lozhka

В пронизанном солнцем насквозь сквере она пряталась в тени раскидистого дерева. Ссутулившись сидела на деревянной скамеечке и не шевелилась, только плечи в линялой серой кофте плавно чуть приподнимались, а затем медленно опадали. Беззаботно щебетали птицы, мягко шуршал гравий под ногами, а жарко пламеневшее в груди всю дорогу сомнение потухло, едва рука коснулась спинки скамейки. Он же просто хотел посмотреть на неё, неё, которую он когда-то... и до сих пор. — Суна... — она обернулась на него и как будто даже не удивилась. — А, это ты, — и отвернувшись снова уставилась прямо перед собой, потеряв к гостю всякий интерес. Словно Кайя приходил каждый четверг, всегда вот так садился рядом и долго-долго молчал глядя вдаль, а не ушёл из жизни Суны несколько лет назад. Тогда казалось насовсем. — Как ты? — она только сильнее сгорбилась и промолчала. Натянула рукава кофты на пальцы, зажала ладони между колен и снова замерла. А Кайя смотрел, смотрел на её профиль и не мог оторваться. Изменилась. Очень. Искусанные губы, впалые щёки, бледная кожа, которая в мрачной тени изогнутых веток казалась особенно серой. Совсем как её растянутая кофта с катышками у горловины и рядком некрасивых затяжек вдоль лопатки. Кайя помнил цвет её глаз, часто видел во снах, а сейчас не мог узнать: тусклые, как если бы кто-то спрятал под слоем матового стекла. Как если бы кто-то вытянул из Суны все краски, и она иссякла до страшной пустоты. Истончилась до невнятного контура, размытого по краям болезненной худобой. Сжавшейся оболочки, что поёжилась от очередного лёгкого порыва апрельского ветерка, а Кайя не выдержал: снял с себя пиджак и накрыл им плечи Суны. Она чуть вздрогнула, но головы так и не повернула. — Тебя здесь не обижают? Ведь не должны были, но… По дороге сюда Орхан сказал, что Корханы очень вовремя подсуетились и, пытаясь спасти те крохи репутации, что ещё были до побега Ферита, подсунули в толстую папку дела об убийстве пару липовых справок от психиатра, отягчённое лишними громкими словами заключение экспертизы обвиняемой и внушительную взятку. И Суну закрыли здесь. В чудном психиатрическом стационаре, с лесом по краям и очаровательным сквером внутри. Славном месте, где лечили по решению суда, а за дополнительные деньги на время надёжно прятали от глаз общественности. Или перевоспитывали и наказывали — всё зависело от пожеланий опекунов пациента. В случае Суны пребывание было оплачено на весь срок в соответствии с приговором: год и десять месяцев. А ещё забота и терапия, потому что раздутое донельзя для уголовного дела мнение врача было хоть и очень разбавленной, но правдой. И внимательный надзор, чтобы неугодная родственница нигде не мелькнула внезапно и, и без того шаткое, положение Корханов не усугубилось. Потом сбежал Ферит и всё сразу и везде стало совсем плохо, а про Суну все забыли, но она хотя бы была обеспечена бережным уходом в своём одиночестве. По крайней мере, это подразумевалось, и Кайе очень хотелось верить, что было всё именно так. Он опёрся руками о скамейку и чуть подался вперёд, чтобы заглянуть ей в лицо, поймать её взгляд, царапнуть по её отрешённости хоть чем-то, если крючками вопросительных знаков не получилось. И видимо ему это удалось, потому что Суна быстро закрыла глаза, а Кайя кивнул и, тяжело выдохнув, отстранился. В терпеливом ожидании следил за извилистым ручейком скользившего по острым краям гравия солнца и с неожиданным хладнокровием внутри отмечал, как отмирала по кусочкам его надежда на что-то. — Нет, — поэтому чуть не спутал её неожиданный тихий ответ с эхом болтовни медсестёр где-то позади них, у здания из красного кирпича. — Если не кричать, то не трогают, — равнодушная фраза пробралась внутрь тонкой веточкой плюща. — А ты кричала? — Я хотела заглушить голоса, — тесно оплела сердце, разрослась вокруг и сочные листы увяли. — Какие голоса? — Чужие, — а припрятанные под смирением и спокойствием шипы жёстко впились отравленными колючками. И теперь внутри у Кайи кровило. — Папы, мамы, сестры… ещё чей-то. Много голосов, но теперь… — после десятка успокоительных уколов, — всё тихо. Очень тихо. Все её слова были аккуратными. Идеальной формы, одного цвета, с закруглёнными краями. Только наощупь казались Кайе невыносимо острыми, прогорклыми на вкус, чужими. А Суна слов не жалела и продолжала: — Эмине говорит, что один из этих голосов был мой, но я не помню. Не могу вспомнить слышала ли его когда-то. Не могу. — А Эмине… — Она сказала, что поможет мне. — … это твой врач? — Наверное. Нет. Не знаю… Эмине только разговаривает со мной, а таблетки даёт Ипек. И уколы тоже она делала. И остальное… — поднявшийся ветер покружил между веток, сорвал с дерева пару листьев, а потом озорно прихватил выбившуюся из длинной косы прядь волос и хулиганисто бросил на лицо. — У неё тяжёлая рука, было больно, — а желание заправить эту прядку ей за ухо с такой силой прострелило импульсом руку Кайи, что пришлось сжать пальцами