Часть 14

Итачи обещал заехать к девяти, но уже прошло пятнадцать минут от назначенного времени. Нервно постукивая пальцами по кровати и кусая губы, она в ужасе подумала, что выписку отменили и её собираются оставить в этих унылых стенах ещё на неделю. Вид людей в белых халатах и собственная палата опостылели ей настолько, что нахождение здесь начинало превращаться в пытку. Больше всего она скучала не по дому с привычным комфортом, а по мастерской: запаху растворителя и масла; скрежету графита по бумаге и плавным мазкам мастихина по холщевой ткани. Руки зудели, и ей до безумия хотелось сжать в пальцах карандаш, но здесь ей не давали ни листка, ни ручки, уверяя, что рисование лишь усугубит её состояние. Просить Итачи было бесполезно, он считал, что творчество переросло в одержимость, и настаивал на паузе, собственно, как и психолог, проводивший с ней часовые беседы, копаясь в её голове как в корзине с грязным бельём и считавший её зацикленность на картинах чистой воды эскапизмом. Но все они ошибались, она ни от чего не убегала, и уж точно не была одержима. Творчество всего лишь навсего было её жизнью, а её картины отражали её сущность, где каждый всплеск чувств находил своё выражение в буйстве красок, в широких мазках, хаотичных линиях. Она искренне верила, что делится своими чувствами с миром, пока не встретила Тайра Масару, который сказал, что её картины пусты и все они без исключения является бессмысленной мазнёй незрелой личности, и несмотря на то, что Масару ранил её своими словами, он был единственным, кто был в силах её понять, не назвав при этом сумасшедшей. Ей нужно было встретиться с ним и рассказать, нет, нарисовать, тот неутолимый голод, что заставил её посреди ночи проткнуть кончиком ножа подушечки пальцев и рисовать на холодном кафеле в туалете картину, а затем судорожно стирать мокрой футболкой, чтобы никто не увидел. — Ты готова? — зайдя в палату, полушутя спросил Итачи, поправляя кепку. Когда ему сняли повязку, и он пришёл к ней, она некоторое время пялилась, не признавая в этом человеке мужа. Когда он повернулся и её взгляд упал на уродливый шов, проходящий выше виска, с засохшей коркой крови на нитях. Ей стало дурно, больше не от вида, а от ужаса, что ударь она чуть ниже, его уже не было в живых. Она невесомо коснулась раны, боясь причинить боль, но Итачи сказал, что может быть смелее, всё равно ничего не чувствует. — Или хочешь остаться? — Издеваешься, — всучив в его руки сумку, она выскользнула из палаты, приподняв подбородок, и со всеми приветливо попрощалась. Стоило переступить порог дома, как все планы о прежней жизни рухнули в одночасье, когда она увидела высоченный забор на бетонном основании. Замерев у окна, она с не понимаем посмотрела на мужа, который, обхватив её за плечи, решил успокоить, поглаживая её, как малое дитя. Нет, она не надеялась, что Итачи снимет запрет на мастерскую в ближайшие несколько дней, но судя по тому, как это место было укреплено, превратившись в неприступную крепость, к творчеству она могла никогда не вернуться. — Может, стоило её тогда вообще снести, чем так морочиться, — зло бросила она, скидывая его руки со своих плеч. Былая злость на мгновение вернулась, но она, сжав кулаки и, переведя дыхание, обуздала её. — Это временно, — мягко заверил Итачи, и, потянувшись к её лицу, ласково провёл по скуле, — я всё верну, как только твоё состояние будет стабильным. Это слово пугало своей неопределённостью, не зная, какой смысл закладывает в него Итачи. Как же ей надоела беспомощность, не возможность быть хозяйкой своей жизни. Сначала отец, теперь муж, ограничивает её, считая недостаточно зрелой. — А где Момо и Пон-Пон? — словно опомнившись, произнесла она, только сейчас заметив, что дома подозрительно тихо, и никто не вышел её встречать. — Я отпустил на сегодня Момо и попросил забрать собаку, — ответил он, Изуми сложила руки перед собой, приподняв брови, и настойчиво прожигала взглядом, пытаясь добиться более полного ответа. — Ты так напряглась, словно я собираюсь тебя пытать, — засмеялся Итачи, и, сократив расстояние, обнял её, утягивая в поцелуй. — Сегодня я не хотел делить тебя ни с кем и бороться за внимание с Пон-Пон, зная, что в этой схватке я проиграю. Но, по-видимому, ты не рада моей компании. Могу позвонить, и Момо приедет. — Я…просто… удивилась, — запнувшись произнесла Изуми, поймав его грустный взгляд. Ей стало неловко за свою холодность и подозрительность, и проведя по его рубашке рукой, она клюнула его в подбородок, — и ты как-то недооцениваешь себя, разве можешь ты проиграть Пон-Пон. — Это ты недооцениваешь Пон-Пон, — усмехнулся он ей в губы, мягко подталкивая к кровати. Упав на постель, не успела она приподняться на локтях, как Итачи