. — Ну…пойду поговорю с Ханада-саном насчет поездки. Он молчит, и я просто выхожу из кабинета и закрываю за собой дверь, словно делаю так каждый день. Прислонившись спиной к холодному дереву, позволяю себе сделать один вздох, просто, чтобы перевести дыхание и прийти в себя от странных иррациональных мыслей. В коридоре тихо. Влажный воздух просачивается сквозь приоткрытые окна — тяжелый, как перед грозой — и заполняет легкие. Мне приходится напомнить себе, что июнь в Токио — это не июнь в Бордо. Здесь даже дышится иначе: каждый вдох дается с усилием, будто атмосфера становится гуще, плотнее, будто сам город не хочет впускать тебя внутрь. Статей не будет, — сказал он. Но не сказал, что не будет проблем. Я выхожу на улицу. На меня сразу набрасывается духота — невыносимая, влажная, от которой одежда липнет к телу быстрее, чем успеваешь пройти несколько метров. Небо затянуто молочной пеленой, сквозь которую солнце пробивается блеклым, болезненным светом. Где-то вдалеке глухо гремит гром, напоминая, что сезон дождей в самом разгаре. Мне нужно проверить, на месте ли машина Ханада-сана, и я плетусь на парковку, шоркая по брусчатке тапочками, но, обогнув угол дома, замираю. Саске стоит возле моей купешки. Парень медленно обходит машину по кругу. Его пальцы скользят по отполированному боку цвета индиго, оставляя на влажном от духоты металле едва заметные следы. Он наклоняется, заглядывая внутрь через тонированное стекло, и я вижу, как его глаза — обычно такие пустые, отстраненные — вспыхивают живым интересом. Он не знает, что за ним наблюдают, а я не двигаюсь — не хочу спугнуть момент. Мне еще не доводилось видеть его таким: не холодным, не замкнутым, не враждебным. Просто подростком, увидевшим что-то, что по-настоящему его зацепило. Саске проводит рукой по изгибу крыла, затем по капоту — почти невесомо, благоговейно. В его позе нет той напряженной готовности защищаться, которая, кажется, была для него второй кожей. Он просто...рассматривает крутую машину, как и положено мальчикам в его возрасте. Он всего лишь ребенок, — думаю я. — Ребенок, который вырос в этом огромном холодном доме среди ограничений, с дядей, который даже не пытается быть сносным. С друзьями, с которыми у него проблемы. Без родителей...просто сирота. И то немногое, что заставляет его глаза загораться — это красивые машины. Когда я, наконец, допускаю эту мысль в своей голове, отношение к нему Ханако-сан и Ханада-сана вдруг становится мне немного понятнее. Они знали о его проблемах куда больше, как и о его интересах. Это для меня он до сих пор был лишь ходячей грубой задницей. Я позволяю себе улыбнуться — уголками губ, едва заметно. Странно, но что-то теплое, почти сестринское, шевелится в груди, когда в голове невольно протягивается хрупкая параллель. Он напоминает мне Марго. Та едва не распалась на части от восторга и зависти, когда увидела мою последнюю машину. Я делаю небольшой шаг вперед, решаясь-таки выйти к нему, и Саске замирает, заметив движение краем глаза. Его голова резко поворачивается, и маска возвращается на место — мгновенно, как по щелчку. Холодные глаза, поджатые губы, напряженные плечи. Но я уже все видела. — Нравится машина? — спрашиваю, неторопливо подходя ближе. Тапочки скользят по влажной от прошедшего дождя тротуарной плитке. Саске молчит. Его взгляд бегает между мной и автомобилем, как будто он решает, стоит ли признать свой интерес. — Она твоя? — наконец выдавливает он. Голос сухой, будто слова даются с трудом. — Да. Свадебный подарок от твоего дяди. Он снова смотрит на машину. В его глазах мелькает что-то. Не зависть, скорее, сожаление. Или тоска. Это заинтересовывает меня, но я не решаюсь спросить. — Хочешь прокатиться? — вместо этого вдруг предлагаю я, и он резко переводит на меня взгляд. — Ты ведь еще не можешь водить сам, да? — Могу, — бросает он слишком быстро. Потом, будто спохватившись, добавляет. — Я уже прошел полное обучение. — Но прав ведь еще нет, да? — я вскидываю бровь, но тут же осекаюсь и деликатно улыбаюсь краешками губ, чтобы не показаться слишком заносчивой. Не хочу, чтобы он воспринял это как укол. Это просто факт. Парень, замявшись, отрицательно мотает головой. Его челюсть сжимается, и я вижу, как напрягаются желваки.  Ему это неприятно, — понимаю я. — Ему вообще неприятно, когда кто-то напоминает ему о границах. Особенно посторонние, вроде меня. Я киваю, принимая ответ, и решаю не давить. Вместо этого, указываю на пассажирское сиденье. — Тогда просто составишь компанию? Покатаемся по окрестностям. Я все равно хотела освоиться на дорогах получше. Я лукавлю. Мне и самой все еще нельзя самостоятельно садиться за руль, но ему об этом знать необязательно. Я знаю, что он откажется. А если нет...