И не было мне исцеления, лишь, смерти ждала я

      Эллана была права. С каждым её словом сердце сжималось — предательски, болезненно. Он не должен был слушать. Не должен был впускать этот голос, наполненный ядом, в самую суть себя. Ничто не должно было тронуть его, поколебать, сбить с пути. Но почему тогда сомнения, глубоко зарытые в плоть разума, вдруг прорвались наружу?       Он должен был следовать указаниям Митал — даже спустя столько лет, даже когда всё пошло не так. Всё было просто. Должно было быть. Как она просила... нет — как приказала. Он должен был соткать Завесу, отрезать эванурисов от мира, заточить только их. Собрать скверну в сосуд, чтобы Митал уничтожила её. Убить лживых богов и вернуть миру свободу. Завеса не должна была распространиться так далеко — только Арлатан, только Башня Радости, только там, где позже остались бы их безжизненные тела.       Но Митал убили. Подло, слишком рано — прежде, чем её план смог воплотиться. И в одиночку было слишком тяжело — невозможно — не допустить ни одной ошибки. А его ошибки оказались фатальными.       Он понял это, как только пробудился от сна: растерянный, опустошённый, переполненный болью и ненавистью. Мир стал чужим. Он казался нереальным, как страшный сон, прорвавшийся сквозь Тень. Всё было ложью. Ни мест, которые он знал, ни лиц, которым верил. Ничего, что могло бы удержать. Он остался один — один в кошмаре, созданном своими же руками. Окружённый дикарями, чьё варварство только усиливало отвращение.       Он был напуган. Растерзан. Но всё равно шёл вперёд. Потому что обещал. Потому что голос Митал звучал в его памяти каждый день — не как приговор, а как больная тень, что тянется за каждым шагом. Потому что тогда он держал её в последний раз — сосуд, истончившийся, едва живой, слабеющий в его объятиях. Она умирала. Медленно, мучительно, пронизанная лириумным клинком, слишком долго державшаяся только силой воли. И он — последний, кто видел её в этом мире. Последний, кто мог исполнить её волю.       Он должен был завершить начатое. Любой ценой. Не ради себя — он давно отказался от личного — а ради долга, что лежал на нём с того самого дня, когда первый раз увидел, как трескается мир под его ногами. Всё должно было быть как раньше. Хладнокровно. Расчётливо. На расстоянии. Он делал это столетиями: чужими руками, чужими жизнями, чужой болью. Он не желал вмешиваться напрямую — дикари не стоили этого. Не говорить, не приближаться, не интересоваться, не чувствовать. Он не должен был видеть в них людей. Он не должен был влюбляться.       Но у него ничего не вышло. Незаметно, будто тень легла на плечи, пока он шёл вперёд, не оборачиваясь. И когда оглянулся — было уже поздно. Он пытался держаться подальше. Прятаться за маской безразличия, за словами, что ничего не значили. Уйти, забыть, заглушить чувства. Он боролся — отчаянно, яростно. Знал, что иначе не сможет выполнить задуманное. Но всё оказалось тщетно. Её смех, её голос, её глаза… всё это проникло в него глубже, чем любые заклинания, глубже, чем сама Тень. Она была слишком реальной — как свет во мраке. Она делала его слабым. Она делала его живым.       И это изменило всё. Этот мир, этот жалкий отголосок прошлого, стал другим. Он вдруг увидел — не города, не стены, не политиков, а людей. Живых, чувствующих, способных на любовь и жертвы, на милосердие и благородство. Такие же, как когда-то были среди его народа. Это поколебало веру. Это посадило сомнение. И с каждым днём оно прорастало всё глубже — болезненно, остро, неумолимо. Потому что если этот мир может быть настоящим, если в нём есть место настоящим чувствам… тогда что он делал? Что собирался разрушить?       