Глава 5: "Ну как же я её люблю"

Фред Когда я узнаю от Джорджа, что всё-таки случилось с Джерри, мне хочется разорвать этого Кассиуса на куски. Я же ее предупреждал! Слушать это во всех подробностях слишком невыносимо. При ней Джордж, конечно, пытался казаться спокойным, но когда мы остаёмся вдвоём, он сам закипает от невероятной злости. Я снимаю с себя всю форму. Почему я делаю это здесь, а не в раздевалке? Потому что кое-кто, а то есть Анджелина, забыла отдать нам эти чёртовы ключи от той каморки для переодевания. — Нормально всё с коленкой? Я иногда волнуюсь за Джорджа. А точнее часто. Мысли о том, что нас сможет что-то страшное разделить — пугают меня. Ни у кого из нас не получилось стать участником Турнира Трёх Волшебников, но я, возможно, и рад этому. Там слишком опасно, а за его жизнь я волнуюсь. На свою безопасность мне в основном наплевать, но если с Джорджем что-то случится... Я не знаю, что буду делать. — Да. Забей. Что делать со всей этой ситуацией с Джерри?! Это же буквально изнасилование! Рассказать Макгонагалл? Он гневно шагает по комнате. Шаги достаточно широкие, а значит, ситуация достаточно страшная. Ну, впрочем, так и есть. По его лицу видно, что в голове его задействованы все наиумнейшие шестерёнки. Думать хорошо он уж точно умеет. — Джерри должна сама об этом рассказать, если, конечно, захочет. Всё, что мы можем сделать — это разобраться с Уорингтоном. Я тру костяшки внешней стороны ладони. Вот сижу и поражаюсь, какие же у меня красивые руки. И я точно знаю, кому они нравятся. Тому человеку, с которым мы в шутку переплетали наши пальцы, шагая по заснеженному Хогсмиду. Человеку, которому так нравилось смотреть на мои руки, пока я крутил в них игральные кубики во время игр в "Трёх Мётлах". Человеку, которому так нравилось то, что я расчёсывал пятерней его наикрасивейшие волосы. Её. Её волосы. — Я сделал новые сладости, которые ты просил. "Забастовачные Завтраки" с расстройством желудка. Он отдает мне шоколадки, которые берёт со стола. Ничем не отличаются внешне от остальных "Забастовочных Завтраков". — Действуют не сразу, как с кровью из носа, но эффект просто отличный. Кеннету пришлось пострадать. Джордж широко улыбается. И я улыбаюсь в ответ. — Надо преподать слизеринскому ублюдку урок. Пусть знает, каково это обижать нашу подругу. Подругу... Мы не общаемся уже несколько дней. Мы итак не виделись почти всё лето, так теперь и эта вся ситуация... Не надо было ей говорить те вещи, да и посылать тоже. Хотя, кто еще здесь и виноват?! Это они подслушали наш разговор! Почему на наши спальни не стоит барьер от девочек? Они же иногда даже хуже парней бывают. Я хотел её поцеловать. Даже во время ссоры. И до сих пор хочу. Я уверен, как и Джордж. Ну угораздило же нас обоих влюбиться в Джерри. Но я не ревную ее к брату. И он, надеюсь, тоже. Всё равно выбор будет за ней. Если она конечно не выберет очередного смазливого придурка. Я хочу её. Хочу доказать, что я лучше этих Кассиусов и других непонятных парней. Я люблю её уже с курса так третьего, но она этого никак не замечала. Или не хотела замечать. До этого злосчастного года. Хоть я уже давно и не девственник, но от каждой секунды проведённой с ней слишком близко, мой дружок так и наровит подняться на её глазах. Так-то и случилось один раз совершенно случайно. Когда мне только исполнилось четырнадцать лет, и в моём теле творился полный гармональный хаос, мы пошли в магазинчик "Зонко", где нам с Джорджем нужно было купить несколько вещей для наших изобретений. Джерри попросила меня ей достать конфеты, и я, придурок, подошёл слишком близко со спины и так и потянулся за теми сладостями. Он вскочил как ошпаренный. Мне иногда кажется, что он иногда живёт своей собственной жизнью. Во всяком случае мне пришлось научиться с ним справляться. Сказать, как отвратительно я тогда себя чувствовал, — ничего не сказать. Она сделала вид, что ничего не заметила, но сама порозовела, а затем сразу же пошла в другой отдел. Ну