Всё дозволено

Когда она увидела цветок, что-то странное зашевелилось в жабьем сердце. Ей очень понравилась роза, она чувствовала желание быть поближе к такому душистому и прекрасному созданию. И чтобы выразить свои нежные чувства, она не придумала ничего лучше таких слов:

— Я тебя слопаю! — прохрипела она.

«Мужчины… самые омерзительные создания на свете… как трупные черви… ползают по тебе и пожирают, пожирают… медленно так… со смаком… до костей…». Амабелль повезло. Её брак оказался счастливым. Вдова лорда Норфолка нисколько не кривила душой, говоря, что покойный её муж был достойнейшим из мужчин. С его изъеденным язвами, с трудом передвигающимся телом и мухи не обидишь, а постоянные боли делали его самым любящим и самым почтительным из супругов. А вот Роксане никогда так не везло с мужчинами. Мужчины предали Роксану, тыкали пальцами в раны, оставленные палачом у неё на теле, ломали ей кости и вздёргивали на дыбе, опускали её привязанной в ледяную воду, прокалывали у неё родинки, чтобы посмотреть, станут ли они кровоточить, глумились и измывались над ней, а когда им надоела эта забава, привязали к позорному столбу и подожгли её. Несколько месяцев Роксана слышала только то, что она «прислужница сатаны», «гадкая», «нечестивая», «злая напасть», «богохульница», «грязь, от которой следует очистить землю» и ещё не меньше дюжины эпитетов из мира Гиппократа — хотя, наверное, даже он не знал столько болезней, сколькими успели обозвать её. У Роксаны были причины не любить мужчин. А Амабелль только и слышала, какая она примерная супруга, благоверная, какая она ласковая, заботливая… Пока Роксане, захлёбываясь, кричали в лицо «Ведьма!», покойный супруг звал Амабелль «Мой ангел». Отвергнутая всеми ведьма и благочестивая вдовушка, которой так легко посочувствовать — что может быть у них общего? Только вот никто не знает, что Роксана Монтгомери и есть Амабелль Норфолк. Почти никто. Знает воплотившая тьму Моргана, которой ведьма обязана спасением, знает её говорящий подарочек (сам Хобелло, впрочем, полагает, что всё было как раз наоборот, и это ему подарили Амабелль, чтобы его лапки не пачкались по грязи, а лежали в тёплом и укромном декольте. И даже там жаб не был до конца доволен — под тканью бывало душновато и плохо видно, что творится на дороге), и вот, как выяснилось недавно, знают ещё двое. Джон Ди — медиум, алхимик и, видимо, не самый безграмотный человек на свете, и вот тот субъект в чёрном плаще, который с полчаса часа назад возвышался над ней со всей строгостью его положения в свете и вельможного высокомерия. Да, в её обитель влетела птица по-настоящему высокого полёта. Граф Лестер собственной персоной. Роберт Дадли. Его Сиятельство, удостоенные чести занимать неприлично большое место в нежном женском сердце Её Величества. По этой последней причине все прихоти Его Сиятельства означают ровно то же, что именной указ королевы, скреплённый государственной печатью и подписанный собственной рукой Её Величества, а огорчившие Его Сиятельство дорого бы дали за то, чтобы не послужить его огорчению. Обострённое до предела ведьминское чутьё подсказывало Амабелль, что огорчался и терзался Роберт Дадли чаще, чем можно было ожидать от мужчины, так хорошо овладевшего искусством покорения королев. Непринуждённость, почти не выдававшая мнительности, ипохондрия за маской уверенности, безделица слепой судьбы, пригретая улыбкой счастья — вот портрет графа Роберта, который она видела. Всё это — приправленное такой порцией спеси, что даже воздух в её покоях накалился, как от дыхания преисподней. Награжу. Уничтожу. Сожгу. Облагодетельствую. Вознесу. Низвергну — Роберт Дадли бросался такими громкими словами, точно на его стороне была не сомнительная благосклонность королевы, а по меньшей мере всё могущество Вельзевула и вся премудрость Соломона. Следовало бы его наказать. Приложить об стену. Поднять в воздух