Он убежал. Он должен был. Несмотря на сердце, которое рвалось из груди. Несмотря на боль, что стала постоянной, как дыхание. Несмотря на неё. Он не попрощался — не смог. Как мог взглянуть ей в глаза, зная, что через несколько мгновений предаст, чтобы предать снова, и снова, и снова? Как он мог позволить себе её прощение, её доверие, когда сам уже всё решил? Он был трусом. Он ненавидел себя за это.       Теперь оставалось только одиночество. Он шёл один, день за днём, без цели, кроме той, что больше не казалась ему оправданной. Груз сделанного висел на нём, будто проклятье. И каждый раз, когда он оставался наедине с собой, когда не было никого, кто бы мог отвлечь, усыпить, затушить боль — он возвращался к одной и той же мысли.       Он больше не скучал по Арлатану. Ни по улицам, где когда-то звучала музыка. Ни по залам, где рассуждали о вечности. Ни по тем, кто делил с ним столетия. Воспоминания о них поблекли, как сны. Он не чувствовал тоски по былому величию — нет. Это не оно терзало его душу. Он скучал по тому, чего у него никогда не было.       Он скучал по жизни, которую сам себе запретил. По жизни, которой у него никогда не будет.       Иногда он позволял себе мечтать — украдкой, почти с мольбой, словно просил у Тени разрешения на мгновение слабости. А Тень, податливая и жестокая одновременно, вырисовывала реальность вокруг так ясно, так чувственно, что воображаемое казалось настоящим. В этих иллюзиях он не был предателем. Он остался. Он прошёл с ней до самого конца.       Он видел, как возвращается в Скайхолд, вечно недовольный Варриком, но каждый вечер берущий у него новую книгу, чтобы с головой утонуть в незатейливом сюжете. Он спорил с Дорианом, со смехом, с огнём, с живым блеском в глазах, и, может быть, даже позволял себе согласиться — изредка, чтобы соблюдать приличия. Он играл в шахматы с Быком, теряя пешек, но не теряя уважения. Там, в этом мире, он жил. Не существовал — а жил.       Она была рядом. Тепло её ладоней он всё ещё помнил. Он ощущал, как они скользили по плечу, по щеке, по груди — и эти касания стали эхом, едва уловимым, но неумирающим. Он помнил, как она смеялась, запрокидывая голову, и ему казалось, что мир останавливается. Он помнил её голос — уверенный, живой, любимый. Глаза, в которых горели звёзды, как когда-то в их мечтах о будущем.       Он видел их дом. Маленький, на краю леса, где туман по утрам ложился мягким покрывалом на траву, а озорные огоньки вели гостей к порогу. Он ощущал запах свежеиспечённого хлеба, сладких пирожных, что он приносил каждую неделю, зная, что дети растаскают их, не дожидаясь обеда. Он слышал свой строгий голос — нарочно преувеличенный — и её смех в ответ. Смех, в котором был весь его смысл.       Но он ушёл. Он выбрал иной путь. И всё, что осталось, — это иллюзии, в которых он был другим. Слабее, трусливее, эгоистичнее — но бесконечно счастливым.       Теперь уже слишком поздно. Пути назад больше нет. Слова прощения давно затерялись во времени. И вдруг наступило осознание — тихое, беспощадное, как первый иней на мёртвой земле: он не может вернуться. Не потому, что не хочет, а потому, что уже некому возвращаться. Дом, который он видел в мечтах, никогда не существовал. Смех, который он помнил, больше не звучал. Она, которую он любил, больше не ждала.       Тень шептала правду, даже если он пытался отвернуться. Иногда — в случайных отражениях, где её силуэт скользил мимо не один, где чьи-то руки касались её плеч, как будто это было естественно. Иногда — в чужих голосах, что приносили слухи, слишком подробные, чтобы не верить. Он не спрашивал. Не уточнял. Ему не нужно было знать больше: он уже увидел достаточно.       Она не просто отпустила — она выбрала. Сделала шаг прочь, туда, где ему не было места. Она — предала. Их. Всё, что было между ними. Он ушёл, потому что должен был. Но это она не осталась. Это она вычеркнула его из своей жизни и вписала кого-то другого, заполнив пустоту, которая, как он думал, могла принадлежать только ему.       