Изъявляю свою готовность…

Живет моя отрада в высоком терему;

В высокий этот терем нет ходу никому;

Но я нежданным гостем — настанет только ночь —

К желанной во светлицу пожаловать не прочь!..

— Всё равно загублю, — чепчик, под который благочестивая вдова лорда Норфолка обыкновенно убирала слишком чёрные, слишком манящие к греховным помыслам кудри, с остервенением пролетел через стул, приземлившись на дожидавшегося хозяйку верного жаба. — Ох… прости, я не хотела попасть по тебе, — когда она брала в ладони Хобелло после таких вспышек, они у неё слегка подрагивали. Должно быть, рассуждала Амабелль, в ней говорил страх задеть единственное живое существо, которое говорило с ней искренне. Хобелло, впрочем, пользовался этой слабостью — с большим удовольствием. — Не вздумай с-ква-зать, что стащила это из сундука Джоан, — почему-то в коконе белоснежных оборочек ему не понравилось, а жаль. Если пришить завязки, из чепчика могла бы получиться прекрасная жабья колыбель. — Как ты мог так обо мне подумать, — что может быть нежнее рук хитрой-злобной Ро, когда они так гладят каждый бугорок на твоей шкурке? Так приятно, что хочется квааакну… — Она сама мне подарила. Сказала, так волосы меньше мешать будут, когда полы моешь. Знаете, почему Мастер называет Ро самой плохой ведьмой? ВОТ ИМЕННО ПОЭТОМУ! Его! В чепчик этой ханжи! Ещё и улыбается! Это заговор! Где тут зал Суда королевской скамьи? Куда подавать прошение? Тут неприкосновенность порядочных жаб попирают самым ква-ква-варным образом! Правосудия! Справедливости! — Что ты так расквакался? Всё-всё, я его убрала. Убрала, видишь? Ну перестань надуваться. Дай я тебя поцелую, чтоб ты не обижался. — С графом своим целуйся, — Хобелло твёрдо был намерен не менять гнев на милость ещё очень и очень долго. — Вы с ним друг друга стоите. «Загублю, загублю…» — обиженно передразнил он. — Тебе артефакт велено искать, а ты что опять придумала? — Его и загублю, — настроение ведьмы, чуть оживившееся было от шутливой перебранки с компаньоном, снова улетучилось, стоило только Хобелло вспомнить о сиятельном госте. Видавшая виды кровать скрипнула под её весом. — И себя тоже. Голос усталый, безучастный. Как будто всё давно уже решила. А перо? А запечатанная сила М? А твоё прошлое, в конце-то концов? — Как будто у меня есть будущее, — смеётся беззвучным, невесёлым смехом. — Будущее могущественной колдуньи, которая воздаст сполна всем обидчикам, как обещала Моргана, и сядет по правую руку от неё. Хорошо с полумёртвой уговор заключать было — ни о чём не спросит, требовать ничего не станет — и в твоей власти навсегда. Прóклятая, изломанная, без корней, без почвы под ногами… И ведь правда не было выбора. Никогда. После казни, когда в последнее мгновение смерть отступила, отведённая рукой Морганы — принадлежать ей, своему Мастеру, быть ведьмой-слугой или… нет, никакого «или» для неё не стояло — Роксана хотела жить, хотела надеяться, что когда-нибудь узнает ответ на простой вопрос «За что?». За что её били, за что протыкали ей кожу иголками, за что сожгли? Она же никого не убивала. Она же не выбирала свой дар, непрошеный, нежеланный, такой… ненужный этому миру. Она думала, что сумеет растаять, раствориться в этом мире, остаться такой, как все — растерянной, сумасбродной, но такой до доверчивости, до отчаяния чистой, любящей свою семью и… так горько, так садняще преданной. Без возможности отказаться, без возможности спастись. И никогда не было выбора — не искупать вину. Вся её жизнь была сплошным искуплением. Кто-то может получать и требовать, не терзаясь муками совести, а она, Роксана Монтгомери, должна всегда принадлежать кому-то и всегда наказываться и испрашивать прощения за своё существование. Она не притворялась, говоря, что не встречала мужчины лучше горбатого, истерзанного болезнью лорда Норфолка — он не требовал ничего, кроме заботы о его немощах. А искупать вину перед ним, по его мнению, следовало разве что Господу богу. Сейчас, наверное, он уже вытребовал себе уютное местечко в райском саду за свою мученическую жизнь, принятую, к тому же, со смирением истинного христианина. Её он считал ангелом. Она смеялась сама над собой и всё равно ухаживала за ним как за больным ребёнком, впервые в жизни ощутив сладостное, непривычное для замужней женщины чувство ничейности. Рядом с его постелью всегда появлялось это странное убеждение — она никому