То, что забыто, ещё не утеряно ІІІ

      Эллана никогда не могла понять — лжёт Солас или нет. Он всегда был спокоен до пугающей степени: ни дрожащих ресниц, ни отведённого взгляда, ни тени беспокойства в голосе. Он не пытался увиливать, не запинался, не оставлял ни малейшего намёка на неуверенность. Будто каждое слово в его устах становилось истиной — даже если оно рождалось из полуправды. Возможно, он и впрямь никогда не лгал, лишь утаивал. Или же... сам верил в свои ложные истины.       Но сейчас Эллана чувствовала: он говорит правду. Гнев горел в его взгляде — не вспышкой, а тлеющим углём под слоем льда. И она знала — злой волк не умеет лгать, когда в нём бушует ярость. Он молчал. Ждал. И был готов разорвать любого, кто в этот момент осмелится солгать ему. — Месяц назад… — начала она осторожно. — Когда мы вернулись в Скайхолд, Каллен сообщил, что в крепость пришли эльфы из Храма Митал. Они увели мальчика.       Она запнулась, не зная, стоит ли говорить больше. В груди росла тревога — не за себя, а за то, на что мог решиться Солас, если услышит слишком много. — Лелиана и Сэра ушли с ними, — добавила она, всё же решившись.       Солас нахмурился. Пальцы его машинально коснулись переносицы, как будто это помогало собрать разбегающиеся мысли. Что-то в его облике изменилось — не внешне, нет, — но в воздухе повисла дрожь, как перед бурей. — Я думала, ты знаешь, — сказала Эллана тише. — Ты же… вездесущ. У тебя люди в Скайхолде — от конюхов до аристократов Орлея.       Солас резко отступил на шаг, отвернувшись. На долю секунды он выглядел потерянным. — Откуда мне было знать?! — вырвалось у него, резким, как удар хлыста. — Брось, — сорвалось с её губ с вызовом. — Абелас был там. Это он увёл мальчика. Ты ведь прислал его?       Тень пробежала по лицу Соласа, и когда он поднял голову, его взгляд был иным — сосредоточенным, тяжёлым. — Абелас должен быть совсем в другом месте, — произнёс он медленно. — Он… отказался служить. Захотел быть свободным. — Он сказал, что исполняет последнюю волю Митал, — мягко ответила Эллана, — я подумала, что ты придумал это. Чтобы он не чувствовал вины. Ведь если Митал мертва, и её последняя воля — сохранить мир эванурисов любой ценой, значит… вы с её слугами идёте к одной цели.       Солас остановился. Его взгляд застыл на её лице, изучающий, почти пронзающий до самой сути. В нём что-то дрогнуло — еле заметно, но Эллана почувствовала: она коснулась чего-то важного, слишком личного. Мысли, как тени, метнулись в его голове, складываясь в тревожный, мрачный узор. Он не понимал, откуда она знает — то, что он хранил почти у самого сердца, за слоем магии, боли и времени.       Он тяжело выдохнул, пытаясь усмирить гнев, который уже вспыхнул, разгораясь где-то глубоко в груди. Огонь подступал к горлу, рвался наружу, но он ещё держался. И всё же, голос его стал резким, с плохо скрытым вызовом: — Почему ведьма с тобой, а не ищет мальчика?       Эллана на секунду замерла. Она не сразу поняла, в чём причина его тона, но чувствовала — каждое слово теперь может стать последним в этой беседе, если сказать его неверно. Он был зол. Слишком зол, чтобы скрывать это. Его спокойствие — маска, которую она когда-то считала истинной частью его сущности — трещала всё чаще, и за ней показывалось нечто иное: яркое, дикое, как пламя в бурю.       Когда-то она думала, что его века, сила и знание избавили его от людских слабостей. Но теперь знала: всё это — только груз. И если гнев вспыхивал, он горел ярче, чем у любого смертного. — Она сама отдала сына Абеласу, — сказала Эллана, не отводя взгляда.       Он выдохнул с шумом, будто удар в грудь сбил дыхание. — Что значит «отдала»? — твёрдо, почти резко спросил он. — Источник приказал ей, — ответила она, и голос её стал тише, но крепче.       