Теперь он знал: его там больше нет. И возвращаться было некуда. Даже если бы он захотел.       Он поднял глаза — тёмные, как ночь без луны, чёрные, как мысли, терзающие его разум. Ни тени сожаления в её взгляде. Ни намёка на вину. Ни крошечной трещины, через которую мог бы пройти свет — и смягчить сердце, которое он так отчаянно пытался заковать в лёд.       Эллана смотрела на него — растерянно, будто не понимала. Будто всё ещё верила, что есть путь обратно. Что можно вернуть, исправить, зашить разорванное. И это — больше всего — разрывалo его изнутри.       Огонь вспыхнул в груди. Резко. Ярко. До боли. Он больше не мог сдерживать этот пожар. — Я знаю всё, — прошептал он. Так тихо, что это было не голос, а едва уловимое дыхание.       Она не услышала. Или сделала вид. Или просто — как всегда — хотела поверить в лучшее. Наивно приблизилась, глаза распахнуты, как у ребенка, всё ещё надеющегося на сказку. — Я видел всё, — сказал он уже громче. И голос сломался, как камень, треснувший под натиском времени.       Мир задержал дыхание. Стены содрогнулись — глухо, будто в них откликнулась правда, которую он слишком долго хранил. — Не говори мне о предательстве, венан, — резко, почти яростно сорвалось с его губ. — Я был в твоих снах. Видел их. Видел тебя. — Он шагнул вперёд, и в глазах полыхнуло. — Видел, о чём ты грезишь. О ком. — Его голос предательски скрипнул. — Как он касается тебя... как ты смотришь на него... — пауза, — как смотрела когда-то на меня.       Он смотрел ей в глаза — в упор, пытаясь вырвать хоть что-то: страх, стыд, раскаяние. Хоть что-то, за что можно зацепиться. За что можно простить.       Но там была только растерянность. Глухая, непонимающая. — Я видел румянец на твоих щеках, — его голос срывался на хрип, стал жёстким, ломким, почти злым. — Тебе даже нравилось, да?       Слова ударили неожиданно — как пощёчина. Эллана замерла, как будто он вытащил наружу что-то сокровенное, что она сама старалась не вспоминать. Сердце сжалось, словно от стыда, но глубже, хуже. Ей стало дурно не от того, что он узнал, а от самого факта — он лез в её сны. В то, что было только её. Видел то, в чем она не могла признаться даже себе. Щёки предательски вспыхнули, и этого было достаточно. Она не сказала ни слова, но молчание само стало признанием.       Она могла бы солгать, сказать, что не помнит, что всё это случайно. Но зачем? Он всё равно уже знал. — Садовница из Скайхолда видела тебя с ним. В саду. Видела, что вы делали, пока этот мальчик… — он почти презрительно скривился, будто сказанное было ядом.       Он знал. Уже не догадывался — знал. И говорил с такой яростью, точно хотел выдавить из себя каждую каплю боли, прежде чем она разъест его изнутри. Он смотрел на неё не как на врага, но и не как на ту, кого когда-то знал. Она стала кем-то другим, чужим, далёким, и именно это причиняло боль сильнее всего. — Элан Вемаль? — вырвалось у неё неосознанно. Но почему-то именно это пришло на ум первым.       Он кивнул. Резко, словно это был удар, а не ответ. В его движении не было сомнений — только горечь и замешательство. — Она аптекарь, — проговорила Эллана, стараясь звучать спокойно, как будто эта мелочь могла хоть что-то изменить. Как будто уточнение о профессии могло стереть то, что случилось. Смешно, глупо. Но именно к мелочам тянется человек, когда рушится главное. — Какая разница?! — сорвался он. Голос стал слишком громким для этой комнаты, слишком ярким на фоне её молчания. — Она видела вас. В саду. Видела, что вы делали, пока этот мальчик молился!       Он выдохнул, слова выжигали горло изнутри. Было видно, как он сдерживается. Каждая мышца напряжена, будто он еле удерживает себя от того, чтобы просто исчезнуть — или разнести всё вокруг. Он всегда избегал подобных сцен. Никогда не позволял себе быть таким. Но теперь всё было иначе.       