не принадлежит и вольна делать всё, что угодно. Поэтому часами могла обрабатывать его язвы и омывать намученное тело, находя в этом для себя какую-то приятность. Странную приятность в том, чтоб ощутить собственной рукой боль, которую испытывает мужчина, и не усилить, а облегчить её. Краткая передышка в бесконечной череде служения. Служения всем. Моргане, потому что та вырвала её из объятий небытия и напитала колдовской силой. Каким-то непонятным людям, потому что в Джоан умер великий полководец, и ей нужно хоть кем-то командовать. Своему предназначению, потому что иначе все её жертвы будут напрасными. Наконец, короне, потому что логика графа Лестера очень проста — если ведьма ещё не на костре, значит, от неё должна быть какая-то польза, она должна оправдывать своё существование, иначе Англия может не потянуть содержание такой роскоши, как целая живая ведьма. Впрочем, лично для Амабелль Норфолк слова «английская корона» и «граф Лестер» могут использоваться как взаимозаменяемые. Корона была где-то там, в Уайтхолльском дворце, где-то далеко, а требовала службы настойчивее всех. Требовала отрывистым, повелительным голосом графа Лестера. И с ним не хотелось спорить. Пусть всё будет так, как ему хочется. И даже больше. Пусть Моргана видит, как её прекрасное чудовище перерывает Стратфорд не ради артефакта для неё, а по поручению смертного. Она уже убедилась, что этот смертный чем-то приманил её ведьму, раз та приворожить его думала — и это ей не понравилось. Ох, как не понравилось. Что же она сделает, если Амабелль не томиться его заставит, а сама упадёт ему в руки? А если поцелует? А отдастся ему? Мужчине. Не безобидному, нуждающемуся в ней, как покойный лорд Норфолк, а хозяину положения — властному, уверенному… лучшему, что можно забрать себе при дворе. Прямо на том же месте, где стояла на коленях перед своей повелительницей. Брать нужно всегда только лучшее, иначе это уже не трофей, а милостыня. А когда она заберёт его себе — неважно, кто первым из их хозяек заметит, что любезная их сердцу драгоценность побывала в чужих руках. Что сделает Моргана с подопечной, позволившей смертному разложить её на столе, как колоду карт? А что подумает королева о своём сердечном друге, когда узнает, как он разводил ноги набожной вдовы, посвятившей себя служению сирым и убогим? А если она окажется ещё и осуждённой ведьмой? Одной лишь мысли хватило, чтоб сладко потянуться, воображая себя сдавленной в его объятиях и шепчущей ему в губы что-то, что не подобает знать набожным вдовам. Не выходило как-то о нём думать как о тех, кто тащил её на костёр, хотя о костре Роберт Дадли напоминал чаще, чем о своих рыцарских манерах. «Всё равно завлеку, запятнаю, загублю…» — Сколько у нас с тобой времени, прелесть моя? — вот вы знаете, до чего может додуматься Ро, когда такое спрашивает? Нет? Вот и Хобелло не знал, поэтому на всякий случай поддержал хозяйку вопросительным кваком. — Кажется, отсюда до Лондона где-то миль сто? Тут уже не сдержалась бы не только говорящая, но даже и самая обыкновенная жаба. — Ты с ума сошла? Трястись туда неделю по всем ухабам, вязнуть в грязи — и всё ради того, чтоб потом Джоан задала тебе взбучку за побег? Ро, если думаешь, что она не захочет бежать за тобой до Лондона, ты очень, очень-очень сильно её недо-ква-цениваешь. — Пожалуй, всё-таки избавим эту милейшую леди от внезапного путешествия, — погладив кругленький жабий нос, Роксана замерла, прислушавшись к тонкому звенящему звуку в комнате. Да, это был комар. Теперь уже в прошедшем времени, потому что в воздухе мелькнул длинный розовый язык, и мордочка её компаньона расцвела выражением истинного блаженства. Уже не дуешься, раз решил поцеловать хозяйку в щёку? Ну и перекусить заодно, чего уж там. — Очень любезно с твоей стороны, спасибо. Нет, мы с тобой и с Джоан останемся здесь, а из Лондона у нас отправится кое-кто другой… Раз уж М так не нравятся заклинания, вызывающие любовь, на этот раз обойдёмся без насилия над смертными. Даже навеем им что-то приятное. Например, глубокий, исцеляющий сон, воплощающий их самые потаённые желания… на таком расстоянии это будет трудно, но вполне возможно, если сосредоточиться всего на одном смертном и его желаниях… И во сне прибежишь чресла обжимать, Верности покойному вдовушку лишать, А как встанешь, возрастёт жажда во стократ — Впасть в опалу готов будешь за один лишь взгляд.