а мне оставалось лишь прикрывать это чудо свитером и ходить с багровым лицом. Клянусь, я никогда не хотел причинить ей вреда, и я готов отдать ей почти всё своё пылающее, ещё бьющееся, сердце (какая-то часть пускай всё-таки принадлежит семье и Джорджу). И каждый раз, когда я вижу её с другим (она даже в году так прошлом пыталась с кем-то сойтись), сердце моё неприятно сжимается, а по телу проходят неприятные разряды. Я хочу, чтобы она была моей, потому что я готов быть её. По ночам я иногда представляю её без верхней одежды. Её настоящую без одежды. С теми же коричневыми волосами, с которыми я увидел её в первый день в Хогвартсе. С яркими медовыми глазами, излучающими сплошное, греющее душу тепло. Я не люблю, когда она всё меняет в себе. Здорово, конечно, иметь такую возможность, суперспособность, но она великолепна и без всего этого. Так что эти чёрные волосы, глаза, грудь, ставшая на размер больше — совершенно не её. Это не она. В моей голове, она как и в жизни прекрасна. Её бледная грудь поднимается от учащённого дыхания. На ней какие-то кружева, от которых я хочу её избавить. Она снимает лифчик, стоя задом ко мне, и на спине виднеются полоски от передавившего кожу белья. Но потом, я вспоминаю, что это не она, а просто моё воображение, сны. И та что в голове всё-таки никак не похожа на мою Джерри. Там она слишком тихая, спокойная, поэтому я даже не досматриваю сны. Просто просыпаюсь на одном и том же моменте, понимая, что в трусах у меня какая-то башня, а тело бросает то в жар, то в холод. Но я и не хочу досматривать эти мечты. Если мне выпадет когда-нибудь шанс, я хочу увидеть всё вживую. И её раздвинутые ноги, и капли пота на коже, и небольшие складки на животе. Мне нужно это заслужить. В свои тринадцать лет я просто сходил с ума по ней. Хотя и сейчас в шестнадцать ничего почти не поменялось. Как моё сердце дико трепетало при ней, так и трепещет до сих пор. Да и в животе всегда странное чувство. Это же вроде бабочки? Да? Скорее всего, она считала иногда мое странное поведение просто дуростью. Как и случайные касания её волос, шеи, талии... Я обожаю каждую секунду, когда мне выпадает шанс докоснуться до неё. Переплести пальцы на улице Хогсмида, передать стакан со сливочным пивом и случайно задеть её руку. Я помню, как в двенадцать лет мы бегали у домика Хагрида почти без одежды. Это же был июнь. Он поливал нас из шланга для растений водой, от чего нам было ещё лучше. Тогда я, конечно, ещё не понимал, что она мне нравится, но мне всегда нравился её смех. Ее громкий, яркий смех. Наверно, благодаря нему я тогда и чувствовал себя волшебно. В крайнем случае я был счастлив. Как и всегда рядом с ней. Последние дни проходят ужасно. От этой ссоры я даже шутить нормально перестал. Мне стыдно. Очень стыдно. Я не имел права говорить о ней в таком ключе, зная, что для неё это не самая благоприятная тема. Её странные родители буквально всегда запрещают ей спать с кем-то! На что они надеются, когда их дочери уже шестнадцать и она сама этого хочет? Я ведь знаю, что она хочет. Не меня, так кого-нибудь другого. Я знаком с ней достаточно долго, чтобы видеть, как она смотрит на некоторых парней. Закусывает нижнюю губу, заправляет волосы за ухо, незаметно для всех подкатывает юбку. Еще раз, незаметно для всех других, не для меня. Заправляет волосы она отлично (мне нравится романтизировать каждое её действие)... Как только я вспоминаю о том, как она поправила мои в поезде, сердце мгновенно замирает, а затем начинает биться так бешенно, что мне наверно необходима очередная порция валерьянки. Тогда мы, два придурка, зачем-то посмотрели ей под юбку. До сих пор стыдно. Очень. Наверно, я багровею, когда вспоминаю об этом. Ничего примечательного. Обычные чёрные трусики. Но клянусь, если бы мне было тринадцать, у меня бы сразу же встал. Железно встал. Интересно, как она всё-таки выглядит без них? О Мерлин! О чём я снова думаю?! Я снимаю вымокшую от пота футболку. Да уж, пахнет, конечно, не