До этой минуты он ещё надеялся. Лелеял внутри слабую веру, что всё это лишь игра. Что тевинтерец — просто часть её гнева, ответ на боль. Что сны — отражение тоски, а не желания. Он убеждал себя в этом, снова и снова. Пока не стало невозможно. — Всё это время я жил тобой. — Голос стал тише, хрипловат, но от этого только больнее. — Каждую ночь, каждый день. Не было ни одного мгновения, когда бы я...       Он сжал кулаки, до побелевших костяшек. Его взгляд метался, не зная, за что зацепиться. Земля под ногами, казалось, больше не была твёрдой. — Я любил тебя, — сказал он наконец. Громко, чётко. Без тени сомнений, без попытки себя защитить. Он не оправдывался — он признавался. Почти как в преступлении. — И надеялся...       Он оборвал себя на полуслове, будто случайно выронил признание, которое вовсе не хотел говорить. Солас всегда презирал надежду. Он называл её ядом, говорил, что она — это ложь, за которую цепляются те, кто не в силах принять правду. Что она обманывает, убаюкивает, ломает. Но, как бы он ни отрицал её, она всё равно жила в нём. Упрямо. Где-то в глубине, там, где уже нельзя соврать — даже себе.       Он смотрел на неё неотрывно. В его взгляде не было нежности, не было гнева — только жгучее, молчаливое ожидание. Будто он пытался прочитать ответ в её лице, выцарапать его из подрагивания ресниц, из изгиба губ, из того, как она сжала плечи. Он искал истину не в словах, а в паузах между ними. — Тебе хватило пары месяцев, чтобы вычеркнуть меня из сердца, — произнёс он наконец, тихо, почти беззвучно. — Как будто меня не было вовсе. Как будто я был пустым местом.       Голос звучал глухо, срываясь в хрип. В нём ещё жил гнев, но тот уже не обжигал — был тусклым, затухающим. Пеплом после пожара. И за этим пеплом — усталость. Боль, выжженная до тла.       Он никогда не говорил так. Никогда не позволял себе быть открытым. Всегда держал между ними стену — из слов, из взглядов, из тишины. Но теперь её больше не было. И не потому, что он её разрушил — просто больше не было смысла прятаться.       В тишине, накрывшей комнату, звуки дыхания Соласа казались почти зловещими. Он дышал слишком тяжело, каждое движение лёгких давалось ему с трудом. Эллана больше не горела от стыда, её лицо пылало другим — разъедающим, раскалённым гневом. Она всё ещё не могла поверить в то, что услышала. Не могла осознать, что это было обвинение, брошенное так хладнокровно, будто именно она разрушила всё, что между ними было.       Как же это поразительно несправедливо. Он смотрел только со своей стороны, видел только свои страдания, думал только о себе. Его боль была важна, его чувства — истинны, его одиночество — значимо. А её — не существовало вовсе. И сейчас, глядя на него, она поняла: он действительно верил в каждое слово. Печальный, измученный, сломленный — он был искренен. Но это больше не вызывало сочувствия.       Эллана вспомнила те долгие, пустые ночи, когда сон не приходил. Когда она пыталась понять, что с ним происходит, как достучаться, как вытащить его из той бездонной ямы, в которую он сам себя загнал. Она искала слова, молчала, терпела, надеялась. Всё для него. Всё ради него. А теперь? Теперь он стоял перед ней и обвинял в том, что её сердце смогло зажить. Как будто у неё не было права выжить после их любви.       Она посмотрела на него внимательно. Нет, он не хотел понимания. Он хотел, чтобы она осталась в боли, чтобы не смела двигаться дальше без него. Это не любовь. Это гордость. И, осознав это, Эллана почувствовала, как в ней исчезает последняя капля жалости. — Бедный Солас, — сказала она неожиданно тихо, с той самой интонацией, которую он ненавидел. — Как несправедлива к тебе судьба. — В её голосе звучало почти ласковое ехидство, нарочно спрятанное за вежливостью. — Так жестоко, так подло... всего через несколько месяцев...       