и не отпускать. Шепнуть верёвке на стене, чтобы стянула ему руки и заговорить его трость, чтоб по бокам прошлась. Легонько так, в воспитательных целях. Лишним не будет. Тем более, что граф Лестер был мужчиной. Пусть не одним из тех, но не более милосердным, чем те, что били и проклинали Роксану Монтгомери. А ко всему прочему Роберт Дадли ещё и… нет, не красив. Красива юность. Красивы выразительные глаза, обрамлённые изгибом чёрных бровей, красивы утончённые черты лица. Граф Лестер — он не красив, он… знает себе цену. Смутное ощущение, которое испытывала Амабелль, глядя на любимца королевы и пытаясь подобрать для него слово, способное вместить его сущность, не давало покоя. Как заклинание. Она ненавидела, когда заклинание словно выскользало у неё из рук хвостом прыткой ящерицы. Не подберёшь нужный рецепт, не дашь названия — не получишь и власти. А власть над графом отчего-то понадобилась до жжения пальцев, до зубовного скрежета. Каким единственным, самым выразительным словом описал бы его поэт, если б граф Лестер угодил на кончик пера кому-нибудь из их братии? Не степенным — графу не была чужда резкость и порой даже порывистость. Не величественным — в нём не было этой грандиозности, без которой величие так же невозможно, как невозможно кустарнику назвать себя деревом. Не импозантным — не было у него и той ловкости и небрежной обходительности, которая отличает баловней судьбы, особенно молодых. Не надменным — граф, хотя бывал временами и брезглив, не выглядел человеком, поглядывающим на мир с ледяным прищуром. Не напыщенным — о нет, этого глупого самодовольства не было во всей его фигуре. Не солидным — по мнению Ро, называться так имел право только человек, способный в одиночку занять своей особой не меньше трёх стульев. Даже при помощи костюма. Не внушительным — в конце концов, без трости передвигался граф совсем не внушительно. Не вальяжным — для этого не надо торопиться жить, а Роберт Дадли ох, как торопился. И зеркало подсказывало, что старается он недостаточно. Не статным, не сановитым, не обстоятельным, не осанистым даже — граф Лестер был просто… человеком, который знает, что может позволить себе роскошь не соблюдать деликатности. И для этого ему не нужно ничего выказывать из себя. Амабелль приблизилась к двери, захлопнувшейся за вышедшим мужчиной. Всегда ледяные (не хуже лапок её квакающего компаньона) ладони скользнули по деревянной поверхности к косяку, нащупывая застрявший в нём остриём вперёд гвоздь — совсем неощутимо, чтобы не наколоться. Только стигматами ей обзавестись ещё не хватало. Хотя бы ради леди Джоан — бедняжка с ума сойдёт, не понимая, преклоняться ей перед благочестивой вдовушкой или тащить её на дыбу. Ро улыбнулась, обводя ладонью гвоздь. Ну так и есть, не просто же так надменный граф Лестер дёрнулся у двери — и не от её колдовского взора, а от вполне прозаического гвоздя в расщелине замка. На конце остался тёмный обрывочек ткани — просто маленькая женская прихоть, ничего больше — ай-ай-ай, запугивать беззащитную вдову, нехорошо-то как, Ваше Сиятельство! — а не грозили б вы так рьяно, глядишь, и прорехи б у вас на плаще не осталось. Одна только слава, что при дворе подвизаетесь, а женщину будто простолюдин необразованный обижаете. Видно, мало Вашему Сиятельству королевской немилости, понадобилось вам и ведьме дорожку перейти. Что хотелось ей с ним сделать, нет, что бы она сделала, не тяготей над ней проклятье, не будь она прислужницей Морганы, не будь над ней ничьей власти? Причинила бы боль? Заставила бы умолять? Заморозила бы в ледяной столб? Прокляла? Обратила бы в… да хоть во что-нибудь! Растерзала бы за дерзость — много ли осталось до полнолуния и пробуждения в ней чудовища? Что, что, что?.. Какое чувство вспыхивает в ней от его речей, заставляет между пальцев складки юбок тереть? Должно быть, граф принял её жест за волнение — весь разговор она