***

Графа Лестера мучила бессонница. Опять. В последнее время эта гостья странно зачастила. Мысль о нездоровой подозрительности, готовой, помимо Уильяма Сесила, записать в заговор против себя ещё половину парламента и достопочтенного тайного совета Её Величества, он отвергал, списывая всё на нездоровье. В Стратфорде ещё спасали отвары, приготовленные заботливой дочуркой мельника, Реджиной, но здесь, в Лондоне, оставалось только терпеть и не подавать вида. И уж тем более — не грешить на свою нечистую совесть, твердившую, что единственная причина его бессонницы кроется в проделках некой ведьмы. А точнее, слишком пристальном к ним интересе с его стороны. Проклятье. Да рассветёт там за окном когда-нибудь? По ощущениям, так эта бесконечная ночь длилась уже дня два или три, что, конечно, было совершенно невозможно. Меньше бокалов за ужином надо было опрокидывать, вот и мерещиться ничего не будет. Если б не королевская немилость! И к кому же? К другу, дороже которого сердцу Елизаветы (что давно уже не было тайной ни для него, ни для проницательных придворных) не было никого на свете. Граф Роберт не любил этого отвратительного слова «фаворит» — в нём было что-то унизительное не только для его достоинства, но и для доверия Её Величества. Фаворит — это подвязка для чулок. Перчатка. Пуховка в пудренице. Это даже не украшение. Деталь туалета Её Величества, которую можно износить и выбросить. Будь он одним из них, отправился бы в отставку с первым седым волосом, мелькнувшим в его бороде. Много ли найдётся фаворитов, способных похвастать тем, что делили со своими королевами один Тауэр на двоих? А сколько тех, кто готов был пожертвовать ради них собой, позволив сватать себя за свою же самую непримиримую соперницу? А тех, кто… Но за долгие годы связи с Елизаветой воспоминаний у графа накопилось немало, а между тем ни одно из них, ни даже его глубокая преданность (видит бог, если он и желал когда-то сделаться королём, то лишь для того, чтоб сочетаться со своей королевой законным браком, не давая злым языкам распускать сплетни) не уберегли его от опалы. Он должен выслуживать задетое доверие королевы обратно, должен чувствовать себя виноватым и оправдываться! Даже если прекрасно знает, что в глубине души и сейчас никто не сможет претендовать на его место в сердце Её Величества, сколько бы любезников вокруг неё ни кружилось. Это порядком раздражало. И выбивало из колеи. Раньше Роберт не замечал за собой особой привычки отодвигать бокал когда голова уже начинала трещать, да и раздражался куда реже. Сейчас же ему казалось, что по землям Англии прокатилось какое-то поветрие, поражающее людей различной степенью тупоумия. В ряде случаев речь шла о настоящей эпидемии, поразившей города едва ли не целиком. В первую очередь на ум, конечно, приходил Стратфорд-на-Эйвоне. Даже не стесняясь его присутствием, нечистую силу там обсуждали прямо на улице (и даже где-то находили очевидцев), а про близлежащий лес рассказывали такое, что образованному человеку следовало бы заткнуть уши. Могло бы быть смешно, если б не вырезанные сердца, которые там находили, принадлежавшие вполне реальным людям. Он подумывал наведаться в это пристанище всевозможных предрассудков спустя несколько дней, но — если сон всё равно не идёт, может, на свежем воздухе он немного развеется? Отдохнуть всегда успеет в дороге или на постоялом дворе. К тому же — за время своих визитов Роберт Дадли успел запомнить, когда и в каком месте придётся остановиться — сменить лошадей и дать передышку себе самому — и мог с достаточной точностью предсказать, сколько времени потребуется ему на дорогу и в котором часу примерно он прибудет в Стратфорд. Если удача не изменит ему, дня через два он уже сможет пройтись по его улочкам. И у Роберта Дадли была мысль, где именно через эти два дня он заночует с наибольшим для себя комфортом и даже, если можно так выразиться, с приятностью в её высшем проявлении…

