Над собой не властен

Но всему же есть граница.

И зачем тебе девица?

Драконья зелень ваших, леди Норфолк, глаз Отравой побежит по жилам у того, Чьё сердце, неба кары не боясь, вдруг дрогнет, Смертную красу узрев под кровом ночи. Унынье — грех, но мысль о вас — не грех ли больше? Не видел заповеди я, гласящей, чтоб Неверный — муж иль любовник — безразлично — За грех свой в райский бы чертог допущен не был. Закона не страшусь — лишь воли Провиденья. Не диво ли, что власть вдруг надо мной имеют чары? Ужель судьбы моей и рок переменить не в силах? Ужели всё, что дерзкий жаждал, в его воле? Ужель забыто небреженье, и королева, вновь любя, Хотя б во снах звала супругом и повелителем меня? Нет, Роберт Дадли, ты и сам знаешь, что это не так. Ничего нет на свете непостояннее королевских щедрот, и оттого ни одному приближённому на свете не сделаться мужем Елизаветы. Даже ему. Немилость и изгнание или возвращение с триумфом и любовью — что бы ни ждало его, он всё примет и не станет роптать. Ведь всё, что делает граф Лестер, он делает для неё одной. Для Елизаветы. Для неё он просит содействия этой… (граф помедлил, не находя нужного слова — он не унизил бы женщину скверным названием, но на ум, как на зло, лезли одни нелицеприятности) … своенравной леди Норфолк, которой место на костре. Как только помощь в её искусстве отпадёт, он забудет о её существовании как о позавчерашнем дожде. И власти над ним у леди Норфолк нет, никакой. Его положение при дворе… оно не настолько прочно, чтобы выдержать этот изумрудный взгляд, и эту бесстыжую улыбку, и это лукавое пожимание плечами, и этот насмешливый шелест накрахмаленных юбок… Довольно!.. Довольно того, что он вообще опускается до разговора с этим колдовским испытанием его преданности. Если Джон Ди требует её участия, пусть. Он вытерпит, как подобает приближённому короны терпеть любые тяготы. Всё ради трона. Всё ради Елизаветы. Даже общество ведьмы, которой достаточно желания погубить мужчину, чтобы его воплотить. И может быть, имя следующей жертвы уже наметилось в её уме. Кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своём. По крайности ему хватало духа признать хотя бы это — из графа Роберта не вышло ни хорошего мужа, что ещё можно было извинить, ни хорошего верноподданного — а вот этого уже ему не простят. То был грех, но если бы влечение к ведьме было самым большим грехом на его совести, он мог бы счесть себя вполне благочестивым человеком. Есть ли в свете колдовство сильнее того, что таится в складках белого, накрахмаленного рукава, когда из-под него проглянет и сверкнёт на траурном атласе рука с тонким запястьем? Или рассыпанной по груди жемчужной нити, очертившей своей белизной границу, которую не переступит дерзкий, не поплатившись за то рассудком? Или цветка эдельвейса, мерцающего во мгле её волос? Или… Граф поймал себя на мысли, что его память уже в третий раз ворошит гардероб леди Норфолк. После приёма во дворце, между прочим, когда глазам впору было взмолиться от обилия драгоценностей, к числу которых следовало бы отнести не только алмазы и сапфиры, но и сияние красоты их хозяек. Совершенно случайно. Третий раз подряд. Хорошо, что леди Норфолк ведьма — этим всё на свете можно оправдать, а то б и впрямь пришлось счесть себя сластолюбцем и грешником. Не без умыслу, конечно, нарочно всё над ним подшучивает, в голову влезть норовит. Приворожить его вздумала, не иначе. Ну раз твоя воля, так привораживай. Что ж ещё бедной ведьме делать? — или на красоту свою надеешься? Забудь — чего он при королевском дворе не видал? Как ни хороша Роксана Монтгомери, а всё ж и получше встречал. Ты ещё чёрта какого себе в помощь призови и зелье какое-нибудь дьявольское отвари, чтоб я взор на тебя бросил. А нет — так не гневайся, много чести, чтоб на тебя граф Лестер засматривался. И зелье, смотри, чтоб пакостью какой не воняло, в постель ещё с тобой ложиться после этого варева. Как вы это там, дочери сатаны, делаете? Знак разве какой на полу начертить, кровью на него брызнуть — да смотри, себя-то не вздумай резать, живности какой, что ли, найти нельзя? — в круг огня сесть, ах да, рубашку ещё скинуть… ух, бесстыжая, и как твой покойник это всё терпел? Ловок, ловок — ноги еле переставлял, а этакую за себя взял. Не иначе, от пущей радости помер. Это сколько же уже… год, что ли, или два назад… нет, двух быть не должно, а то б не в трауре уже ходила… знаю я тебя! ждёшь-не дождёшься, чтоб все состояние Норфолков на золотое шитьё спустить и какого-нибудь несчастного покоя и сна лишить. Что же, лишай, раз хочется, осуждать не буду. Только лишать некого, вот несчастье-то твоё! Не йомена же какого чаровать — на него и зелье-то жаль тратить, а из благородных тут по кружке не с кем пропустить, не то, что ложе разделить. В молодом тебе надобности никакой, ты его на ужин слопаешь и не почуешь даже, стало быть, остаётся ждать человека, равного тебе положением, в летах, чтоб хоть как-то с дурью твоей совладать мог, и, по всей вероятности, вдовца. Может, конечно, статься, что он окажется скованным какими-нибудь ещё узами — не брачными, но не менее крепкими… Рука неосознанно поправила усыпанный алмазами миниатюрный портрет на груди. Елизавета бы нахмурилась, узнав, что он касался её лица без должного трепета, пусть даже и нарисованного. Но она не узнает. — Но для ведьмы не слишком ведь непреодолимое препятствие? — тем более, ни о какой верности речь здесь не идёт, всё же приворот приворотом, но у мужчин могут быть свои обязательства, и не дело женщины в них вмешиваться. Тем более ведьмы, которая летает на метле нагишом, сношается в полнолуние с дьяволом и вот это вот всё. Хотя вряд ли дьявол как-то особенно церемонится со своими слугами, так что это так, вынужденная мера, живой мужчина в любом случае будет аккуратнее. Тем более мужчина — разумеется, совершенно умозрительный, не имеющий никакого сходства с кем-то из хорошо известных нам личностей — получивший достаточное воспитание, чтобы быть нежным и достаточный опыт, чтобы не дать ей заскучать. Он не позволил бы себе грубости — когда мужчине дозволено многое, ему чаще свойственна снисходительность. Даже по отношению к ведьме. Да что в тебе есть, Роксана Монтгомери, кроме твоей магии? Откуда-то изнутри с издевкой отозвалось раньше, чем он успел подумать, что могла бы возразить ему она: а в тебе-то, граф Роберт, что есть, кроме любви твоей королевы? Он предпочёл отмахнуться — мало ли какая дрянь в голову лезет.