Её ресницы дрогнули, и она на секунду отвела взгляд, колеблясь, стоит ли продолжать. Эти слова ничего не изменят. Его не переубедить — он утонул в собственных убеждениях, и ей уже не дотянуться. Всё, чего она добьётся — это конец. Конец им, их истории, и, возможно, ей самой. Но разве не этого она теперь желала? Остановить это безумие.       Когда она снова взглянула на него, её глаза горели неожиданной, смелой решимостью. В этом взгляде было всё: усталость, боль, обида и что-то холодное, острое, чего раньше в ней не было. Если бы взглядом можно было убивать, Соласа давно бы не стало. — Ты и вправду сказал мне это вслух? — голос дрожал от эмоций. Это не был просто гнев. Это была обида, разочарование, горечь утраты и невозможности вернуть хоть что-то. — Ты хоть раз подумал, почему всё вышло именно так? — Да, — голос Соласа был низким, напряжённым, в нём слышалась усталость. — Я размышлял об этом. — На досуге? — она перебила его нарочно, резко, с презрением. Не потому что не хотела услышать ответ, а потому что не могла вынести ещё одну из его красивых, выверенных фраз. Эллана мягко улыбнулась — но не ему. Эта улыбка предназначалась её наивной, глупой девчонке, которая поверила в его глаза и молчание, в его редкие прикосновения и утренний чай. — И к чему пришёл? — спросила она, голос стал жёстким, с каждой секундой в нём звучало всё больше вызова.       Ответ Соласа не потребовался. Его лицо — слишком спокойное, слишком неподвижное — выдало всё. Он не нашёл ни одной причины, по-настоящему весомой. Ни одной, которая объяснила бы, почему уничтожено всё, что между ними было. Он, возможно, считал себя виноватым, но как же удобно — вина, которую можно оправдать высокой целью. Он верил, что его поступки были необходимостью. А её боль — допустимыми потерями. — Ты с самого начала использовал меня из-за якоря, — сказала она, тише, но с яростью. Её взгляд скользнул к протезу — жест, инстинктивный, привычный. — Ты пользовался мной, манипулировал. И даже несмотря на то, что считал меня недостойной, пустой, недоэльфом — ты всё равно сделал это!       Последнее слово сорвалось с её губ уже не как упрёк, а как крик. Горький, срывающий голос, рвущий изнутри. — Я помню тот день, — продолжила она, — когда ты сказал, что любишь меня. — Эллана! — его голос задрожал, он сделал шаг вперёд, потянулся, поднял ладонь — хотел удержать, как будто его прикосновение могло всё прекратить.       Она отшвырнула его руку — резко, со злостью, будто бы сам воздух, напоённый его магией, стал противен. — Я была так счастлива, — прошептала она, — что не заметила, как задаёшь мне странные вопросы. Подозрительные, настороженные…       Она выпрямилась, подбородок дрожал, губы сжались в тонкую линию. — Ты думал, что якорь изменил меня. Что я стала… чем-то иным. Что я такая — из-за вашей чёртовой древнеэльфийской магии. И ты влюбился в меня, потому что я напоминала тебе о былом величии. Не потому что я — это я, а потому что я — эхо твоей эпохи. — Это не так! — воскликнул он, но голос прозвучал неуверенно, глухо. — Это так! — крикнула она громче, перекрывая его, испугавшись собственной ярости, но уже не в силах остановиться. — Ты бросил меня! Без объяснений, в Крествуде! Потом ещё раз — сразу после битвы. Ты думал, я не замечу, не догадаюсь?       Слова срывались с её губ одно за другим, будто прорвавшаяся плотина. — Ты видел, как я страдала? — голос дрожал, но не от слёз, от ярости, сдерживаемой слишком долго. — Как ночами выла в подушку, пока не могла открыть глаза от слёз? Видел?       