ГЛАВА 4. МАЛЬЧИК, ИГРАЮЩИЙ В КУКЛЫ

      От кудрявых тёмных волос пахнет цитрусовым шампунем. У Жанночки дома просторно. Потолки высокие – сталинские дома. В коридоре лежит новая раковина. Ремонт старенький от прошлых хозяев. Обои где-то слезают. Пол скрипит. Небольшая старенькая кухня и одинокий столик в углу с двумя табуретками. На них обивка жёсткой ткани с рыже-коричневым рисунком причудливых цветов. Закрытое ведро бордовой краски недалеко от газовой плиты.       В гостиной сидит Никитка. Небритый и рыжий. Высокий и широкий. Неандерталец. Впрочем, у меня точно такой же выпирающий немного вперёд лоб. Но моему образу это придаёт мужественной грубости, а ему тупоголовой диковатости. Ему и рубашка в клетку маловата. Как же от него воняет тестостероном. Бить будет сильно. Голова от представления кружится.       — Это шутка такая? — хохочет Никита, что сильнее рушит моё веру в собственную выживаемость. — Ты зачем эту левретку привела? Андрей, — бугай встаёт с места, отложив телефон, — я же чихну, и ты ляжешь.       — Завались, Никита! — кричит Жанна, а я прокручиваю в мыслях её совет, что не надо нарываться.       — Это не твой дом, — влезаю, — а значит пора уходить.       — Смешно, — цокает, — приятель, она тебе за такой поступок прямо на этом матрасе и даст. Аллахвердиеву впечатлит любой сюжет из дешёвых мелодрам, — Жанна не выдерживает унижений и отвешивает Никите звонкую пощёчину. — Ты забыла своё место, шкура?       Он хватает мою Жанну за воротник свитера. Как же это будет больно. Я отталкиваю Никиту от неё. Не умею драться и танцевать. У меня вообще с телодвижениями всё не очень хорошо.       — Пёс, — хватает теперь и меня, — это не твоё дело, — пытается приподнять, но я слишком высокий. — Ушёл отсюда!       Его слюна прилетает в мой правый глаз. Теперь я избавлен от метафорического ячменя в будущем – бесплатная профилактика.       — Помылся бы, — тихо произношу.       — Что ты сказал? — гаркает, пока Жанна пытается его оттащить.       — От тебя очень неприятно пахнет, Никит. Помойся, дорогуша, а то воняешь.       Его удивление на лице стоит боли, которая не заставляет себя долго ждать.       Удар. Больно. Очень-очень больно. От косточки под глазом до кончика носа.       Ожидаемо. Ты знал это, Андрей. Ты предвидел, Андрей. Ты же не идиот, Андрей.       Жанна угрожает полицией. Никита не верит. Он вновь замахивается.       Да, Северянин, ничего с годами не меняется. Ты несёшь самую неожиданную хрень вслух и получаешь стабильно раз в пару лет.       Я достаю перцовый баллончик. Попадание в лицо. Драку на кулаках устроить не в состоянии, а ты, приятель, честных приёмов и не достоин. Мне давно не пятнадцать, чтобы бездумно получать по морде.       Он орёт. Визжит как резанная свинья. Забавно и смешно. Улыбаюсь, и это замечает Жанна. Она разглядывает то моё боевое ранение под глазом, то своего бывшего парня.       — Никит, — громко и грозно угрожает Жанночка, — я сейчас позвоню папе.       После перцового баллончика Никите всё равно: полиция, скорая или отец Аллахвердиевой. Он ищет глазами ванную, а я достаю из кармана электрошокер и ударяю его током под ребро. Никита взвывает. После я провожаю его на лестничную площадку. Когда бывший Жанночки приходит в себя, то колотит в закрытую дверь. Я собираю его вещи в охапку и выкидываю в окно с третьего этажа.       — Не обещаю, что синяка не появится, — виновато произносит Жанна, прикладывая лёд. — Ну ты мужик, Андрюха.       — Вот-вот и дорасту до Андрея Алексеевича, — вдвоём смеёмся. — Совсем всё плохо?       — До свадьбы заживёт, Андрон.       — Ой, — театрально вздыхаю, — долго ждать.       — Дурак ты, Северянин, — прислоняет посильнее, отчего вздрагиваю, — добротный дядька, а не думаешь даже об отношениях.       — Такой идеал пропадает, да?       — Ой, — посмеивается, — не преувеличивай своих заслуг.       