Взгляд Соласа изменился. Он потеплел, стал почти снисходительным — тем, что когда-то обжигал Эллану сильнее любой насмешки. Всего несколько шагов — и он оказался рядом, заключив её холодные ладони в свои горячие пальцы.       Она знала этот взгляд. Он смотрел на неё так всегда, когда считал её выводы поспешными, решения — наивными. Как учитель на упрямого ученика, как взрослый на ребёнка, слишком рано уверовавшего в собственную правоту.       Она ненавидела это выражение. — Она лжёт, — с мягкой улыбкой сказал он, словно рассказывая сказку перед сном. — Она не может слышать Источник.       Он говорил спокойно, объясняя так, будто растолковывал очевидное. Как будто бы всё, что она рассказывала, — лишь игра воображения. — Нет, Солас! — резко вырвала ладони из его рук Эллана. — Она может лгать… но не в этом. Морриган и Абелас слышат друг друга на расстоянии. Она знает то, что знать не может. Она напугана, понимаешь? Источник говорит с ней, приказывает ей! — Это глупость, — отрезал он, раздражение пробилось сквозь спокойствие. — Магия, сотворённая духом, умирает вместе с ним. Это не может быть… — А если… как с Фонарём душ? — перебила она. — Может, это всего лишь отголоски? — Нет! — он резко взмахнул рукой, будто отгоняя саму мысль, как надоедливую мошку. Его тон стал громче, резче.       Эллана стиснула зубы и отвернулась, обожжённая этой вспышкой — слишком знакомой, слишком частой в последнее время. — Источник — это сама суть эвануриса, — продолжал он уже почти в гневе. — Его разум, заточенный в слезах Камня. Это не иллюзия, не бред, не игра теней. Он не может говорить с Морриган, потому что она…       Но она его больше не слушала. Слова, как шум прибоя, разбивались где-то на фоне. В её памяти всё ещё звенел голос Морриган, дрожащий от страха, как туго натянутая струна. Она помнила, как ведьма старалась не показывать тревогу, как упорно хранила маску — и как та в какой-то момент всё же треснула. Да, Морриган могла быть хитрой, лживой, но страх — настоящий страх — не подделаешь. И если не Митал, то кто?       Могут ли Эльгарнан и Гилланайн говорить с ней? Нет. Эльфы из Храма пришли к Морриган, чтобы услышать волю Митал. Они не предали бы свою богиню, не перешли бы на сторону её убийц. Кто-то говорит с ведьмой… не кто-то. Она знала ответ. Он тоже знал — уже тогда, когда начал злиться. Он просто не хотел, чтобы она это поняла.       Эллана резко обернулась. Её догадка вспыхнула, как молния, озарив всё.       Он уже смотрел на неё. Без слов. Он знал, что она сейчас скажет — и не остановил её. — Митал не умерла, — произнесла Эллана твёрдо, не отводя взгляда от Соласа.       Его глаза сузились. — Абсурд, — отрезал он, как отсекают ножом. Резко. Без тени сомнения. — Это тебя обманули, Солас, — продолжила она, хотя в глубине души колебалась. Всё внутри кричало, что это безумие. Но слова всё равно сорвались с губ. — Я знаю, как это звучит.       Он смотрел на неё, не мигая, и лицо медленно теряло краски. — Она умерла у меня на руках, — сказал он уже тише, почти шепотом. — Я держал её, когда свет погас в её глазах… Я чувствовал, как её суть уходит.       Эллана подошла к саркофагу Андруил и остановилась, не сводя взгляда с холодного, строгого лица. — Может, и правда умерла, — прошептала она. — Но ведь не навсегда.       Её пальцы скользнули по поверхности гробницы, и рука остановилась у щеки Андруил. Лицо охотницы, строгой и прекрасной, словно выточенное из яркого солнца. Эллана опустила руку — и, колеблясь, коснулась её кожи — едва ощутимое тепло. — Митал отобрала у Кирана душу Древнего Бога, — произнесла она медленно, оборачиваясь. — А когда умерла, душа вернулась. Это невозможно… и всё же случилось. Ты сам говорил: ничто не исчезает бесследно.       Солас нахмурился. — Она отдала мне свои силы, — повторил он, как заклинание, как мантру, за которую цеплялся.       