Он молчал. Опустил взгляд, стиснул челюсть так, что на виске дернулась жила. Пытался удержаться, не сорваться. Она видела это — и впервые не захотела понять. Конечно, он видел. Он всегда видел. Его нельзя было обмануть. Он знал, что она умирает — медленно, без крика, — и всё равно уходил.       И теперь, смотря на него, Эллана чувствовала это с болезненной, разъедающей ясностью. — Надеюсь, тебе это нравилось, — прошипела она, затаив дыхание, — надеюсь, ты находил в этом утешение.       Он вскинул глаза, хотел сказать что-то, но она не дала ему времени. — Ведь пока я страдаю, ты уверен, что я всё ещё принадлежу тебе.       Эллана шагнула назад. Теперь, когда всё было наконец произнесено вслух, она ясно увидела, кто стоит перед ней.       Солас рванулся вперёд — резким, почти отчаянным движением. Что-то внутри рухнуло, и больше не было сил держаться. Его голос сорвался на шёпот, хриплый, с надломом: — Хватит... — прошипел он. — Думаешь, я радовался? Думаешь, я мог… наслаждаться твоей болью?       Она не ответила сразу. В груди горело, сдавливало, словно каждое слово он выдирал из неё руками. Но она не остановилась. — Я искала тебя два года, — сказала она глухо. — Два года жила этой надеждой, держалась за неё, как утопающий. Получила то, что хотела… — Она подняла руку, показала протез. — И вот, что осталось.       Он отвёл взгляд, не выдержал, этот жест оказался сильнее любого обвинения. Не мог встретиться с ней глазами — не сейчас. — Я умоляла тебя остаться… или взять с собой. Мне было плевать куда. Плевать зачем. Я просто хотела быть рядом. Идти с тобой по Din'anshiral. А ты… — её голос стал тише, горше, — ты снова ушёл. — Потому что если бы я взял тебя с собой — ты бы погибла! — закричал он. Голос звенел, срывался, рвался наружу, как давно запертая боль. — Я знал, чем всё закончится. Я знал, что причиню тебе боль! Я пытался спасти тебя, Эллана!       Она дернулась, как от пощёчины, но не позволила себе ни слёз, ни слабости. Только голос стал тише — и острее. — Спасти? — Она прищурилась, и в глазах её было что-то, от чего даже древнему эльфу захотелось отступить. — Разве ты забыл, что случилось во Дворце Архонта?       На мгновение в ней боролось желание замолчать. Спрятаться за молчанием, за гневом, за гордостью. Но вместо этого она сделала вдох, медленно, словно поднималась из глубины. — Тогда, в Дворце… ты почти убил меня.       Солас отпрянул, точно от удара в грудь. В его глазах вспыхнуло что-то — не злость, не защита, а страх. Ужас осознания. — Я не убивал тебя! — выдохнул он, срываясь. — Ты жива! Ты стоишь передо мной! — Как удобно, — голос стал колючим. Она хлопнула в ладони, резко, зло. — Жива. Только ты узнал об этом через четыре дня, когда прислал Мелавию проверить. Четыре дня! Что ты думал всё это время? Что я мертва? Надеялся на это? — Я… я… — он качнулся, будто что-то сбило дыхание. — Я сходил с ума… Я оплакивал тебя… — Великолепно, — хмыкнула она. — Спасибо, что был расстроен. Целых несколько дней. — Я не… — он осёкся, словно сам себя оборвал. Что-то в нём щёлкнуло — в чертах лица, в сдержанности. Взгляд померк, потяжелел. Он выпрямился — медленно, как раскалённый клинок, вынимаемый из ножен. Стал выше, жёстче. Холодней. — Ты не понимаешь. И не хочешь понять. — Мне больше незачем это понимать, — её голос был как сталь, без дрожи. — Я ухожу. Разговор окончен. — Ты никуда не пойдёшь, — процедил он сквозь зубы. Голос дрогнул не от страха — от ярости. Всё внутри него шипело, вспыхивало, крушилось. Это должно было быть иначе. Он столько раз представлял себе её взгляд — но не полный отвращения. — Что? — она нахмурилась, приподняв подбородок. Не отступила. Не дрогнула. — Всё, хватит. Ты давно уже сказал достаточно, — голос стал холодным, с той особой остротой, от которой болит сильнее. — Достаточно, чтобы всё стало ясно.       