Жанна сочувственно глядит большими карими глазами, напоминающими крепко заваренный кофе. Он горький и манящий. В нём немного молока, вырисовывающего узоры. Неповторимые и невероятные. За каждой витиеватостью можно отследить полноценную картинку. Тут пустыня. Неизведанная земля. Там не ступала нога человека. В них отражается маленький мальчик, испуганный и невыносимо печальный. У него заклеен рот скотчем. Ему нельзя говорить ни о чём вслух. Никакая помощь не нужна. Андрей, ты же не псих. Нельзя ссор из избы выносить. Никаких психологов, ведь кто-то чужой узнает правду, понимаешь, милый? Понимаю, мама.       — Ты же не считаешь, как он? — Жанночка вытаскивает из мыслей неожиданным вопросом.       — О чём речь?       — Что со мной можно переспать за геройство? — уголки её губ опускаются.       — Я только думал, что за геройства ты будешь подменять меня на сменах.       — Правильно, — тычет пальцем в нос, — ведь секс со мной тебе не светит. Но вправду спасибо, что заступился.       — Доказал, что мужик, — подмигиваю. — Жаннусь, а он же не заявит никуда на меня за перцовку?       — Нет, — звонко смеётся, — не беспокойся. Откуда у тебя вообще перцовка и электрошокер?       — Старая знакомая из РЖД подогнала.       — А ты и не отказался? — поднимает брови.       — А зачем? — улыбаюсь. — Не люблю драться.       — «Воняешь – помойся», — качает головой, — выдавил же это каким-то образом из башки. Дурной ты, — отодвигает лёд, — Андрон. Очень дурной, — вновь прикладывает.       — Не вредничай. Тебе нравится, что я странноватый, дорогуша.       — Грех – тебя не любить, засранец, — гладит ласково по волосам.       Поздний вечер. Почти ночь. Всем детям пора в кровать, а я всё ещё валяюсь на диване Жанночки. Всё это время болтаем. Она мне и о болях, и о страданиях, и о печалях. А я? «Всё нормально. Держу хвост кверху, носа не опускаю, дорогуша». Какие на ней красивые серьги. Золотые огромные кольца, как у Эсмеральды. А Никита, получается, Квазимодо.       Мы переползаем на пол. Жёсткий ворс ковра касается кожи. Голова к голове. Возле лампы летает муха. Жирное чудище. Она чешет и потирает свои лапы в предвкушении. Неприятно жужжит. Шумит так громко, что перебивает мысли. Не даёт сконцентрироваться на историях Жанночки. Теперь муха летает перед глазами. Отмахиваюсь. Крылатое безобразие улетает.       Жанна рассказывает, как в детстве выхаживала на даче цыпляток. Мам, я в детстве это видел.       Помнишь, у нас были цыплята и гусята? Цыплёнок упал в воду, мама. Меня не было рядом, и я не спас цыплёнка. Гусыня усадила его под собой со своими гусятами, чтобы согреть. Ты мне так сама объяснила, мама. А потом помнишь, что произошло? Гусятам ничего, а цыпленок умер под весом гусыни. Мама, я так же под весом твоим умирал, крылышки ломались и шейка хрустела. Но почему цыплёнок не сбежал от гусыни? Он хотел согреться? Ему нужно было материнское тепло?       — Ладно, — Жанна приподнимается, — дуй-ка ты к своей мелкой, папаша. А то она небось тебя ищет.       — Спит, скорее всего.       — Напиши хотя бы ей, — подруга делает колкое, но верное замечание.       — Сейчас, — достаю телефон и усмехаюсь, — конечно, она мне не писала. Телефон разряжен.       — Бегом тогда к ней, дурная ты башка!       Сажусь за руль. Здесь пахнет дешёвыми духами Яночки, напоминающими распакованную куклу. Когда был маленький, то играл и в машинки, и в солдатиков, и даже в куклы. Мама говорила, какой нежный у неё сыночек, какой милый мальчишка. Отец бы убил, но мы с мамой скрывали такие покупки. Благо он редко интересовался, во что я играл, да и чем вообще занимался.       Длинноволосая барби. Светлые локоны. Голубые глаза. Запах пластика и картонки. Брал красную ручку, которой мама проверяла мои работы. Она с детства учила меня читать, писать и говорить. Перечёркивал куклам голубые глаза. Отрывал и менял местами головы. Туда-сюда. В азбуке всех девочек перечёркивал. Теперь в доме сидела уже живая кукла, которая постоянно подходила после приёма ванной с единственным вопросом: «Я же смысла шампунь?».       