Эллана покачала головой. — А ты уверен, что это были её силы? — голос был мягким. — Вас было так много, Солас…       Она подняла взгляд на статуи, высящиеся на втором ярусе башни. Каменные гиганты. Перворожденные. Их лица терялись в полумраке, но даже отсюда казалось, что они наблюдают. — Столько лиц. Столько судеб. Как узнать, чьи дары ты принял?       Он молчал. Тишина между ними сгущалась, становилась тяжёлой. Воздух в зале, наполненный древней магией, начал дрожать от напряжения. — Твоя Митал что-то задумала, — тихо сказала она, отворачиваясь. Голос прозвучал глухо, словно исказился в гулких стенах зала. — Причём задолго до всего этого. Ты ведь знаешь о Флемет, ведьме из Диких земель... О Аше’Белланар? — Женщина, служившая сосудом для Митал, — отозвался он сухо. — При встрече она сказала, что подталкивает историю, когда это необходимо. А иногда, по её словам, приходится пинать, — Эллана горько усмехнулась, вспоминая тот момент. — Она помогла Серому Стражу победить Мор, подтолкнула события в Киркволле так, чтобы вспыхнуло восстание магов, она же приказала своей дочери провести Тёмный ритуал и зачать Кирана. — Она медленно повернула голову и заглянула Соласу в глаза. Он слушал, она это чувствовала... но слышал ли? — Морриган говорила, что она коварна. Что опаснее своей матери не встречала никого. — Ведьма многое понимает неправильно, — едва слышно произнёс он, опуская взгляд.       Эллана продолжала, голос стал чуть твёрже, но в нём слышалась тревога: — Почему ты проснулся, Солас? Почему именно тогда, ни раньше, ни позже? Как вообще всё это произошло? Почему Корифей? Почему ты не дождался, пока наберёшь силу? — Вопросы сыпались один за другим, как если бы их вес мог заставить его дать ответ. — Не могла ли Митал… пнуть тебя в нужную сторону? — Нет, — отрезал он. — Она бы никогда не воспользовалась моим беспомощным положением. — Разве? — Эллана шагнула ближе, всматриваясь в него, словно пыталась разглядеть то, что он сам от себя скрывает. — Почему, по-твоему, они убили Митал? — Она вскинула руку в сторону саркофагов, тени легли на её лицо, подчеркивая напряжение в чертах. — Я уже говорил, — голос Соласа зазвучал жёстче, сдержаннее, — они возжелали власти и силы, что была им неподвластна. — А Гил-Диртален считает иначе! — она повысила голос, надеясь, что громкие слова пробьются сквозь глухую броню упрямства. — Он не верит в их правоту! И в твою тоже! — Архиварус служил эванурисам, — резко перебил её Солас. — Да. Плохим эванурисам. Но Митал ничем не отличалась! — Эллана шагнула ещё ближе, глаза её вспыхнули. — Она всё знала. Она повела их туда. Она вложила копьё в руки Андруил и указала, куда бить. Она знала, чем закончится, но всё равно сделала это!       Он молчал. Он понимал, о чём она говорит. И не мог ничего ответить. Не мог оправдать ни себя, ни ту, чьё имя до сих пор произносил с почтением. — Она приходила к духу мудрости. — Голос Элланы дрожал, но каждое слово было чётким, отточенным. — И спрашивала, что будет, когда копьё пронзит сердце Титана. И ты… ты предупредил её.       Солас застыл. — Но Митал всё равно сделала это, — закончила она, тихо, как выстрел в пустом зале. — Война затянулась, разрушения были катастрофическими… — начал он, не поднимая взгляда. — Другие боги настаивали. Она не могла сопротивляться. Не могла остановить их. — Так она тебе сказала? — голос стал опасно спокойным.       Он не сразу ответил. Плечи его дрогнули. — Это всё ложь, — прошептал он, и опустил голову, как под тяжестью ударов. Не её слов — правды, которую он знал, но не мог признать. Он веками гнал от себя эти мысли, прятал в самых тёмных глубинах своего сознания, как ядовитое семя. А теперь услышать их от другого — это было невыносимо. — Что если это Митал возжелала силу, которую не могла осмыслить? — прищурилась Эллана, делая шаг вперёд. — Ты ведь знаешь, что она приказала собрать всю скверну в одном месте?       