очень. Джордж уже снова работает над каким-то новым изобретением. Я кидаю тряпку в него. — Сидишь на очень интересном лечении! Как оно там называется? "Лень ходить на тренировки"? Точно! Так и называется! Он швыряет её в меня обратно, попадая прямо в лицо. А затем громко начинает смеяться. Его смех такой звонкий, что возможно он и отвлекает меня на время от всех этих мыслей. — Ты что?! Ещё бы миллиметр, и я бы остался без ноги. Вот хорошо, что рядом Джонсон была. Ох, эта наивеличайшая женщина спасла меня от верной гибели! О ми-и-илая моя Джонсон. О, Джонсон. О Джонсон. Спаси-и-ибо, что спасла меня, а то брат мой болван! Запевает он на мотив детской песенки, а затем продолжает работать дальше, продолжая широко улыбаться. В нашей комнате стоит заляпанное чем-то зеркало. И мой взгляд останавливается на моём же отражении. 180 сантиметров роста (с шансом в будущем на ещё несколько), рыжие длинноватые волосы, которые я без проблем могу завязывать в хвосты, но не горю желанием, потому что знаю, что без них больше нравлюсь ей. Длинные пальцы, ноги, немного выпирающие рёбра, небольшое количество волос на разных участках тела, по типу живота, груди и других разных мест. И сплошные веснушки. По щекам, по плечам, по торсу. Я иногда не понимаю, нравлюсь я себе или нет. Конечно, я идеальный, но почему-то я не нравлюсь ей. А почему? — не знаю. — Ладно, я мыться! Мне ну-у-жно по-омыться. Помыться. Помыться. Ведь я-я-я не лени-и-ив. Не ленив. Не ленив. Пропеваю я напоследок и выхожу из комнаты, захватывая с собой принадлежности для мытья и полотенце. Я рад, что душевые находятся недалеко от комнат. Мне приходится пройти лишь один коридор, чтобы оказаться у мужских и женских душевых. И там я вижу её. Они сидит у двери, дожидаясь своей очереди. Её уже коричневые волосы собраны в кривой пучок на голове. Она снова она. Джерри, одетая в самую обычную, но такую полюбившуюся ей жёлто-коричневую пижаму. Джерри, нервно крутящая в руке небольшую девчачью бритву и зубную щётку. Джерри, медленно поднимающая свой усталый взгляд на меня. Джерри, мгновенно вспыхивающая при виде меня без футболки. Ладно, она сходит по мне с ума. Точно. — Привет. Говорю я, вставая, облокотившись о стену напротив неё. Заглянув в мужские душевые, я понимаю — все душевые заняты. Абсолютно все. И её видно тоже. Ну любят же некоторые мыться перед ужином. — Привет. Она говорит это слово, стараясь быть холодной. Но у неё самой от этого холода дрожит голос. И поза её сразу же меняется. Больше не открытая бабочка, а просто подогнутые к груди ноги. Как в поезде. — Как дела? Спрашиваю я, уставший от этой сплошной тишины между нами. Но лучше бы я этого не говорил. Она смотрит на меня зло. Ненавижу такой её взгляд. Ей он не идёт. Ни капли. Она сразу же отталкивает меня. Но как никак, желание быть ближе побеждает. — "Как дела?!" Ты издеваешься надо мной?! Разве твой братец не рассказал, как мне сейчас плохо?! А должен был! Вы же обо всём с ним разговариваете! Она поднимается с пола. Чуть ли не плачет. Мне так хочется её обнять. Почувствовать её дрожь, передать своё спокойствие. Но во-первых, она не позволит, а во-вторых после тренировки от меня не очень-то хорошо и пахнет. Никакого больше кедра, мускатного ореха и персика. — Что, вдруг заволновался обо мне?! Не ты ли сразу же свалил, когда увидел меня в вашей комнате?! Она вся красная. От жары? Вряд ли. От злости? Скорее всего. От смущения? Ну и это тоже. Она старается смотреть мне в глаза, но её взгляд так и норовится спуститься ниже... и ниже... Она хочет меня. И я это вижу отлично. Я ведь не дурак. Просто иногда прикидываюсь. Сейчас в ней кипят всевозможные эмоции, и осознание того, что это происходит именно из-за меня одновременно пугает и льстит мне. Я хочу докоснуться до неё. До её горячей кожи. До её красных щек. До её мягкой небольшой груди и прохладных костяшек пальцев. Хочу расцеловать каждый участок её кожи. И розовые плечи, и тонкие ключицы, и теплый живот, и...