Яна и вправду напоминает куколку, которая ничего не может сделать самостоятельно. От этой мысли у меня вновь сжимается желудок, так и просит его набить чем-то сладким и горячим.       Один раз я попросил помочь Янку приготовить еду, но она отнекивалась уроками. Не было сил выяснять отношения, и я дал слабину, которую она быстро почувствовала. Яна отказывалась отправляться за покупками в магазин, но ежедневно уточняла у меня что надеть. За выходные у неё появлялись колтуны, которые мне приходилось вычёсывать. Плести косы не умели мы оба, а потому она ходила с хвостиком. Ещё моя мелкая особа презирала чистку зубов, что бесило меня больше всего. Кое-как хотя бы приучил Янку убирать за собой посуду и застилать диван. Но единственное, что по-настоящему пугает и напрягает – она так и не просит купить средства личной гигиены. И я до конца не уверен, что Яна знакома с особенностями женской физиологии.       Незаметно появиться в доме не получилось. В коридоре включается свет сразу же после щелчка двери.       — Привет, — улыбаюсь Яне.       — Почему так поздно?       — Извини? — кладу обувь в сторону. — А я должен отчитываться?       — Нет, — скрестила руки на груди, — но это тайна какая-то?       — Помогал, — смотрюсь в зеркало, поправляя волосы, — подружке с ремонтом, дорогуша.       — Я не дорогуша, — обиженно щебечет, напоминая промокшего цыплёнка.       — Хорошо, — подхожу к Янке, — а ты почему не спишь?       — А я должна отчитываться? — вопрос вызывает усмешку. — Что смешного?       — Да хоть всю ночь не спи. Я просто заинтересован в твоём хорошем настроении, а оно зависит от качества сна напрямую, — она закатывает глаза. — Окей-окей, не душню.       Яна очень много сутулится, хотя не была прямо-таки высокой. Предлагаю ей выпить примирительный чай. Завариваю чёрный со вкусом малины. Ставлю на стол печенье с семенами подсолнечника. Разглядываю в волосах сестры перхоть. Скорее всего, виноват фен. С ним она сидит по полтора часа, вслушиваясь в жужжание и подставляя лицо под поток горячего ветра. Иногда я замечаю, как Янка обдувает феном тело, хотя дома тепло.       Она рассказывает, как не любит находиться в одиночестве долгое время. Во время историй про школу Яна опускает глаза, делает голос тише, будто признаётся в чём-то невыносимо постыдном. Её характер для меня выглядит чрезвычайно погранично: от забитого котёнка в углу до кусающей всех гадюки. Стоит Янке почувствовать внутри себя раздражение, как она цепляется за него, пытаясь ужалить и уколоть другого, срывая злобу.       — От меня отсела Даша, — признаётся она со вздохом, — к Вике.       — Почему? — размешиваю сахар в кружке Яны.       — Я не знаю, — пожимает плечами, — просто отсела.       — Ага, — облизываю ложку и тут же откладываю её, ведь Яночка очень брезгливая. — И ты теперь одна?       — Типа того.       — Слушай, — прикусываю губу, — извини, что тему перевожу, но ты ела сегодня?       — Бутерброды.       — Понятно, — вздыхаю, — давай ужинать. Я тоже почти ничего не ел, — она разглядывает синяк на моём лице, но ничего не спрашивает. — Подрался.       — Что?       — На лице, — показываю пальцем, — последствие драки.       — Зачем Вы дрались?       — Чтобы не разонравиться.       — Разве для этого надо драться? — Яна искренне удивляется, подняв брови.       — Драться? Нет. Защищать близких? Вполне.       — Вы дрались за Ксюшу? — её глазёнки сверкают.       — Нет.       — А за кого?       — За коллегу с работы, — улыбаюсь, разогревая отварной картофель с жареной куриной грудкой, — глупо, да?       — Вы встречаетесь?       — Чего? — смущаюсь. — Боже, Янка, — искренне и громко смеюсь, — такой ты смешной котёночек. Нет, мы не встречаемся.       — Но Вы хотели бы?       — Ох, душа моя, — кладу каждому в тарелку еду, — единственное, чего я хочу – это, чтобы ты начала без меня себя кормить. Еду разогреть из холодильника не так уж и сложно.       — Ок-ок-ок.       Вначале Яне не нравилось есть за кухонным столом, но потом я выдрессировал в ней эту привычку. Правило здесь простое: никаких комментариев. Я знал по опыту, как отец мог заваливать тысячью неприятных вопросов и миллионом замечаний, кто и как ест. Если обедать с мамой было в целом неплохо, то с папой – сущий ад. Янка, распознав во мне всё-таки мужчину, поначалу пыталась побыстрее в себя всё запихнуть и уйти из-за стола, или вовсе ела подобно воробушку, пока я не испарялся. Теперь мы жуём в одном темпе: никто не спешит и не ждёт чей-то уход из-за стола.       — Можно завтра в школу не идти? Я не сделала, — перебиваю её.       — У меня завтра выходной. Я беру тебя днём в магазин, чтобы купить новые шмотки.       — Мне не нужно ничего нового, — краснеет.       — Или пойдёшь в школу за двойкой, — почему-то Яне всё ещё важна успеваемость. — Мне без разницы, но просто так балду гонять ты дома не будешь. Я найду тебе занятие, хитрюга.       — Согласна на магазин, если купите мне пачку чипсов.       — Чёрт с тобой, — пожимаем руки, — и твоими чипсами.       После еды и душа Яна в очередной раз подходит ко мне, зайдя в спальню, чтобы уточнить про смытый с головы шампунь. И меня словно окатывает ледяной водой. Одна материнская фраза всплывает словно удар молотком по голове: «А что я там не видела?». Смотрю на Яну печальными глазами. Значит, всех кукол в этой семье мыла мама. Янка накручивает розовый полотенец на волосы, стоя в моём белом халате. Вначале она долго брезговала его надевать, но я врал, что никогда его не носил.       — Януль, а ты почему постоянно сомневаешься, что в волосах остался шампунь? — вижу вату в ушах. — Да и в ушки вода не попадёт, думаю.       — А? — она заметно смущается. — Нельзя?       Я не понимаю, зачем и сам задал этот вопрос. Чувствую сердцем, что это необходимо, но сознание никак не придумает продолжение для разговора. Мы смотрим друг на друга серо-голубыми глазами. Яне стыдно передо мной. Она не говорит об этом вслух, но показывает всем телом. Яночка сжимается комочком, прижимаясь к стенке и сунув руки в карманы. Я знаю хорошо это ощущение стыда, когда хочется раствориться в воздухе, лишь бы никто на тебя не смотрел.       — Можно, — отвечаю, ощущая внутри проигрыш. — Просто спросил.       — Ладно, — неловкая тишина давит на Яну хуже моего плохого настроения с утра пораньше, — а в какой магазин мы поедем?       — В гостинке, — выдыхаю, — много одёжки.       — А там же будут занавески, чтобы переодеваться?       — Конечно будут, Януль. Что за вопросы?       — Просто спросила.       — Тогда я просто ответил, — смотрю на торчащие под полотенцем волосы. — Не пересушивай волосы. Я не против фена, но кожа же на голове страдает.       — Мне хочется их как следует просушить, чтобы не простыть и не заболеть.       — Правда?       — Да.       — Честно врёшь?       Яна застывает передо мной. Замечаю, что и на лице помимо прыщей появились и чешуйки из-за пересушенной кожи. Мне хочется её обнять, но я продолжаю сидеть на кровати. Мы так и не касались обоюдно друг друга с момента знакомства. Я испытываю настоящий тактильный голод, живя под одной крышей с человеком, который противится прикосновений. Не могу почувствовать Яну рядом, пока не прикоснусь. Всё кажется дурным сном и наваждением.       — Согреться, — шепчет, опустив взгляд, — хочется.       — Тебе холодно?       — Не совсем, — отказывается поддерживать зрительный контакт, — просто хочу согреться.       Я встаю с кровати напротив неё. Наклоняю голову, смотря сверху вниз. Яна кажется сейчас очень надломленной и настоящей. Куда-то подевались все шипы и острые колючки, которыми она отвечала на неприятные ей темы и вопросы. Мы толком так и не обсудили смерть мамы. Да мы особо и не познакомились. Я стоял слишком близко, из-за чего она сделала пару шагов назад. И я вновь хочу наполнить себя чем-то горячим, чтоб сварить внутри все органы.       — Меня это успокаивает, — признаётся Яна, и я чувствую победу: мост доверия между нами начинает выстраивать прямо на глазах.       — Фен? — скрываю удивление под наигранным спокойствием.       — Шум и тепло.       Хочу уже протянуть руку, но останавливаю себя. Вспоминаю, что передо мной не Ксюша, не Жанна и даже не Всеволод. Трогать незнакомцев нельзя: а мы ведь всё равно остаёмся чужими друг другу с Янкой, хоть и течёт по венам одна кровь.       — Можно, — тихо спрашиваю, — я тебя обниму?       — Зачем?       — Ты потеряла родителей, — пожимаю плечами, — и у тебя никого не осталось. Думаю, что в таких случаях людей обнимают и жалеют.       — Зачем меня жалеть? — её глаза сверкают из-за подступающих слёз. — Я справляюсь, — сжимает ладони в кулачки.       — Ты даже толком не выплакалась. Правда не хочешь обняться? Я же тебе не враг.       — Не знаю, — недоверчиво смотрит.       — Хорошо, — перестаю наседать, — не хочешь, чтобы я посушил тебе волосы? Заодно попробую заплести твои чёртовы косички, которые ты так просила.       — Я не косички просила, а колосок, — вновь просачиваются шипы.       — Так попробуем или нет?       Яна соглашается. Она сидит уже в пижаме с совами на табуретке в гостиной, а я стою сзади с феном. Включаю горячий поток воздуха. На удивление Яночка сидит без телефона и наушников. Касаюсь слегка пальцами макушки, заметив, что она не отдёргивается. Просушиваю прядку за прядью. Замечаю, что Янок сидит с закрытыми глазами и отклоняется спиной назад, немного кумаря. Подхожу ближе, и её затылок упирается мне в живот. Фен и вправду действует на неё убаюкивающе и успокаивающе. Тело Янули обмякает. Она чуть не шлёпается со стула, но я придерживаю её за плечо.       — А? — оглядывается спросонья.       Улыбаюсь её растерянному выражению лица и дую феном в лицо.       — Спать пора, — придерживаю за плечо.       — Андрей, а Вы же говорили, что можно на «ты»? — кивок. — А ты мне колосок сделал?       — Я без понятия, как его всё-таки делать, — щёлкаю её пальцем по носу. — Спрошу у подружек.       — Ладно, — зевает, прикрыв рот ладонью, — мне хочется спать, — касается волос. — Сухие.       — Ревизор, — посмеиваюсь.       — Это кто?       — Проверяльщица, — убираю фен. — Теперь понятнее? — Яна укладывается на диван.       — Ага, — накрываю перьевым одеялом, — иди тоже спать.       — Хорошо-хорошо, — подхожу к выключателю, — спокойной ночи, Яна.       — Голубых и розовых снов, Андрей.       И тут я вспоминаю о маме. Пока весь мир желал добрых или сладких снов, то она – голубых и розовых одновременно. Так себе новость. Яна разрешила себя касаться, но пожелала впервые мне снов так, как делала это с мамой. Она в ней нуждалась. И находила замену во мне. Это хорошо, потому что я опекой никого душить не стану. Это плохо, потому что быть нашей мамой я не хочу.       Ложусь на кровать, закидывая ноги на стенку. Адски болит поясница. Достаю телефон с зарядки, увидев пять пропущенных сообщений и четыре звонка от Ксюни. Ах, Ксюша-Ксюша. Она черноброва, кареглаза и пухловата. Бёдрешки обтекаемые и грудь совсем не плоская, а талия выразительная. Только ростиком закомплексованная Ксюшенька не вышла.       «Как твоя девочка?». Читаю несколько раз сообщение, но ничего не отвечаю.       Следом вижу оповещение от классной руководительницы, написанное вечером. В нём сказано, что Яна не посещала школу уже второй день. Учительница спрашивала: «По семейным обстоятельствам или заболела?». Яна прогуливала, но врала мне в лицо. Собираю разочарование в усталый комок и теперь сам начинаю врать учительнице: «По семейным. Послезавтра вернётся в школу. Извините, что не осведомил». Завтра предстоит серьёзный разговор, а сейчас меня ждут голубые и розовые сны.