Он резко втянул воздух. Руки медленно сжались, и на костяшках побелела кожа. Он не ответил. — Зачем ей скверна, Солас? — Она не отступала. — Зачем ей Киран? Морриган? Абелас? Какие задания она дала им? Какие цели преследует?       Он молчал. Он боялся смотреть на неё. Будто один взгляд в её глаза, одно движение, один ответ — и всё, что он держал в себе, рухнет. Он рассыплется в прах. — И если вы заодно, — продолжала она с нажимом, — если ты ей так близок, как думаешь... Почему ты ничего не знаешь? — Она не могла так поступить, — глухо выговорил он, но голос его предал. Там не было твёрдости. Только пустота и отчаянное желание верить. Или хотя бы не знать. — «Она была лучшей из них» — ты так сказал тогда, не так ли? — голос Элланы дрожал, но не от страха. — Среди вас нет лучших, Солас. — Её слова, обнажённые и резкие, эхом прокатились под сводами башни. — Вы все — гордые, упрямые, ослеплённые собственным величием. — Хватит, — оборвал он резко, как удар. Но она не замолкла. — Такой мир ты хочешь возродить? — спросила она, и в голосе, помимо боли, проступила ядовитая горечь. — Мир предателей и самодовольных подлецов? — Молчи! — выкрикнул он. Это уже не было просьбой — угроза дрожала в его тоне.       Но она не остановилась. — Ради неё ты покинул всё, что знал, — сказала Эллана тише, но от этого её слова только резче резали воздух. — Изменил саму суть своей души. Уничтожил свой мир. А теперь — уничтожаешь мой. Зачем, Солас? Ради той, кто использовала тебя, отвернулась от тебя, выбросила из своей жизни, выбрала власть? Почему ты думаешь, что если она однажды предала, то не сделает этого снова?       Он молчал, и молчание было оглушительным. Его лицо оставалось бесстрастным, но руки дрожали, челюсти были сжаты до боли. Он с трудом сдерживал ярость, но каждое её слово вонзалось в него острее любого клинка. — Не говори, что ты такой же как они, Солас. — Голос её срывался, но она держалась. — Озлобленный, гордый… властный. Мне всё ещё не хочется в это верить. Даже если ты изо всех сил делаешь всё, чтобы я думала иначе.       Она всматривалась в его лицо, ловила малейшее движение, какой-нибудь отклик, хоть слабую тень сомнения или боли — хоть что-нибудь живое. — Я знаю, что тебе пришлось пережить, — продолжала она уже тише, почти шёпотом.       Она шагнула ближе. Голос её потеплел, словно надежда, тонкая и хрупкая, всё ещё была жива. — Почему ты не остался с нами? Не выбрал этот мир — такой, какой он есть. С его смехом. С шумными вечерами у костра. С простыми, тёплыми днями... — Она замолчала на миг. — Без империй. Без богов. Без долга, который, может быть, уже и не имеет смысла.       Он не ответил. Лишь закрыл глаза, как от яркого света.       Эллана замолчала, сделала вдох, потом ещё один — и всё же продолжила, уже почти шепча, срываясь на отчаянную мольбу: — Ты мог бы остаться. Жить здесь. Быть с нами. Смеяться, как ты смеялся, когда слушал наши глупые разговоры, ругаться с Варриком, спорить с Дорианом… — она споткнулась на этом имени, но не остановилась. — Просто жить. Без империй и богинь. Без войн. Без долга, которого, может быть, уже и не существует.       Голос задрожал, и последние слова словно потонули в тишине, как камень в чёрной воде. — Здесь были те, кто любил тебя. Кто верил…       Он поднял на неё глаза. Взгляд — отточенный, холодный, как клинок, но в глубине — что-то сорванное, дикое, почти безумное от боли. — Это ты о себе говоришь? — произнёс он тихо, с едва заметной усмешкой. — Не говори мне о любви, Эллана. Не теперь. Не ты.       Он отпрянул от неё на полшага, обожжённый сказанным. — Я тоже многое знаю.       Солас отвернулся, чтобы она не видела, как сильно сжаты кулаки. С каким трудом сдерживает всё то, что рвётся наружу. Выдох — медленный, тяжелый, будто вместе с воздухом вырвалась часть чего-то, что он так долго прятал. Слова подступили к горлу, но он не дал им выйти. Они жгли, как яд, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть.