ГЛАВА 5. ЮБОЧКА ДЛЯ ПРИНЦЕССЫ

      Яну трудно разговорить на бытовые темы. Ей всегда будто до фонаря, чем мы позавтракаем или поужинаем, абсолютно по барабану, что будет завтра и послезавтра. Узнаю в Яночке себя, отчего становится тошно. А себя я не помню по деталям и крупицам вплоть до шестнадцати лет. И это огромная проблема: не зная себя тогдашнего, не могу подобраться к Янке нынешней.       — Это отнимает много времени, — бубнит Яна, наматывая макаронину на вилку. — Лучше дома посидеть или заказать одежду по интернету.       — Уговор дороже денег, Яна, — взгляды пересекаются.       — Отстой, — опускает глазки на еду.       — Да и вообще нам не мешало б прогуляться вместе.       — С тобой? — удивляется.       — А что такого?       — Ничего, — она делает глоток сладкого чая со вкусом малины, но у меня во рту от её интонации горький привкус.       — Эй, дорогуша, — стучу вилкой по её тарелке, — ты мне это брось.       — Чего? — приподнимает бровь.       — Я ж не старик, чтобы со мной стыдиться куда-то ходить.       — А я такое говорила? — в писклявом голоске проскакивает претензия и раздражение.       — Нет, но подумала.       — Не было такого. Ты сам придумал, и сам же обиделся.       Фраза моей матери, сказанная ртом её дочери. Застываю на пару секунду с вилкой в руках. Яна улавливает моё поражение и победно задирает нос, пережёвывая побыстрее пищу. Внутри меня бурлит котёл терпения, которое вот-вот и испарится под таким сильным пламенем. Хочется сказать мерзкое и гадкое, скользкое и склизкое: «А тебе есть с кем ещё сходить?». Уколоть в сердце негодницу и плюнуть в неблагодарную душу. Вместо этого я выдавливаю последние крупицы понимания.       — Стыдно, что ровесники с друзьями прогуливают, а ты со взрослым родственником?       — Я, — она не может продолжить мысль.       — Ничего страшного, — спокойно отвечаю. — Сейчас со мной пройдёшься, а потом и друзей найдёшь. У тебя всё будет. Веришь?       — Наверное.       — Доедай, помой посуду и собирайся.       — И твою посуду? — возмущается.       — Если не хочешь готовить, то моешь посуду, — хлопаю Янку по плечу, но мелкая снова отдёргивается.       Она наливает моющее средство на губку, перетирает всё до блеска и бежит в гостиную. Я же выдыхаю, оставляя лёгкие почти что без кислорода. Моё сочувствие перемешивается с неприязнью. Яна очень-очень-очень сильно раздражает. Невыносимо наблюдать не только за её странными повадками, но и ложью, которую она позволяет себе в общении со мной. Решаю отложить утомительную и серьёзную беседу на вечер.       Смотрю в окно. Там светит солнце, блестят лужи и сидят на ветвях деревьев птички. Нет такой проблемы, с которой я не справлюсь. «Перестань горбиться, Андрюша». Выпрямляю спину. «Что за кислая мина? Умер кто-то?». Улыбаюсь. «Что за грязь в тетради, Андрюшенька? Вырывай лист». Я бы и вырвал, мама. Честно бы сжёг тетрадь и заполнил новую. Выдох.       Гляжу на руки. Я снова царапаю большие пальцы ногтями – пережиток прошлого, который себя изжил, как мне раньше казалось. Надеваю чёрную водолазку с тугим горлом и вязанный кардиган. Он мягкий, приятный к телу, закрывающий кровоточащие пальцы. Успокаивают смс-ки Ксюши. Каждое обеспокоенное сообщение обволакивает и укутывает махровым одеялом от внешнего мира. Но даже это не избавляет от катаний на горках с Янкой: подъём вверх и спуск вниз, резкий и губительный.       — Долго ещё? — стучу по закрытой двери в гостиную.       — Ща-а! — вылетает пулей из дверей в нелепом голубом свитере с медведем и джинсах. — На улице же не очень холодно? Я не стала колготки надевать.       