***

Силы оставляли Роксану. Её мучила какая-то жажда, не находящая себе места. Хотелось впиться кому-нибудь под кожу ногтями, разорвать в кровь, вцепиться зубами во что-нибудь и трепать, трепать… Она пыталась успокоить себя лекарственной настойкой, пила зелье, укрепляющее силы, часами бесцельно валялась по постели, запустив руки в волосы и беззвучно выла в подушку. Если бы не бесконечная ночь, она бы не выдержала — сама мысль, что наутро придётся вставать, послушно приниматься за работу под взглядом Джоан (увидит, что ленится или выглядит невыспавшейся, замучает допросами), быть кроткой и благочестивой леди Норфолк, которой в радость заботиться о поражённых душевным недугом, заставляла её из последних сил оттягивать наступление нового дня. Моргана когда-то рассказывала ей, что опытный маг может продлить время ночи — недаром она с давних пор для колдунов и ведьм милее сияния дня — но для этого понадобятся силы. Много сил. И сейчас, стараясь любой ценой растянуть ночные часы до целых дней, не позволить утру вступить в свои права, чтоб только дать ей время переболеть, перетерпеть своё ужасное состояние, Роксана терзалась ещё больше. Всё тело у неё ныло, умоляло об отдыхе, словно она не позволила ему праздно лежать в постели, а надрывала его где-нибудь в каменоломне, и болезненно зудело, словно тысяча инквизиторов собралась вокруг неё, чтобы вонзать ей под кожу свои орудия и бесстрастно наблюдать, как она вытерпит эту новую пытку. И только тишина лечебницы, погружённой в сон, целительный для всех, кроме неё, была способна, хотя б и ненамного, успокоить её, словно чья-то невидимая рука, погладившая по волосам. И тем разительнее с окружающим покоем был не её стон, а перекрывший его звук, похожий на скрип резко распахнувшихся ставень. Обернувшись на мирно спящего компаньона, Амабелль скорее сползла, чем слезла с кровати, с тревогой всмотрелась в мрак ночи. Ей показалось, что она видит силуэт лошади (тогда, скорее всего, она приняла за скрип окна её резкий всхрап) и тень, накрывшую её, и чем больше она непонимающе вглядывалась, тем больше тень напоминала ей кого-то. Особенно когда отставила в сторону руку с зажатым в ней чем-то блестящим. «Нож?..» — первой её мыслью было вспомнить об убийствах. Но нет, нож так не держат. Это… Это что… трость?.. «Трость с серебряным набалдашником?» Тот набалдашник на манер когтя какой-то птицы Роксана запомнила хорошо. Льющийся на него свет полной луны отражался так ярко, что его изгиб казался светящимся на фоне плотной темной накидки. И прильнувшая к стеклу ведьма почему-то догадывалась, хотя и не понимая, почему так уверена в том, что если порывом ветра отбросит капюшон, она увидит знакомую проседь, так же ярко освещённую восходящей луной. Полной, бесстрастной луной, похожей на оловянную монету. Тысяча невидимых инквизиторов потянулись ладонями к её телу. Опустили руки на голову, руки, плечи, забрались под сорочку, и разом вонзили ногти в незащищённую плоть, вырывая жилы. Тишину комнату разорвало вскриком терзаемой женщины. — Что ты наделала, Ро? — Хобелло, милый Хобелло. Едва очнувшись от навеянного хозяйкой сна, прыгнул к ней на подоконник, изо всех своих жабьих сил стараясь защитить её от непоправимых последствий. — Как ты могла забыть про полнолуние? — Забудешь тут… — она бессильно прислонилась к стеклу, с содроганием рассматривая свои руки — пока ещё человеческие, ещё не огрубевшие и поросшие шерстью лапы чудовища, но ноющие и зудящие в преддверии кошмарной метаморфозы. — Никогда мне не было так плохо перед полнолунием. Как в лихорадке. Я хотела, чтоб утро не наступало! Чтобы все спали, и никто не мог увидеть меня обессиленной и решить, что я больна. Чтобы меня лечили, как… как этих!.. — радужка глаз ведьмы засветилась морозным огнём от гнева. Как живые, встало в памяти обливание ледяной водой, удары палкой, верёвки, опутывающие тело… не разберёшь, лечат ли больного или пытают еретика. — И ты растягивала время ночи, по-ква полнолуние не отняло у тебя последние силы, — Хобелло рассудительно квакнул, представляя масштаб устроенного хозяйкой. Ночь в четверо суток длиной — впечатляет! — М бы тобой гордилась. Но сейчас Амабелль было совсем не до похвалы Морганы. Она опустилась на пол, чувствуя, как её тянет к земле. Держаться на ногах она уже была не в силах. Когда луна осветит всю комнату, ночной покой прервётся рыком обратившегося чудовища. — Может быть, тебе не бежать сейчас ни в ква-кой лес, ты могла бы переждать до утра здесь, пока все спят… — продолжил было жаб, но его рассуждения прервал отрывистый стук в дверь. Как будто статуя убитого мужа из страшной сказки пришла на ужин к своему убийце, и барабанила железной перчаткой по дереву. Только не сильно, как положено уважающему себя мертвецу — нет, статуя, явившаяся Амабелль, будто понимая, что явилась не самонадеянному повесе, а благочестивой вдове, постучалась весьма учтиво и почти что кокетливо — в ритм уличной песенки. — … вот только похоже, что у твоего сиятельного графа бессонница. И ещё чесотка. Я бы сказал, ква, в каком именно месте, но не буду, пока ты меня не по-квак-усала.