теребила ни в чём не повинную ткань. Пальцы нестерпимо покалывало не то от рвущейся сквозь них магии, не то от нервозного желания коснуться. Коснуться… его. Да, прямо руками. Чтобы эта надоевшая чёрная тряпка мешком опала на пол, не скрывая, что её удостоил визитом не простой дворянин, а приближённый короны. Амабелль не сомневалась, что на улице дублет с золотым шитьём привлёк бы к фигуре графа куда большее внимание, не будь на нём этой проклятой тряпки, но видеть этот дублет она желала лишь для того, чтоб отправить туда же, куда и плащ. Вся эта мишура слишком придаёт ему смелости. Он думает, что закован в латы, против которых её колдовство — не более чем рогатка забавляющегося ребёнка. Он думает, что крестьянин в рубахе из грубого холста бессилен перед гневом ведьмы, но тронуть вельможу, разодетого в парчу и бархат, она не осмелится! Он думает, что она не осмелится даже поднять руку, чтоб потянуть за разрезной рукав, от усердия оборвав на нём одну из пуговиц, что покатится с бронзовым звоном по полу, не посмеет притронуться к накрахмаленному воротнику — уже не белоснежному! — за годы службы пот так пропитал его, что уже и не выведешь (вот тебе, граф, королевские щедроты, вот тебе любовь Елизаветы!) — притронуться, чтоб отстегнуть и сбросить в ту же кучу. Много ли в ней наберётся, пока не окажется сброшенной туда же и твоя спесь? Много ли ведьме нужды, над пэром или над йоменом читать ей заклинание? Не стечь ли её пальцам по незащищённому, лишённому покровов телу (не тревожься — она ласково, даже кончиками ногтей по тебе не пройдётся — как-то ты, граф, в королевской опочивальне объяснять будешь, отчего у тебя грудь расцарапана?..), чтоб тебе хоть на мгновение ощутить, что чувствует женщина, когда её плоть становится холстом для живописца с клещами и плетью, а крошечное пятнышко на её коже — самым неоспоримым свидетельством связи с дьяволом? Осторожнее обещаниями бросайтесь, Ваше Сиятельство, «уничтожу!» ведь ваше куда как подольше её «frigus separare!» в жизнь воплощается. Приморозит вас к полу, шага не ступите. Приморозит, камин растопит, чтоб вам больше терзаться, гладить начнёт, ледяными ладонями прикладываться, а там и наклонится, и губами к ребру прильнёт, и жалом своим лизнёт, прихватит, да зубками оттянет, пока метка ведьминого рта не заалеет — и не оттолкнуть её, и за дверь не метнуться, и с места по колена льдом окованному не сойти, а ей и в радость пленника негой во взоре обморачивать, кольцом его рук обхватывать, обвивать его-обласкивать, как липку по зиме его обгладывать, поцелуи королевы с губ обкрадывать, жаждою нечестивой обволакивать, мягкой ласкою, манящей обдаривать, обжимать, обтекать да обтискивать, графскую спесь его облизывать, сетями колдовскими обвёртывать, да самой вкруг него обворачиваться, мечтами недозволенными облачаться, платье скидывать, обнажаться, взором падким его обмазываться, да дружка-то королевы милого обкручивая, власть всю женскую на него, колдовскую обрушивать, голову ему седую обдуривать, страсть вельможную облюбовывать, да во всю его сласть обцеловывать… Погладив обрывок графского плаща двумя пальцами, будто воронёнка по перьям, ведьма и впрямь задумалась. Что ей толку Ваше Сиятельство истязать? Роксане без вашей крови тошнее не станет, а Амабелль — существо нежное, не для её преизящнейших ручек такое занятие — над мужчиной измываться. И не наказать нельзя — очень уж вы непочтительно беседы с дамами ведёте. А ведь Норфолки с самой королевой по женской линии в родстве — как же такое упущение извинить? Это бы на саму династию тень бросило, а вы, граф, сами больше всех о славе короны радеете. А что до Роксаны Монтгомери… не будь тут у вдовы лорда Норфолка никаких развлечений, да не будь Ваше Сиятельство таким видным кавалером, что и самой королеве обласкать не зазорно — ох, и сказать страшно! — до самой бы смерти тогда Роксану Монтгомери