Она сделала шаг назад — намеренно, почти демонстративно, как будто он был противен. — Мне нечего с тобой больше обсуждать. Любви нет. Никогда не было. И тебя для меня больше не существует. Я ухожу.       Он рванулся вперёд — и сжал её за ворот мантии. Движение было резким, порывистым, почти рефлекторным. Материя затрещала. Их лица оказались на дыхании друг от друга. Его глаза — угли в ледяной оправе, горящие злобой и чем-то другим, тем, что отчаянно прятал. Пальцы вцепились в ткань — крепко, до боли. До грани, за которой начиналось нечто страшное. — Ты останешься здесь! — голос расколол тишину. Воздух сгустился, задрожал от напряжения.       Она не отступила. Ни на шаг. В груди бурлило, будто вот-вот прорвёт. Она смотрела ему прямо в глаза, как в бездну — и не моргнула. — А то что? — прошептала она. Голос — низкий, опасный. В была только холодная угроза. Она шагнула ближе, грудь почти коснулась его. — Снова изобьёшь меня? Или запрешь, как пленницу? — Молчи! — рявкнул он. Рука дёрнулась, и он рывком притянул её ещё ближе. Её мантия смялась между ними, дыхание уперлось в щеку.       И в ту же секунду за его спиной послышался едва различимый шорох. Скрип двери прервал разговор, и она повернула голову. На пороге стояла тонкая, почти прозрачная фигура — призрак, случайно заглянувший в чужую жизнь.       Это был мальчик. Эльф, совсем юный, не старше пятнадцати. Щёки ещё не потеряли округлой мягкости детства, а глаза — наивной доверчивости. Эллана узнала его сразу, хоть и не могла вспомнить имени. Сын охотника и ремесленницы из её клана. Он стоял в проёме, сжав кулаки, готовый вмешаться, и пытался что-то сказать — возможно, звал её, возможно, просил Соласа остановиться, — но она не услышала слов. В голове звенело от напряжения, от боли, от тишины, которая вдруг стала оглушающей.       И тогда глаза Соласа вспыхнули. Свет отразился от лица Элланы и коснулся мальчика. Всё произошло за мгновение — вдруг тот застыл. Его губы ещё были приоткрыты, рука вздёрнута в наполовину завершённом жесте. Он превратился в камень. Ни движения, ни дыхания, ни жизни. Магия сработала молниеносно, без предупреждения.       Эллана обернулась к Соласу, не веря в происходящее, и увидела в его глазах не сожаление, не испуг, а лишь холодную ярость. Он даже не повернул головы, не взглянул на мальчика. Словно это было не существо, не ребёнок, не кто-то из её клана, а просто назойливая преграда, случайная помеха, насекомое, которое не заслуживает даже секунды внимания. — Убийца, — выдохнула она сдавленно, срываясь на крик. Гнев и ужас в груди сплелись в такой клубок, что стало трудно дышать. Она резко рванулась вперёд, толкнула его обеими руками, с такой силой, что ткань её мантии разошлась по шву. В пальцах Соласа остался лишь рваный лоскут.       Она пошла прочь, быстрым, неуверенным шагом, будто каждый её шаг мог обернуться падением. Она не оглядывалась, не позволяла себе даже вдоха — пока не выйдет из башни, пока не будет вне досягаемости. В проёме показались тени, голоса стали ближе, и в тот момент, когда она почти ступила за пределы, послышался глухой звук. Окаменевшее тело мальчика обрушилось на пол, и магия, сжавшая его, рассеялась.       Эллана опустилась рядом, осторожно коснулась его — дышал. Он жив. Всё ещё жив. — Я могу не только отбирать жизнь, но и дарить её… таким существам, как вы, — голос Соласа разнёсся по залу отчётливо, звонко, с таким презрением, им было отравлено каждое слово. Он стоял в глубине, спина прямая, осанка гордая, взгляд свысока, как у царя, глядящего на нищих.       Он исчез, не дожидаясь ответа. Просто отвернулся и скрылся в темноте, будто случившееся не стоило даже объяснения.       И эти слова — чужие, хищные, холодные — застряли в сознании Элланы, как заноза. Он больше не был Соласом. И он больше не был человеком.