***

— Ну же, миледи, не томите, — может быть, в их прошлую встречу он был излишне строг, но когда Роберт Дадли намерен что-то заполучить, он бывал весьма галантен. Например, сейчас, когда намеревался заполучить он сразу две приятные вещи: приготовленную постель, заставившую бы его забыть о ночи на постоялом дворе, и общество скромной вдовы, жаждущей его утешения. Она же не хочет сказать, что граф Лестер настолько наивен, что не догадается, кто ещё мог воспылать к нему такой страстью, чтоб задержать в небе луну на несколько дней? Конечно, ради того, чтоб он доказал ответный интерес и явился на ночное свидание, где им точно никто не помешает. Хороша же! Скромна, скромна, а, как ни крути, об одном только и думает… ну будет, будет тебе упрямиться, моя крошка. Он понимает, конечно — какая леди примет у себя мужчину неприбранной? Должно быть, порхает сейчас от зеркала к сундуку, в последний раз поправляя крахмальную белизну оборок. Но всё же, всё… всему ведь есть граница, миледи, даже и его смиренному ожиданию. Хобелло проснулся первым. Значит, действие колдовства проходит. Когда она обратится чудовищем, в лечебнице будет не тише, чем самой обыкновенной ночью. Её рычание, её метание услышат. Она должна бежать, уходить отсюда! И в такую-то минуту спасительная дверь отозвалась ироничным вопросом, не предполагающим отказа: — Вы что же, желаете заставить меня всю ночь нести караул у ваших покоев, очаровательная Роксана? Потаскун ты старый! Намереваясь нашептать ему исполнения всех желаний в сладком сне, она полагала пробудить в нём волнение, заставить его изводиться по ней, мучиться, искать возможность остаться с ней наедине, просить, умолять, чтобы к тому времени, как её ведьминская природа обнаружится, он встал бы на её сторону, не слушая никаких доказательств, ослеплённый, зачарованный — и, прыгнув за ней на этот лёд, провалился бы вместе с ней. Он не отделался бы упрёками в потворстве колдовству, нет. Он стал бы таким же виновным, как она сама, и руки Амабелль приятно холодели от предвкушения его падения и того мгновения, как он оглянется на неё, уже уходящую на эшафот, куда сама же его отвела. Но он примчался сюда сегодня, сейчас, и ждёт, чтобы она его впустила, уже приготовившись к наслаждениям плоти! И если она откроет… Превозмогая себя, Роксана приподнялась, опираясь на стену. Распущенные чёрные волосы уже повисли спутанными, не знавшими гребня клочьями, сквозь кожу проступала тёмная, густая шерсть, изо рта вместо вздоха вырвался глухой рокот. Он увидит чудовище, если она отопрёт задвижку. Но если она не отопрёт, он разозлится, начнёт стучать сильнее — и погубит её уже окончательно. Роджерс точно прибежит на шум, а Джоан… о, в леди Джоан она не усомнится, даже если здесь обвалится потолок! Наутро весь город будет знать, что вдова лорда Норфолка ждала ночью мужчину. Фаворита королевы. Нет, не такой гибели она для них хотела. Опустив обе лапы на дверь, Роксана повела носом, точно пытаясь понять по запаху, что сейчас чувствует ждущий за дверью кавалер. Но прежде, чем дёрнуть замок на себя, она неслышно прошептала окостеневшим языком заклинание. Простейшее заклинание, въевшееся ей в плоть и кровь. FRIGUS! Пол её комнаты покрылся льдом за мгновение до того, как дверь распахнулась. Движимая каким-то смутно теплившимся в душе страхом напугать его до полусмерти, Амабелль вжалась в узкое пространство между стеной и дверью, тщетно стараясь подавить рычание и бешенство рвущегося наружу чудовища. Не заглядывай туда! Не прислушивайся, реши, что тебя разыграли, что дерзкая вдовушка решила тебя проучить. Уходи же… уходи отсюда!.. — Заставляете дожидаться себя. Не имею ничего против, миледи, но позвольте заметить… — торопиться Роберту было совершенно некуда, к тому же, не по возрасту ему и не совсем прилично. Он придержал распахнутую дверь, про себя усмехнувшись силе, с которой её дёрнули. Под ноги он, разумеется, смотреть не стал… ОНА ЧТО, ПОЛЫ ПЕРЕД ЕГО ПРИХОДОМ МЫЛА?.. Поскользнувшись, он не удержал равновесия и обрушился на пол, подобно свергнутому языческому идолу. Падая, выронил трость, потянулся за ней, хотел подняться, беспорядочно ища опору на заледеневшем полу, но руки в кожаных перчатках только мешали ему выпрямиться. Если б над ним возвышался противник с алебардой, пронеслось шальной мыслью, тот успел бы размозжить ему голову раньше, чем Роберт сумел бы подняться или хоть взглянуть ему в лицо. А взглянуть и впрямь стоило, потому что в следующее мгновение комнату сотряс не сдерживаемый уже ничем утробный рык, смешавшийся со сдавленным человеческим (женским!) воплем и хрустом ломающихся костей. Чудовище проснулось. Придворная служба подвела Роберта Дадли — его жизнь слишком давно перестала зависеть от того, насколько быстро он успеет обнажить оружие, и первым его движением было нащупать за собой стену и заслониться ладонью. Вне всяких сомнений, рычащую химеру, на голову обогнавшей самого рослого из кавалеристов, натравила на него хрупкая и нежная леди Норфолк, но факт того, что этот монстр не рычал беспорядочно, а, по-видимому, преследовал какую-то определённую цель, не так, чтоб сильно успокаивал — причина крылась в, откровенно говоря, не всегда безупречном поведении графа в отношении безутешной вдовушки, и, пожалуй, он не удивился тому, что Амабелль вызвала сюда эту химеру единственно из желания проучить его за непочтительность. И, пожалуй, ещё никогда граф Лестер не был так близок к мысли, что ничто на свете не стоит нам так дёшево и не ценится так дорого, как вежливость. — Вы смеете угрожать мне, леди? — на самом деле граф Лестер не был так уверен в своей сиятельной неприкосновенности, но чего стоит дворянин, неспособный презирать опасность? Даже вопреки всем доводам рассудка, отчаянно взывавших к благоразумному порыву сбежать, пока ему не пришлось на собственном опыте убедиться, что когти даны этому страшилищу отнюдь не для красоты. Он ещё пытался с ней пререкаться! Голос проклятия гнал её в лес, подальше от людей, где можно было отдаться жажде крови с меньшим риском задрать случайного свидетеля, и у Амабелль не было времени разбираться с ним. Опустившись на все четыре лапы, она гулко зарычала, обнажая ряд жёлтых клыков. Да убирайся же! Членораздельной речью чудовище не владело, поэтому выразило это же словесное послание, демонстративно занеся когтистую лапу для удара и рыкнув ещё грознее. Как назло, упрямый смертный ничего не желал понимать — в минуту опасности Роберту Дадли понадобилось вспомнить, что он, оказывается, рыцарь, а рыцарям убегать и спасаться не положено, даже если они не могут встать, а из всего оружия у них с собой разве что трость. К тому же, чудовище явно запугивало, но не бросалось на него прямо, а значит, всё-таки в планы леди Норфолк не входило вредить ему, а только предупредить его. А заодно, пожалуй, и испытать его храбрость, почему нет? Сбежать, как последний трус, а потом претендовать на благосклонность женщины? Да за кого она его принимает?.. Спасение пришло откуда его не ждали ни Роберт, ни тем более сама Амабелль — на пороге спальни возникла Джоан, и метла в её руках внушала опасения не меньшие, чем могла бы внушить аркебуза в руках ландскнехта. Ей понадобилось не больше нескольких мгновений, чтобы оценить ситуацию — ровно столько, сколько нужно, чтобы швырнуть вниз половую тряпку и вытереть лёд ногой в тяжёлом башмаке. — Пошла вон отсюда! Вон, я сказала! Фу! Плохая собака! — первый удар обрушился на голову мало что понимающего чудовища даже раньше, чем оно успело среагировать на её появление. — Вон! — второй последовал за первым — чудовище обиженно взвыло, что только укрепило в Джоан воинственный дух. Подобие человеческого облика, в котором теперь находилась Ро, давало мало оснований принять её за собаку, но когда недостаток доказательств мешал достопочтенной пуританке выносить обвинительные приговоры? Удары посыпались на голову чудовища один за другим, не давая ему даже выпрямиться. К тому же, Его Сиятельство, как истинный вельможа, сочли вмешательство в столь грубый фарс ниже своего достоинства, то есть никакого весомого вклада, кроме «Немедленно прекратите!», не внесли. Наконец, когда униженная и нещадно избитая Амабелль почти в панике выбежала из лечебницы, сопровождаемая угрозами и даже выплеснутым ей вслед ведром ледяной воды, Джоан позволила себе перевести дух и поправить сбившийся набок чепец. Леди Норфолк не было видно, но, судя по луже на полу, она разлила её, спасаясь от неизвестно как сюда забравшейся бешеной собаки и теперь наверняка дрожала от страха где-нибудь на чердаке. А всё почему? А потому что слушать надо было, когда ей велели дверь за собой закрывать и не устраивать сквозняк. Пусть это послужит ей уроком. И, конечно, Джоан не забудет растолковать ей во всех подробностях сама, как только эта неженка соизволит спуститься к себе в комнату. Да кстати, насчёт её комнаты. С каких пор обнаружить в комнате скромной вдовы гостя, да ещё и ночью, стало обычным положением дел? Может быть, Её Величество подписали особый указ на такой случай, ещё не дошедший до Стратфорда? Но пусть так, пока же эта лечебница и её подопечные находятся