вспоминали и за свои бы дерзкие речи каялись. «Моя жизнь и воля отданы тьме, а вы желаете поставить себе на службу её силы, откупившись от князя мира сего кошелем серебра? Самонадеянный вы человек, Ваше Сиятельство! Хорошо, что моему Мастеру до вас дела нет, а важность с вас посбивать я как-нибудь и сама управлюсь». Руки ведьмы дрогнули, высекая искру — неродной, недобрый, непослушный её воле огонь — не помощник ей, как всем ведьмам, а мучитель, из одной только нужды терпимый. Обещая ей ласку языков костра, граф Лестер знал, чем уколоть. Пускай же он тебя самого раньше обожжёт, да так, чтоб в десять раз больше прежнего тебе терзаться. Заплясал огонёк свечи — один в зеркале, другой под ладонью ведьмы. Заплескалось по дну чаши молоко, сверкнула в полумраке иголка, брызнула в самую середину чаши капля крови. Прочь жемчужный ободок, падай чёрным дождём вся копна ниже пояса. Замелькали, ослабляя шнуровку корсажа, морозно-бледные пальцы. Отразился на покрывшемся инеем стекле силуэт нагого тела. Всем вам, дочерям Евы, без запретного плода и райские кущи не в радость. Как бокалы, до краёв налились в тусклом свете груди — вспененные хмелем волны. Вспыхнули неоттаявшей лазурью зрачки, и в тот же миг зазмеилось на протянутом к свече обрывке ткани ненасытное, как месть оскорблённой женщины, пламя. Клочок одежд твоих сжимаю как теперь, Так разум твой моей послушен будет воле, Не вызволить того у ведьмы из когтей, Кто, имя не желая ставить в договоре И кровью подписать своей присягу злу, Рукой чужою жар задумал разгрести, Служанку Мастера вгоняя в кабалу. Сомненья червь его пусть гложет изнутри, Как дверь он отворит и как взойдёт он к той, Кого всем существом своим он почитает, И разум пусть его, пленённый ворожбой, Мечтою о Роксане душу наполняет. Как в пепел огонёк вдруг бархат обратил, Так пламенеть тебе, граф Дадли, рок судил, Не золотом — рассудка сном тебе платить, Вассала верность заблужденье взбередит. И в каждом сне ночном, и в каждой грёзе явью Владычицей тебе я буду полноправной. Порукою в том мне, прислужнице Морганы, Будь пепла чернота и крови будь багрянец. В молочной белизне исчезнут, растворясь, Чтоб чаша по груди у ведьмы разлилась. Признанье пылкое и жажда плоти в ней С безумьем смешаны твоих грядущих дней Как пепел твоего плаща с моею каплей крови. До той поры сердечну другу королевы Из сердца не изгнать казнённой ведьмы скверну Пока не явишься ко мне за ним ты сам, граф Роберт. Как сам тогда ко мне явишься, так теперь же в моём зеркале представишься… … а потом, когда ты придёшь и потребуешь назад своё сердце, которое хитрая-злобная Ро присвоила без спроса, я обменяю его только на то, чего никогда не было у меня самой. Когда ты сам, в своей воле захочешь полюбить меня, не из страха, не из принуждения, вот такую, как я есть сейчас — завистливую, жадную, никому на свете не верящую — а пока же, когда ты весь в моей власти… Роксана стряхнула пепел обрывка плаща в чашу, смешала его прах с молоком, окрашенным каплей её крови, бросила под шёпот заклинания на дно кольцо. Как из чаши ведьмы оно исчезнет, так и на руке того, о ком её мысли теперь, появится, как оковами скуёт, хоть режь его, не снимется, пока хозяйка от той власти сама его избавить не захочет и своей рукой кольца не снимет. А отпускать Роберта Дадли из-под своей власти ведьме не хотелось… Молоко вспенилось и забурлило, принимая звякнувшую ко дну жертву Роксаны — мучаться тебе сегодня бессонницей, граф Лестер. Хочешь ли сердечко леди Норфолк растопить, чтоб оно из ледяного мягким, как воск сделалось? Знаю, что хочешь. Вот когда с него первая капля упадёт и льдинкой тебе в ладонь скатится и в костёр упадёт, который мне каждую ночь снится, тогда и отпущу тебя из-под моей воли. А пока горит на нём Роксана Монтгомери, осуждённая ведьма, оступившаяся дворянка, гореть и тебе вместе с ней, граф Лестер, и каждую ночь тебе желанием