Часть 12

Смотря на уродливый забор, которым была обнесена мастерская, Изуми до скрипа в зубах сжала челюсти. Поспешно обойдя вокруг несколько раз и не найдя двери, она в ужасе захлопала ресницами, не веря в то, что Итачи — человек, которого она любила, которому безмерно доверяла, который всегда стремился её понять, просто взял и замуровал её мастерскую — место, без которого не представляла своей жизни, и самое страшное, что муж прекрасно знал, насколько она важна для неё. Изуми не могла понять, зачем он так поступил, ведь выполнила все его условия, даже сходила в салон, потратив драгоценное время, которое могла бы провести за холстом, создавая новую картину. От обиды и удушающей несправедливости на её глазах проступили слёзы, спешно протерев их, она сжала кулаки и со всей силы пнула забор. Пон-Пон вышедшая вместе с ней и до этого момента весело вилявшая своим пушистым хвостом, заскулила и, прижав крохотные ушки, сжалась. Изуми резко развернулась и быстрым шагом направилась к дому, с твёрдом желанием выбить объяснения и в ту же секунду снести этот проклятый забор. Но в кабинете Итачи не оказалось, и когда она, сорвав голос, осознала, что мужа нет дома, её тут же охватила ярость, словно надутый до предела воздушный шар лопнул с оглушительным грохотом. И это он говорил ей, что она помешалась на работе? Сам же, улучив момент, поспешил в офис, чтобы работать над проектом. Разве она когда-либо называла его из-за этого сумасшедшим? Разве она хоть раз запрещала ему ехать на встречу с партнёрами, когда видела, насколько он измотан? Закатывала истерики, когда он возвращался домой под утро или запирался в кабинете, просиживая над бумагами целый день? Нет! Потому что знала, что ему это важно, что ему это нравится! Она видела, как горели его глаза, как появлялась улыбка на его серьёзном лице, когда ему удавалось заключить сделку, завершить проект и склонить акционеров на свою сторону. Это было несправедливо по отношению к ней, и её бесило, что именно ей предъявляют требования и обвиняют, будто она ребёнок, которому нужно спрашивать разрешения, прежде чем выйти на улицу. Изуми злилась крайне редко, и чаще всего злость заставляла её бежать от обидчика прочь с поджатыми губами и дорожками солёных слёз на щеках. Она погружаясь в себя тушила разгорающиеся угли, превращая злость в глухую обиду. Сейчас же всё было иначе, словно кто-то поддувал костёр, заставляя его полыхать. Изуми чувствовала, как этот внутренний пожар охватывает её с головы до пят, и она теряет над собой контроль. Её руки дрожали, когда она ворвалась в пристройку, захламлённую садовым инвентарём, взгляд лихорадочно метался по горшкам и граблям, пока не остановился на лопате. Она не помнила, как подошла к забору и начала копать, отбрасывая комья земли в сторону, как пальцы, впиваясь вхолодную, влажную почву, пытались вырыть лаз. В голове проносились лишь яркие образы картин, которые кричали о том, чтобы их немедленно воплотили в жизнь, и она злилась на себя, что не может работать быстрее, и упускает момент. Забор больно впился в рёбра, и втянув живот, Изуми с лёгкостью проползла. Стоя около мастерской и дёрнув ручку, она с досадой осознала, что оставила ключи дома в кабинете мужа. Протиснувшись обратно и стоя на четвериках, она заметила чьи-то ноги в домашних тапочках, и подняв голову, застыла, смотря на Итачи, чьи глаза горели не меньшим гневом. — Ты? — удивлённо произнесла Изуми. Поднявшись, она отряхнула ладони от земли, и прошла мимо него, словно ничего не произошло, хотя внутри бурлило желание высказать ему всё. Сейчас образы в голове были куда важнее выяснений отношений. — Стой! — крикнул он ей вслед, но она лишь ускорила шаг, внезапно осознав, что идёт босая по холодной, сырой земле. Острый камушек впился в ступню, и она, подпрыгнув на одной ноге, встряхнула, поджала губы и продолжила идти, хромая, опираясь на носок. — Изуми, сейчас же остановись! — не унимался Итачи, тем самым раздражая её всё больше и больше. — Поговорим позже, — отмахнулась она не оборачиваясь. — Мы поговорим сейчас! — нагнав её, он с силой схватил её за локоть и дёрнул на себя. Она пошатнулась, едва не упав. Вторая рука ловко обхватила её за талию, и она уткнулась носом в его грудь. Резкий запах сигарет ударил в нос, и она осуждающе взглянула на него. Итачи не был заядлым курильщиком, но две сигареты в день мог себе позволить. После смерти отца, Изуми всерьёз испугалась за его здоровье и попросила его бросить курить. — Ты курил? — И это всё, что тебя сейчас волнует?! — возмущённо произнёс он. Взгляд стал жёстким, холодным, отчего по спине побежали мурашки. Признаться, в последнее время Итачи пугал её. Всегда сдержанный, никогда не повышавший на неё голос, он вдруг стал резким и мог сорваться: грубо схватить её и оттащить от холстов. — Ты дал мне слово! Отпусти меня, мне нужно идти! — завопила она, отчаянно пытаясь вырваться из его объятий. — Я должна успеть нарисовать... Ай! Отпусти! Мне больно, Итачи! — Мы договорились, — угрожающе произнёс он, слегка ослабив хватку, но продолжая удерживать за запястья. Странно, никогда прежде она не задумывалась, насколько он превосходил её в силе, — и ты нарушала наш уговор. Ноги твоей здесь больше не будет. — Вот именно, мы договорились! — вспыхнула она. — Я ничего не нарушала! Но ты обнёс мастерскую этим уродливым забором. Так кто после этого не держит своё слово?! — Когда я вернулся и увидел тебя, то подумал, что поторопился с забором, и хотел объясниться. Но сейчас, глядя на тебя, сожалею, что не сделал это раньше. — Почему ты решаешь за меня, что мне можно, а что нельзя?! — взревела она, и чтобы освободиться, ударила его коленом в пах. Итачи охнул, выпустил её и согнулся пополам, а через мгновение осел на землю. Она тут же отскочила в сторону и схватила валявшуюся рядом лопату. Лицо её горело, кровь стучала в висках, и хоть на улице было прохладно, ей было невыносимо душно. — Твою же мать, Изуми! Ты чокнулась?! — прохрипел он, болезненно скривив лицо. — Я? А сам-то ты не чокнулся? Срываешься и уезжаешь посреди ночи, а меня обвиняешь в одержимости работой, стоит мне зайти в мастерскую! Ты ведь тоже сутками пропадаешь в кабинете, и я ни разу — слышишь, ни разу, не упрекнула тебя, Итачи! — Я умею контролировать себя, а не слетаю с катушек, как ты, — он с трудом выпрямился, сверля её холодным взглядом. — И я не ездил на работу. — Да неужели? А где же ты был? Я обыскала весь дом! — Хороший вопрос. Район Кайтен, улица Мидори, 25. Тебе этот адрес о чём-нибудь говорит? Изуми застыла, челюсть предательски дрогнула, а внутри всё сковало ледяным холодом. — Как ты... — голос её сорвался. — Ты следил за мной? — она выставила лопату вперёд, когда Итачи попытался сделать шаг. — Может, ты всё-таки опустишь лопату? — Не подходи! Отвечай на вопрос! — Я посмотрел историю твоего навигатора. — Ты рылся в моём навигаторе? Зачем?! Я никогда не роюсь в твоих вещах! Это низко! — Почему ты соврала, что ездила в галерею? И кого ты навещаешь на протяжении нескольких месяцев? Можешь не рассказывать про «красивые пейзажи». Я объехал всю округу, там нет ничего, за что может зацепиться глаз. — Ты... ты ездил туда? — Изуми побледнела сглотнув. — Да. Я пытался понять, что тебя там привлекает. И кто он? Натурщик, новое вдохновение, или твой любовник? — Что?! — Изуми округлила глаза, едва поспевая за логикой его бредовых подозрений, — как ты... как ты мог подумать, что я способна на такое? За твоей спиной... — Я уже не знаю, что и думать, Изуми! Вчера ты предлагала мне тройничок, а сегодня копаешь под забором... — Я не копала бы, если бы ты не обнёс мастерскую этим уродливым забором! — вспыхнула она, едва не плача от обиды. — Я не понимаю, почему ты воспринял моё предложение в штыки! Многие мужчины на твоём месте были бы счастливы, если бы жена предложила им такое! — Извини уж, что я столь консервативен, — съязвил он, делая шаг вперёд, — человек с Мидори, видимо, придерживается более свободных взглядов. Это был твой план? Подсунуть мне женщину для развлечений, а потом привести его? — Нет! — вскипела Изуми, продолжая размахивать лопатой, — он мой учитель! — Учитель? — Итачи на мгновение замер, и в его глазах промелькнуло искреннее недоумение. — Да, учитель! — выкрикнула она с обидой, закусив губу, — Я возила ему свои работы, чтобы он указал на ошибки и недочёты! — Так это он вбивает тебе в голову всю эту чушь? — Итачи шагнул ближе, игнорируя её взмахи, — значит, завтра с утра мы поедем к нему, и ты представишь меня лично. — Это невозможно. — Почему? — Он закрытый человек, и известный мастер, — она почти плакала, раскрыть личность своего учителя было всё равно, что предать. Он помогал ей всё это время и попросил взамен лишь одну вещь — оставить его имя втайне. — Ты же придёшь туда и начнёшь нести свой бред, оскорбляя своими подозрениями! — Для «известной личности» он живёт в богом забытом районе, — отрезал Итачи, — ты не оставляешь мне выбора, Изуми. — Не подходи! — в отчаянии она махнула лопатой. В тишине раздался глухой стук и Итачи пошатнулся, его глаза закатились, и он тяжело рухнул на спину. Из лаза, который она прокопала под забором, выскочила Пон-Пон. Заскулив, собака подбежал к нему и принялась лихорадочно вылизывать его лицо. Изуми застыла, не в силах пошевелиться. Осознание, что она наделала, накрыло её волной, сердце ухнуло вниз. Выронив лопату, она рухнула на колени рядом с ним и вцепилась в его плечи, пытаясь приподнять. — Нет, нет... Итачи... пожалуйста... — судорожным шёпотом, прохрипела она, — открой глаза, пожалуйста... Его руки безжизненно упали на траву, а голова неестественно мягко склонилась набок. Слишком быстро её ночная сорочка начала пропитываться густой, тёплой кровью. Она почувствовала, как её пальцы липнут к его волосам, и вязнут в багровом. — Итачи, ты меня слышишь? Господи, ответь хоть что-нибудь! Её пробрал озноб, и, лихорадочно прижав пальцы к его шее, она хотела прощупать хотя бы слабый пульс, положив голову на его грудь, Изуми пыталась услышать биение его сердца, но в ушах стоял только гул собственного. Мир вокруг перестал существовать, замер в моменте. Осторожно опустив его голову на землю, Изуми сорвалась с места и побежала к дому. Никогда дорога не казалась ей такой длинной, как сейчас. Она едва не упала, споткнувшись о порог, и, схватившись за косяк, перепачкала всё тёмной кровью. Руки не слушались, скользили по экрану телефона, который не распознавал отпечаток и её лицо, а пароль намертво вылетел из головы. Все мысли были в кашу, и она уже готова была закричать от беспомощности и отчаянья, когда взгляд упал на старый стационарный телефон в прихожей, который они никогда не использовали, но по какой-то странной причине не отключали и продолжали платить за связь. — Я... кажется... я убила своего мужа, — прошептала она запинаясь. Осознав сказанное, Изуми разрыдалась, едва не выронив трубку. — Я... я не хотела... На другом конце провода её о чём-то спрашивали, переходя на крик, но звуки сливались в неразборчивый гул, перед глазами был истекающий кровью Итачи, лежащий там один около проклятого забора. — Тэйэн-дори, тридцать шесть… — осипло произнесла она и, бросив трубку, схватила с кухни первое попавшееся полотенце и бросилась обратно к нему. Дальше были лишь рваные кадры: вой сирен, режущие глаза красно-синие огни, врачи, пытающиеся отпихнуть её, чьи-то грубые руки, скрутившие её, удар лицом о холодную землю. Она помнила, как её волокли по асфальту, как она кричала, упираясь ногами и умоляя сказать, жив он или нет. Помнила, как из её слабеющих пальцев выпало пропитанное кровью полотенце, и как она содрала кожу на коленях об асфальт, пытаясь вырваться, когда её силой запихивали в патрульную машину. — Вы можете умыться, — голос звучал неожиданно мягко, почти сочувственно. Изуми подняла голову и увидела перед собой женщину в темно-синем брючном костюме, не молодую, но ещё не старую. Изуми испугано огляделась: серое холодное помещение, огромное зеркало, за которым, вероятно, скрывались наблюдатели. Всё как показывали в фильмах. Лампа над головой слишком ярко светила, отчего болели её глаза, она опустила взгляд, посмотрела на свои руки перепачканые грязью и кровью. — Или, может, вы хотите позвонить адвокату? — добавила женщина. — Он жив? — голос Изуми был хриплым, безжизненным. Она глотала слёзы, которые лились бесконечным потоком, — Скажите, он жив? Пожалуйста... не молчите... — она начала тихо скулить, сотрясаясь в крупной дрожи, — я не хотела... — Ну конечно, случайность, — раздался слева грубый мужской голос. Изуми повернула голову, мутным, воспалённым взглядом она разглядела парня в белой рубашке, и на его лице была презрительная ухмылка. — Тору, — одёрнула его женщина, подняв бровь. — А что Тору? Ты разве не видишь? — он подался вперёд, буравя Изуми ненавидящим взглядом. — Она хочет всё обставить как несчастный случай. Только это было спланированное убийство. Она даже подготовилась — начала рыть могилу, а потом, видимо, совесть взыграла, и решила прикинуться жертвой! Изуми ахнула. Сердце разорвалось на части. Она попыталась вдохнуть, но лёгкие будто сковало. Воздух не проходил, она задыхалась, ловила его ртом, свистяще, судорожно и чувствовала как болезненно натягиваются связки. В глазах потемнело, и голова ударилась о столешницу, где-то совсем рядом и в то же время далеко, она услышала испуганные крик и почувствовала резкие пощёчины, пытающиеся вернуть её в сознание. Но ей хотелось задохнуться, умереть вместе с ним. — Тору, мать твою... я же сказала, не дави на неё! Видишь же, она не в себе. Нам не нужны проблемы с её адвокатами, ты хоть понимаешь, кто она такая! Живо за медиками, у неё паничка! — Нам нужно выбить признание до приезда её защиты! — огрызнулся Тору. — Тору, живо! В таком состоянии она нам ничего не скажет, а мы можем загреметь под суд за превышение полномочий. Кто-то крепко сжимал её ладонь. Изуми почудилось, что это Итачи, она слабо улыбнулась, не размыкая век, и погрузилась в спасительную тьму. Если он рядом — значит, всё закончилось, подумала она. — Она…кажется, она очнулась! Голос до боли знакомый, раздался совсем рядом. Изуми с трудом разлепила тяжёлые веки, Итачи склонился над ней. Его голова была плотно обмотана белыми бинтами, сквозь которые проступали багровые пятнышки. — Ты жив... — сипло произнесла, горло пересохло, язык прилип к нёбу. Она попыталась протянуть руку, чтобы коснуться его щеки, убедиться, что это не сон, но пальцы безвольно упали на простыню, — или... я уже мертва? — Со мной всё хорошо, Изуми. Слышишь? — он осторожно перехватил её слабую руку и прижал к своим губам. — Просто сотрясение и пара швов. Всё хорошо. — Но они... они сказали, что я убила тебя, — слёзы, обжигая, покатились по щекам. — С ними я разберусь позже. Мы с адвокатом уже готовим иск, — его глаза потемнели, в них вспыхнул сдерживаемый гнев, — Изуми, что они с тобой сделали? Ты вся в синяках... они тебя били? — Нет... — она едва шевелила губами. — Не лги мне, — его голос дрогнул, — ты пролежала без сознания три дня. Три дня, Изуми... они издевались над тобой? Она снова закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от вины и нахлынувшей слабости. — Прости меня. Это всё я... — прошептала она, — хочу домой. — Я поговорю с врачом, если он разрешит, — он поцеловал её в лоб, прежде чем уйти. Оставшись наедине, взгляд её скользнул по ряду люминесцентных ламп на потолке. Итачи, наверняка, теперь навсегда запретит ей прикасаться к краскам. Она прекрасно понимала его и знала, что переступила невидимую черту, но не могла отказаться, особенно сейчас, когда наконец-то увидела тот самый последний штрих, что заставит её полотна дышать. Необходимо было увидеться с ним, но как это сделать, не вызывая подозрений у мужа, который теперь будет пристально следить за каждым её шагом после случившегося.