под её, Джоан, покровительством. И она не позволит ничего здесь трогать никому. Не исключая даже… — Надеюсь, Ваше Сиятельство не пострадали. Это было неслыханным оскорблением. Уж не хочет ли эта блюстительница чужой нравственности заявить, что её вмешательство спасло графа Лестера от ужасной участи? Отряхнув плащ с небрежностью истинного придворного, Роберт повернул голову в сторону женщины не раньше, чем она выдала своё нетерпение любопытствующим взглядом. — Вы всегда так врываетесь, когда вашего присутствия никто не требует? Он не оправдывался. Упаси его Создатель опускаться до оправданий перед этой сумасшедшей. Он не стал даже упоминать о более чем двусмысленной ситуации, в которой оказался сам и косвенно намекнул на участие в ней леди Норфолк. Ибо его титул давал ему право быть выше представлений о нравственности обыкновенных людей. — Граф Лестер, вы сдержите свой гнев и выслушаете меня во имя Господа Нашего — речь идёт о спасении вашей души! Вот как. Нет, он не послушался. Просто… ощутил что-то вроде любопытства. А для человека, терзаемого унынием, это было уже хорошим знаком. — Говорите. — Да будет Вашему Сиятельству известно, что соблазнившего одного из малых, чающих царства вечного, будут ждать адские муки, и мой долг велит мне молиться, молиться чтобы грех Вашего Сиятельства не сделался причиной вашей погибели. Враг не дремлет, и плоть наша немощна, но подумайте, Ваше Сиятельство, на какое несчастье обрекаете вы невинную и добродетельную женщину, вверенную вашему попечению! Избравшая для себя благую участь быть светом во мраке безумия, сама не имеет ни силы, ни заступника, чтобы защититься от посягательств Вашего Сиятельства, и возблагодарите Господа за то, что уберёг не эту несчастную, но вашу душу от падения и неминуемости расплаты, ибо расплатой за падение будет для вас вечность в огне негасимом и скорбь, напоминающая вам о скором прохождении богатства и славы, которыми ныне так сладко Вашему Сиятельству упиваться. Гордость, конечно, такой грех, какие ещё поискать. Но глубоко-глубоко в душе Джоан была горда собой как никогда. Кто она такая, чтобы командовать графом Лестером? Ей случалось, и не раз, иметь дело с влиятельными людьми, но все эти встречи протекали в молчаливом подчинении с её стороны. Сейчас же случай был вопиющим — мало того, что в лечебницу забралось какое-то грязное животное и только по воле божьей (и её личному участию) никого не съело и не искусало, так ещё и в покоях вдовы лорда Норфолка шастает мужчина. И не просто мужчина, а фаворит самой королевы, то есть мужчина так или иначе поведения по меньшей мере непотребного. Джоан бы вряд ли ошиблась, предположив, что привело его сюда отнюдь не желание прочесть молитву на сон грядущий. И даже не забытые в прошлый раз перчатки или что там он мог случайно здесь забыть (стыд, леди Джоан, стыд он здесь забыл — если вельможи его уровня вообще знают, что это такое). Стоит ли говорить, что отчитать графа Лестера к вящей славе божией было святейшей её обязанностью? И с обязанностью этой она справилась так хорошо, что даже Ральфу Суффолку не лишним было бы её послушать. Роберт Дадли ответил на рвение о спасении его души очень просто — он развернулся к проповеднице спиной, и только колыхнувшиеся полы его плаща дали понять, что он поднял опрокинутый чудовищем и занял своей особой единственный стул в спальне леди Норфолк. — Леди Джоан, — впервые за время пребывания здесь он откинул капюшон, продемонстрировав, что считает ненужным скрывать свою личность. — Ваша забота о моей посмертной участи невероятно трогательна. И излишня. Был бы признателен, если бы впредь вы позволили мне распоряжаться своей душой по собственному разумению, дарованному мне, кстати, Господом Богом по бесконечной милости Его. Сделайте одолжение, не умаляйте силы этого дара. После такой резкой отповеди оставалось только предоставить несчастного фаворита его плачевной судьбе — при всём своём упорстве Джоан не решилась бы вытолкать его силой. Как и (увы!) отлупить метлой и его. Хотя он этого вполне заслуживал. Впрочем, достойная пуританская леди не слишком опечалилась — запретить ей молиться за заблудшие души, а заодно и выколачивать из них грехи, когда те заседали в них так крепко, что никакие молитвы не помогали — ей не могли помешать и все графы на свете. А сегодня она особенно усердно будет молиться, чтобы Её Величество побольше прислушивались к речам мудрых советников и поменьше — ко всякого рода любострастникам, единственная добродетель которых состоит в искусстве слишком сильно нравиться королевам.

***

Первый за четыре минувших дня рассвет застал графа Роберта на том же месте. Не будучи человеком любопытным, он даже не задумался, что мог бы отыскать немало интересного в покоях ведьмы. Единственное развлечение, которое он себе позволил, состояло в выведении тростью по полу каких-то узоров — быть может, бестолково вертевшихся в уме строк какого-то поэта, а может, и признаний, которых не прочесть ни одному колдуну. Он даже не дал себе задремать, не желая упустить момент, ради которого задержался здесь на всю ночь, не смыкая глаз, в нетопленой комнате, слушая вопли больных и подвергаясь нападению странных существ и кудахтанью милейшей Джоанны. Момент, когда отворится дверь — робко, будто просяще, и дощатый пол выдаст лёгкую женскую поступь. Амабелль вошла, тихо прикрыв за собой. Почти пошатываясь. После ночи в обличье чудовища она продрогла и вымокла до нитки, к тому же во рту у неё давно уже не было и маковой росинки. Она не хотела ничего понять, ни что произошло ночью, ни кто убил Генри, ни даже что стало с Отелло и Дездемоной — только чтобы её оставили в покое. Хотя бы на время. Хотя бы на час. Она бы не сбежала — едва держалась на ногах. Не услышь она скрипнувший стул, даже не обратила бы внимания, что в комнате она не одна. Но стул всё же скрипнул — граф Лестер повернулся на звук открывшейся двери. Хотел было отвесить что-то ироничное по поводу странности (чтобы не сказать хуже) оказанного ему приёма, но смерил её с ног до головы и удержал на языке готовый сорваться упрёк, хотя и не поднялся ей навстречу. Только не потребовал своим обычным тоном вельможи, привыкшего к робости и подобострастию, объяснений её ночной выходке. И этого ей было достаточно. — Вы остались… После того, как она заморозила перед ним пол. После того, как увидел чудовище. Видел, как ей досталось метлой от этой сумасшедшей блюстительницы порядка. Там, в лесу — когда её нашли лежащей возле тела, когда обвиняли в убийстве, она держалась. Защищала себя его именем — пусть граф Лестер решает, виновна она или нет — но даже в мыслях не могла допустить, что он в самом деле встанет на её сторону и останется её ждать. Хотя бы из любопытства и сожаления о потраченном времени. И так ей хотелось верить, что хотя бы один человек дожидался её не для того, чтоб выбранить и заставить оправдываться — пусть даже для того, чтоб прижаться к её телу — что на место вечного, непреходящего страха под кожей зашевелилось что-то зыбкое, почти позабытое. Странное, непритворно искреннее. То была благодарность. Не за то, что чем-то облегчил её участь (чёрт теперь с ней, с участью!), а только за то, что остался. Просто остался, когда правильно бы поступил, если б уехал. Невыплаканная, по-женски трепетная благодарность. И этот её взгляд, которым она смотрела на него, так нестерпимо было видеть, так глупо и незаслуженно было ощущать его на себе (будто он её у шайки разбойников отбил или хотя бы походатайствовал за неё перед королевой), что он хмыкнул, не скрывая слегка обескураженного недовольства: — Конечно, остался. Должен же кто-то был обсудить с вами ваше абсолютно непристойное поведение. Она ни о чём больше его не спросила. Просто обвила его обеими руками, прижалась — крепко, всем своим озябшим, измученным телом — к спинке его стула и укрыла распущенными волосами, будто стремясь защитить его, а не ожидая от него защиты. Будто всё её затравленное, не нашедшее выхода желание любить в едином отчаянном порыве выплеснулось на первого подвернувшегося ей мужчину. — Так чего вам угодно, миледи? Говорите же, я постараюсь исполнить, — он мог бы растрогаться этой вспышкой внезапной нежности, если бы годы при дворе не научили его — такими вещами не шутят. Ничто в этом мире не делается просто так, за все удовольствия надо платить. И Роберт Дадли уже готов был достать кошелёк — невозмутимый, самонадеянный, совершенно ничего не понимающий. Как она могла желать ему смерти? Пусть даже вслед за её собственной. — Чтобы с вами всё было благополучно. Теперь уже только это… — А разве мне что-то угрожает? Или вы всю ночь пробегали по лесу в одном платье, раскрывая заговор против меня? Амабелль вжалась в ткань его дублета ещё сильнее и потёрлась тонкой кожей века о слегка царапающий шнур золотого шитья. Ресницы смочило растаявшей льдинкой, выкатившейся из глаз.