мучиться за то, что ту, кого Моргана, воплощение тьмы, спасла, обратно на костёр отправить грозишь. Ох и намучаться же тебе, Ваше Сиятельство! Сам лорд Норфолк так не намучился и не налюбовался на свою ласковую жёнушку. Смирнейший из людей, добрейший из мужей, он не заслуживал иного мучения, кроме того, на что обрекала его изъеденная немощами плоть. А ты, граф Лестер, намучаешься, нагрезишься сегодня, как приминаются шёлковые простыни под голыми ногами его вдовы, на мгновение позволив жадному взору увидеть нахально сверкнувшую родинку на светлом бугорке поясницы, ещё трепещущем отблеском ночных жасминов, как она приседает на постель и стаскивает чулки, зная, что ты смотришь и не можешь отвести взора, как переливает она воду из ковша в лохань, и как скользит у неё промеж колен сорочка, влекомая нетерпеливой рукой, как леди Норфолк, девица Монтгомери, наклоняется за упавшим куском мыла, как проливается на пол расплёсканная вода, и как, придерживая у живота сорочку, она моется, не замечая тебя, и откидывается назад, и, не вставая, тянется за полотенцем, нащупав вместо него расшитую твою рубашку, что ты второпях бросил в изголовье, и окаянная твоя душа дара речи лишится, когда скомканный батист коснётся её влажных, не уступающих ему белизной бёдер, и подотрёт их внутренность, которой не увидеть тебе вовек. Не уснуть тебе сегодня, граф Лестер, хоть и быть хитрой-злобной Ро далеко от тебя, а желание твоё никуда не пройдёт, на одной постели с тобой останется, чтоб тебе вдоволь накушаться тем томлением, чтоб не отвести тебе глаз от гребня в тёмных её, как таинство чужой души, волосах, траурным платом рассыпанным по коленям, и лунного света, что, замирая, льнёт к ним нежнее сорочки, в складки которой ты б всей бородой своей зарылся, если б знал, как она прозрачна и как неслышно вздымается под ней атласный трепет груди, а ты б изнемог, изошёлся, изъёрзался, истянулся к ней, как нищий, как слепец на паперти, что допрашивается ведь до кого-то, а тебе, забалованному, заласканному, ни подаяния, ни милости б не дождаться. Будешь, будешь ещё воздух хватать, будешь крушиться, волосы на себе рвать, изноешься, истомишься, исстенаешься, и усталость, над тобой сжалившись, во всю ночь не сомкнёт тебе веки и отдыха не даст, пока ярость не иссушит тебя, пока слезами не обольёшься, лоб с досады не разобьёшь, потому что нет мучения хуже, чем жаждать и не мочь обладать, вот тогда ты узнаешь, кому смел угрожать и приказывать, граф Лестер! Ничего нет для ведьмы святого. «Всё дозволено, всё дозволено…», шепчут неразомкнутые, неосквернённые страстью губы. Холодные пальцы Ро погрузились в молоко, проверяя, растворилось ли на дне кольцо и пора ли брызнуть себе на грудь, где бьётся однажды застывшее навсегда сердце, но чаша в её ладонях вдруг содрогнулась мелким трепетом и, опрокинувшись, расплескала молоко, забрызгав зеркало. Белые струйки, стекая по гладкой поверхности, извивались, точно змеиные хвосты, и словно переплетались в лёгкое, белеющее в полумраке комнаты «М». Моргана. Огонь свечи дрогнул и потух. Незримо следящий за ней Мастер не позабыл напомнить своему прекрасному чудовищу, что единственное занятие, достойное его в этом городе — служение Мастеру. Всё, что прямо или косвенно приближало Роксану к обретению артефакта, символически одобрялось, то есть никак не проявлялось внешне в появлении Морганы. Борьба с графской спесью путём любовного приворота слишком ощутимо выходила за рамки служения Мастеру. Поэтому свеча неминуемо потухла, приворот оборвался, а спесь Роберта Дадли обречена была остаться неотомщённой. Потому что преданные слуги М сосредоточены на своей миссии и не ищут развлечений в духе «отними у королевы что-нибудь, что она очень любит». И от этого почему-то стало холодно и как-то не по себе, словно её наготу увидел посторонний, которому она совсем не предназначалась. Во время обряда Амабелль