нависнув над ней, стал осыпать поцелуями шею, и неспешно расстёгивать пуговицы на её рубашке. — Подожди, разве тебе можно? Я просто боюсь случайно задеть…что если я нечаянно сковырну ногтем. Он молча поцеловал живот и бережно провёл тёплой ладонью, очерчивая грудь. Его движения, как всегда, были томительно нежными, словно она была драгоценной вещью, которую он боялся сломать. — Ну можно связать твои руки, — прошептал он, возле уха, и принялся за её джинсы, — помниться ты как-то хотела… — Связать тебя, — вставила она, и он потянул джинсы вниз. — Разве? — Я никогда не хотела быть связанной. — Тебя же заводит грубость и все эти штучки… — Не всегда. — И отчего это зависит? — его рука скользнула по оголённому бедру, застыв на тонком кружеве нижнего белья. Изуми стало не по себе, ей не хотелось говорить об этом. Отползая к изголовью, она запахнула рубашку, подобрала ноги к груди и, обхватив их руками, уткнулась лицом в колени, поджимая пальцы ног. — Изуми? — Это прозвучит странно. Когда… — она проглотила слюну, — это могут быть мелочи, которым никто не придаст значения. Например, оставила немытую кружку на столе, поцарапала машину или недостаточно постаралась, чуть не завалив проект. И вина за это становится настолько сильной, что мне хочется понести наказание. Что-то вроде справедливости. — Почему ты никогда об этом со мной не говорила? — Ты никогда не спрашивал. — Твой отец… — Итачи сделал паузу, боясь произнести вопрос, — бил тебя? — Нет! — возмутилась она, насупившись, — он ни разу на меня голос не поднял! Но мог сказать с невозмутимым лицом так, что после мне было ужасно плохо, лучше бы, наверное, ударил. Там поболит и пройдёт, а его слова, они же живут по сей день… в моей голове. В детстве я специально переедала лимонов, а потом мучилась всю ночь: меня рвало. Тогда папа решил, что у меня какая-то маниакальная любовь к лимонам, из-за которой я страдаю, он запретил Момо покупать их. Тогда я стала собирать острые камушки, сшила для них мешочек и прятала в коробке с куклами, и когда все ложились спать, я доставала их и начинала ходить. Они, кстати, сейчас в мастерской. А потом, когда я открыла для себя секс, я поняла, что могу получать наказание и так. И наверное, я получаю удовлетворение не столько от секса, сколько от того, что со мной обращались должным образом. Но у тебя не очень получается быть со мной грубым, ты даже никак меня не обзывал… — Почему ты ни разу об этом не сказала? — он закрыл лицо ладонью, сев на кровати, — все те разы, когда ты просила… я думал, что тебе нравится, что тебя это заводит. А я, чёрт возьми, был твоим актом возмездия. — Но мне правда нравилось! — Нет, Изуми, ты заставила себя поверить в это. — Ты злишься на меня? — спросила она, поджав губу, не осмеливаясь поднять глаза. Она прекрасно понимала, никому не нравится осознавать, что его использовали. — Да, злюсь. Но не на тебя, а на себя, — Итачи на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями, — что ни разу в моей голове не возникло подозрения, что это может быть ненормально! Что за всё время, что мы живём вместе, мы говорим об этом только сейчас. — Почему ты считаешь грубость в сексе чем-то ненормальным? — Изуми нервно повела плечами и стала быстро застёгивать пуговицы на рубашке, — многим такое нравится, и что, теперь они все ненормальные. — У тебя она не нормальная, — Итачи резко поднялся с кровати и подошёл к стене. Облокотившись на неё, запрокинул голову, уставившись в потолок, — для других это игра, поиск острых ощущений. А у тебя… Я думал, что знаю тебя. Оказалось, ни черта. — Это нормально, Итачи. У всех есть секреты, — она слегка улыбнулась, чем сильнее она пыталась придать своему виду беззаботности, тем глубже становилась складка меж бровей у мужа. — Тогда ты тоже переедала, — сказал он глухо, и с силой потёр ладонью лоб, — после той выставки, несколько месяцев назад. Мне тогда показалось это странным. Ты же всегда соблюдаешь диету. Ты сделала это намеренно, да? Почему? За что ты наказывала себя в тот раз? Изуми тут же вздрогнула, спрыгнула с кровати, избегая его взгляда, и подошла к шкафу, пальцы её дрожали, когда она торопливо стала вытаскивать домашнюю одежду. — Я не понимаю, о чём ты. Пойду приму ванну. Ты не представляешь, как долго я мечтала полежать в горячей воде с пеной и сделать маску. — Что произошло на выставке, Изуми? — Итачи преградил ей путь, не давая уйти от ответа. Его голос был тихим, но в то же время властным. Она потупила взор вниз, рассматривая пальцы ног, и, перекатившись с пятки на носок, стала раскачиваться. Слова застряли в горле, ей не хотелось об этом говорить, но понимала, что разговора не избежать. — Я встретила кое-кого, и он открыл мне глаза, показав, что я — ничто.