край скамейки и просто смотреть. Как Суна сделала это сама, как опустила голову, как сжала ладонь вместе с торчащими по краю рукава ниточками в кулак и обняла тот второй ладонью. Кайя потёр шею и, тяжело сглотнув горячий ком в горле, спросил: — И что говорит тебе Эмине? — Что я не виновата в том, что пришлось защищаться. Я виновата в том, что не смогла остановиться, — под выученные, правильные слова Суны её кривой ноготок царапнул нежную кожу под ногтем большого пальца. — Эмине говорит, что я просто сбилась с пути, а рядом никого не оказалось. Но она мне поможет, если я буду честной. Быть честной очень сложно, но у меня уже получается, — правый уголок её губ дрогнул в слабом намёке на улыбку, а Кайя не смог не улыбнуться в ответ. Пусть и мимолётно, пусть она и не заметила, не отрывая взгляда от своих прикрытых чёрной юбкой колен. — Честность — это нелегко. Ты… молодец. — Эмине тоже так говорит. А ещё, ей очень хотелось быть честной и с ним и рассказать, что на прошлой неделе ей уже дали ложку. Не ту изогнутую мягкую кривулину, а хорошую. С длинной тонкой деревянной ручкой. Изящной. Как у всех. И если Суна и дальше будет так стараться, то обещали дать даже цветные карандаши, чтобы можно было скрасить… время. Очень хотелось рассказать, но она об этом промолчала. — Я должна быть честной, — Суна ещё раз прошлась ногтем по чуть покрасневшей кутикуле, — и расскажу Эмине про сегодня, — и ещё раз, и ещё, и снова. — Что ты приходил, — и с каждым словом всё резче и сильнее. Как будто где-то на самом донышке осталось что-то, что сейчас закипело, запузырилось нервозностью и волнением, а в ровной линии её голоса появились шероховатости неопознанных эмоций. — Я уже привыкла, что только Гюльгюн приходит, а сегодня ты пришёл. Зачем? — кожа под ногтем уже алела, а Суна всё тёрла и тёрла её, в каком-то исступлении. — Теперь придётся опять про тебя говорить, а это… жжёт… — расцарапала до крови и Кайя не выдержал. — Не надо, — накрыл её руки своей ладонью, большой и тёплой, а Суна замерла. Замерла, повернула к нему голову и посмотрела прямо в глаза. С тихим шелестом с дерева упал зелёный листочек, шурша проплыл по волнам мелких камушков, подгоняемый поднявшимся ветром, а через разгулявшиеся ветви в мрачную тень над скамейкой прорвалось закатное солнце. Разбрызгалось по темноте розоватыми лучами, жирно мазнуло полоской блеска по тонким дорожкам слёз вдоль девичьих щёк, сияющими каплями пролилось на мужскую ладонь и убежало, испугавшись грузной грозной медсестры. Словно знало, как она могла схватить до некрасивых синяков повыше плеча, подгоняя заторможенных от таблеток пациентов. — Господин, ваше время истекло. Нашей птичке пора лететь на ужин, — а после ужина она разводила всех по палатам и отчитывалась привычным «все птички в клетках» дежурному врачу. Кажется, Кайя ответил ей что-то про пару минут и прощание, но его ладонь всё так же накрывала руки Суны и глаза он отвёл лишь на мгновение, из вежливости. А она не смогла ни на секунду. Всё смотрела, смотрела. Вполне осознанно, немного напугано, чуточку удивлённо. — Мне пора, Суна, — Кайя отнял руку и осторожно забрал с её плеч свой пиджак. Стало холодно. — Я был рад тебя увидеть, — он встал. И стоило бы ему уже уйти, а он замер у скамейки под раскидистым деревом. — Кайя… — одно его имя далось тяжелее, чем прежде десятки откровенных разговоров о нём. Суна опустила голову, будто решаясь, медленно провела подушечкой большого пальца по запёкшейся крови, а потом снова подняла на Кайю глаза. — Скажи мне сейчас что-то такое, чтобы я тебя не ждала. А он сначала задумчиво оглядел Суну, всю, целиком, от перемазанных весенней травой больничных тапок до растрепавшейся на ветру косы, а потом, склонив голову набок, сказал: — Я попрошу, чтобы тебе принесли пластырь, — и улыбнулся. И в этой улыбке можно было разгадать неозвученное обещание. Непредсказуемое расписание долгожданных встреч и адреса, по которым стаей бумажных птиц летали написанные острозаточенным карандашом письма. В ней можно было увидеть свет. Сверкание колец на протянутой руке, яркий отблеск от крыла самолёта, выглянувшее из-за туч на сонную кухоньку съёмной квартирки солнце. В этой улыбке была безусловная любовь. Такая плутала месяцами по лабиринтам просто-дружбы, едва не потерялась в страхах, но прорезалась её голосом, расцвела робким поцелуем и сбивчивым шёпотом двоих: — Ты ничего мне не должна. Не надо так меня благодарить. — Но я так в тебя влюблена. С этой любовью смеялись от счастья, кружились в свадебном танце и бегали по песчаному пляжу. Её можно было несмело взять в руки, прижать к сердцу и узнать в непроизвольной улыбке новорождённой малышки взволнованному отцу. Но улыбка исчезла. А Суна всё смотрела, до рези в глазах смотрела, как в конусах солнечных лучей кружились пылинки. Беспорядочно вихрились, переливались золотом, множились и собирались в стайки, пока не развеяли в мерцающую пыль тёмный силуэт немыслимого посетителя.