что ж. Мой дух авантюризма все еще не задушен окончательно. Саске колеблется. Я вижу, как в его глазах борятся желание и гордость. Желание — сесть в эту машину, почувствовать, как мотор рычит под капотом, откинуть крышу и насладиться тяжелым влажным ветром, бьющим в лицо на скорости. Гордость — принять что-то от меня, от «жены Мадары», которую он, кажется, презирает по умолчанию. — Не хочу, — наконец, отрезает он, отворачиваясь. Я почти ухмыляюсь. Но он не уходит. Стоит, сжав челюсти, засунув руки в карманы домашних штанов, и смотрит куда-то в сторону. И я просто беру паузу, решая не давить. Просто стою, чувствуя, как влажность оседает на коже, как пот стекает по спине, как воздух становится все тяжелее и тяжелее. — Если передумаешь, — говорю я, не глядя на него, — дай знать. Парень молчит и даже не кивает. Интересно, что мне нужно сделать, чтобы он начал лучше ко мне относиться? Невозможно жить под одной крышей в вечной войне. Для начала, неплохо было бы хоть что-то узнать об этом странном парне. Может, что-то о его интересах? Кроме машин? Я вдруг вспоминаю о фразе, брошенной Ханада-саном с плохо скрываемым сожалением в голосе. Юный Господин очень любил этих собак... — Ты хорошо ладишь с животными? Кажется, моему коту ты понравился. И я слышала, у вас здесь и собаки? Я запоздало понимаю, что последнее было лишним, поэтому не говорю "были", потому что парень вдруг яростно сверкает глазами, прежде чем снова их отвести. Так-так. Мадара сослал твоих собак из-за меня. Вряд ли это потянет на главную причину такой явной враждебности, но это же подросток, верно? Кто их знает. Я осторожно делаю полшага вперед, словно ступая по минному полю. — Мне тоже нравятся животные. В общем-то все животные, поэтому какое-то время назад я стала придерживаться вегетарианства. Надо уже наконец-то погуглить, как будет "вегетарианство" на японском. — А вот твой дядя, кажется, не очень любит кошек, — стараясь звучать непосредственно, продолжаю я. Парень вдруг хмыкает и, наконец, отвечает: — У него их никогда не было. Я ухмыляюсь, на этот раз не сдержавшись. — И я могу понять, почему. Саске, чуть медля (видимо, ожидая, когда я объяснюсь), переводит на меня взгляд, в котором явно читается вопрос. — Кошки практически не поддаются дрессировке. И тут это случается. Уголок его губ и щека дергаются, готовые растянуться в усмешке, но парень сдерживает себя в последнюю секунду. Его это веселит. Промывание косточек Мадаре действительно веселит Учиху Саске. Типичный подросток. Ну просто эталонный. Я прыскаю в ладонь, легко рассмеявшись за нас двоих. Не знаю, что это — смелость, навеянная наконец завязавшимся разговором или глупая попытка привлечь на свою сторону соратника, но я выпаливаю, почти не подумав: — Знаешь, меня не будет пару дней. Я в Осаку. Ты не против присмотреть за Жюльеном? Саске полностью поворачивается, удивленно вскидывает бровь с настоящей, неподдельной растерянностью в глазах. Кажется, он ожидал чего угодно, но не этого. — Я думала взять его с собой, — объясняю, пожимая плечами. — Но не уверена, как он перенесет еще одну поездку так скоро. А здесь он уже немного освоился. Я вру. Я боюсь оставлять его в чужом доме. Боюсь, что случится что-то: выскочит из дома, убежит, потеряется. Но я знаю, что Ханако-сан присмотрит, если что. Я могу попросить ее подстраховать, и она сделает это. И...мне хочется дать Саске шанс. Хотя бы в благодарность за то, что он уже дважды проявил ко мне сочувствие. Но сделать это ненавязчиво? С враждебно настроенным подростком? Задачка со звездочкой. Уверена, если бы я сейчас предложила ему что-то основательное, например, познакомить с друзьями или рассказать о своей жизни, его средний палец оказался бы у меня перед глазами раньше, чем я успела бы моргнуть. Он долго молчит. Капли прошедшего дождя, повисшие на листьях кустарника, срываются вниз с тихим шелестом. Где-то вдалеке снова зарождается гром — ближе, чем в прошлый раз. — Ладно, — наконец говорит Саске. Коротко, сухо, не глядя на меня. — Позабочусь о твоем коте. На душе странно — тепло и тревожно одновременно. Но я уже приняла решение. Потому что мне просто жизненно необходимо, чтобы хоть кто-то в этом доме начал со мной общаться. И если еще вчера кандидатуру Саске на эту роль я не рассматривала, то сегодня — после уже двух дней игнора от Марго и Итачи, после странного пренебрежения Мадары, я, кажется, готова сдаться. Саске решает уйти первым. Быстро, почти бегом, будто боится, что я попрошу о чем-то еще. Или что он сам предложит что-то еще. Это даже забавно, и я, не сдержавшись, все же кидаю ему вслед взрослое: — Кстати, почему ты не на занятиях? Не проходит и секунды, как он, не оборачиваясь, вскидывает руку с вполне красноречиво вытянутым средним пальцем. Я тихо посмеиваюсь, качая головой, и отчего-то уверенная, что именно сейчас на его лице блуждает совершенно по-бунтарски веселая усмешка.