никогда не ощущала, что она раздета, это было естественное, не ведающее людской стыдливости, которой внушили, будто в теле, с которым человек приходит в этот мир, есть что-то постыдное, состояние, но прерванный приворот ощущался неприятной оторопью. Пожелать посмела, называется. Не для Мастера, не для дела, а — так, для забавы. Грешок в пресыщенном вельможе побудить пожелала. Не загубить невинного юношу, не отнять его у невесты, которая его любит, не свести с ума пылкого мечтателя, чтоб ему со скалы в море броситься захотелось, а старичка, у которого ни в чём нужды нет, пощипать. Оказывается, нельзя. Много воли берёшь, Роксана Монтгомери! На что он сдался ей? Пресыщенный, обласканный, но не избежавший опалы. Молодость его прошла, страсть поблекла, жар в крови поутих, Фортуна изменила, а влияние… на что было осуждённой ведьме его влияние? Она могла бы усмехнуться — в её желании не было и тени корысти. Ничего ей от него не нужно — смотреть только, как он ладонь к ней протягивает, дотронуться до неё дозволения просит, как заворожённый на неё смотрит, от тревоги сглатывает, желанием томится, а тронуть без дозволения и не пытается — иначе Роксана себе и не представляла — не так уж много лет прошло с тех пор, как её тело трогали лишь для того, чтоб заставить её кричать от боли. А граф… он казался не связанным ничем, кроме своей воли, лишь тем, кто был далёк от двора. Скованный долгом, непримиримее которого нет на свете — долгом преданности своей повелительнице — граф походил на неё саму — свободную и душой и телом принадлежащую Мастеру. И руки от оков у него не болели. В этом она усомниться не могла — очень уж крепко запястье ей сжал — как огнём пробрало. Нет, граф Лестер, в одном ты неправ — что Роксана Монтгомери второй раз на костре сгореть согласится и тебя с собой на него не затащит. Не её ведь вина, что для них обоих свободу обрести — просто-напросто одни кандалы на другие сменить. Только отчего я по тебе томлюсь, не отпускаю? Отчего тебя из мыслей я не прогоняю? Отчего твоей я спеси потакаю, все напрасные упрёки с рук спускаю? Разве от тебя мне, старичка, чего-то надо? Муженька-покойника мне будто не хватало, чтоб твоей я страсти возалкала. Разве сила есть в тебе какая, чтоб тобой плениться пожелала, доводам рассудка не внимая? Отчего же вновь и вновь всё представляю, как тебя у королевы отбираю? И в чём прок мне от твоей любви — не знаю, и себя зачем на гнев Морганы обрекаю, под её змеиным взглядом поникая?.. Уж поверь, сиятельной твоей особе упиваться младостью моей недолго. Хоть и старость в том твоя залогом, что меня ты бéз спросу не тронешь, хоть и кавалерам не под стать придворным, дамой сердца для себя избравши недотрогу, досаждать ей натиском упорным, хоть позволю я тебе в угоду лишь подвязку на чулке увидеть мимоходом, будет жар меж нами эпилогом, не чернилами, а кровью писанным мне роком, оттого что свой удел отвергла одинокий, оттого, что связь моя с тобою смертным обернётся приговором. Всё равно украду, отберу тебя, граф Лестер, у твоей драгоценной королевы. Всё равно ослушаюсь тебя, Моргана, отдам твою ведьму-прислужницу человеку во власть, чтоб моих губ алкал, чтоб мне груди ласкал, чтоб мне бёдра истерзал, чтоб на теле на всём мне следов наставлял. К кому же ещё потянет прислужницу, как не к такому же преклонителю колен, всем обязанного хозяйке, как она сама? И что же слаще может быть для чужой собственности, как не бунт против всех законов на свете, хоть даже за него придётся заплатить и смертью? И тебя, граф Лестер, в тот же омут заодно затащит. Благочестивой вдове молиться бы по ночам — не заклинания б читать. Крови с молоком красавцев бы молодых прельщать — не на вельможу б седого роптать. Верноподанной бы королеву почитать — не её б любовника ей в грех вгонять. Ведьме верность бы хозяйке лишь одной хранить — не Морганино б доверие на осколки раздробить.