Она не умеет их надевать. Заметил, что Яна поддевала лосины под джинсы или брюки. Думаю, что ей стыдно показаться в лосинах под джинсами в магазине. Хочу подыграть, но из головы не вылетают запакованные колготки в Янином шкафу.       Я молча смотрю на неё, не зная, что ответить. Ком подступает к горлу. Мать достаёт колготки. Бесполезно отнекиваться. «Нельзя простужаться, Андрюша». Хорошо, мама. Стыжусь глубоко внутри и закрываю дверцу. Остаюсь в одних трусах и сажусь на кровать. Руки упираются о постель. Ни о чём не думаю. Её горячие ладони берут мою холодную ногу. Кладут на свою увесистую ляжку. Мама быстрыми движениями что-то делает с колготками. Не задумываюсь. Молча наблюдаю. В голове ветер. Забуду об этом, как выйду за дверь. Серые нелепые штаны, которые велики. Это не поможет от неприятного давящего чувства задранных колготок, чтоб не простыть. Рубашка тёмно-синяя в идиотскую вертикальную белую полоску. И чёрная жилетка. Мне всё равно, кто я. Мне плевать как выгляжу. Моя задача – учиться. Моё спасение – книги, телевизор и фантазии.       Яна выпрашивает глазами ответ. Я шмыгаю носом и подбираю нужные слова.       — Не думаю. А ещё, — смотрю на верхнюю полку с лежащей шапкой, — головной убор тоже не нужен.       — Ладно, — она берёт уродливую тёмно-зелёную куртку.       Яна не выдерживает тишины и всегда начинает что-то рассказывать. Тяжело концентрироваться на ерунде, которая не интересует. Всплывает обида. Ощущение жуткой несправедливости. Почему у неё есть возможность быть услышанной, а у меня нет?       Янка делится впечатлениями о каком-то аниме. Очень бурно, ярко и даже театрально. Всё-таки и в ней сидит скованная экспрессия и эмоциональность. Всплески рук. Теперь движения выглядят более естественно. Триумф длится недолго. Моё родное позорище, дорогая Янушка, врезается в дерево, которое и я не заметил. Нужно сдержать смех.       — Порядок? — касаюсь плеча, — жить будешь?       — Да, живая. Блин, — Яна не отдёргивается от моего прикосновения, — о чём я говорила?       — Про какие-то демонические контракты и великие теории.       Ветер дует северный. Трава уже зеленеет. Повсюду ходят люди. Парочки, семьи. Все о чём-то болтают, сладко перешёптываются. Подходим к остановке – хочется приучать Яну к общественному транспорту. Прикладываю дважды карту к валидатору. Слово ж ещё такое паршивое, крайне раздражающее. В голове всплывает валидол. Когда в мыслях таблетки, то сразу и бабуля. Запах лекарств, мыла и скрежет старых коленей вперемешку с вечным: «Андрюша, а ты в каком классе?». Бабуль, я уже не учусь в школе.       Мотаю головой, отгоняя прочь спрятанные воспоминания. В троллейбусе слишком много людей. Яночка постоянно озирается, прижимается поближе ко мне. Два короткостриженых барана пялятся на нас. На одном кожанка, а на другом чёрная куртка. У светлобородого мужика кривой в правую сторону нос, а у брюнета разбитая губа. Мерзко подстриженные до ужаса и фатального безобразия ногти. Чувствую издали, что пахнет от них потом и спиртом. Сестра одёргивает меня, показав на свободное место.       — Садись, — опускаю голову, — я постою.       — Без тебя не сяду, — обиженно надувает губы.       — Почему?       — Вдруг ко мне кто-то чужой подсядет.       А я, получается, уже свой?       Яна поворачивается к окошку, взявшись двумя ладонями за поручень. Крепко-крепко сжимает его. За окном кофейни, офисные здания, огромный золотисто-бежевый отель и чёрное здание. Сверху повсюду висят провода, а на асфальте рельсы для трамваев. Сбоку проезжает новый красно-белый львёнок. Янка с невероятным интересом всё разглядывает. Значит, угадал: она впервые на общественном транспорте. На улице нам двоим спокойнее. Тут много шума, огромное количество занятых делами людей. Когда общество увлечено чем-то, то на тебя не смотрят.       — А волосы перекрасить можно?       — Пока что нет, — встаю на пешеходном переходе, пока сзади играют французские песни из пекарни, — просто давай, когда тебе стукнет хотя бы четырнадцать.       — Отстой, — я беру её под локоть и пододвигаю к себе. — А?       — Стрелки внизу, — все люди стоят горизонтально в ряд, игнорируя знак, — показывают, в каком направлении двигаться пешеходам.       — А почему остальные стоят как хотят?       — Их дело, — пожимаю плечами. — Скорее всего, не замечают.       — Почему им не сказать?       — За непрошенные советы можно получить по шапке, — загорается зелёный.       Девушка в чёрном пальто, мужчина в белой куртке с пятном от кофе на рукаве, подростки в зипках и худи. Яна держится почти впритык. Рядом со мной. Приятное чувство. Во рту приторно сладко, глаза накрывает блаженная пелена, а тело будто после сиесты. Внутри меня всё содрогается. Приятные мурашки бегут по спине и под каждым ребрышком. Ощущение избранности, нужности и полезности. Оно опьяняет, даёт поверить во всё самое хорошее внутри себя. Будто новый жизненный этап нужен не только ей, но и мне.       Стеклянный лифт. Пять этажей. На самом верху кинотеатр и чистый туалет из-за маленького потока людей. На четвёртом книжный, который любит Жанна. Купи ей книгу про любовь к себе или сильную главную героиню и не прогадаешь. Мы же начинаем поиски со второго этажа. Яна равнодушно проводит пальцами по шмоткам. Решаю взять инициативу в свои руки. Выбираю чёрную в клетку юбку, белую рубашку, галстук и широкие штаны. Отправляемся в примерочную. Пускаю Яну за шторку с одеждой. Слышу тревожный голосок.       — Мне тут переодеваться?       — Да, а что не так? — стою спиной.       — Андрей, — высовывается голова с испуганными глазами, — а можно как-то получше закрыть шторку?       — Ну, — беру в руки ткань, — давай затяну в сторону.       — А ты же смотреть не будешь?       — Чего? — поднимаю брови. — Не буду. Ты чего?       — Точно?       — Янка, — наклоняюсь, — железобетонно.       Опускаю голову, закрывая шторку. Разглядываю грязь на белой плитке под ногами. Думаю, откуда у неё такой вопрос в голове. Пытаюсь перелопатить все воспоминания, до которых мог дотянуться – толку ноль. Когда дело доходит до примерки юбки, то Яна даёт заднюю, отказываясь её примерять.       — Почему? — придерживаю шторку. — Что тебе сделала юбка? Она же не из свинины и не из говядины.       — Не буду!       — Не кричи. Мы же договаривались без воплей и привлечения внимания.       — Не хочу мерить юбку! — люди уже оборачиваются.       — Хорошо. А футболку? — качает головой. — Почему нет, Яна?       — Сам носи свои юбки, если так нравится, — садится в джинсах на пуфик, кладя нога на ногу и скрещивая руки на груди.       — Яна, — раздражаюсь из-за посторонних наблюдателей, из-за чего захожу внутрь, закрывая шторку и присаживаясь на корточки. — Посмотри на меня, пожалуйста. Ты стесняешься? — есть зрительный контакт. — Почему? Мне показалось, что я уже успел показать, что ко многим вещам нормально отношусь. Яна, нам придётся общаться друг с другом, — она сохраняет молчание, — нравится тебе или нет, но другого варианта просто нет.       — Маме я нравилась в любой одежде, — по её щеке течёт слеза. — Ты мне не нужен! Можешь есть и дальше свою говядину и свинину, если это так трудно! Уйди! — красные глазища таращатся на меня. — Ты не любил ни меня, ни маму, ни папу. Уходи! Оставь ме-е, — закрываю её рот ладонью.       — Хватит орать, Северянина, — зажимаю сильнее. — Тебе не пять лет для таких выкрутасов. Ты думаешь, что я железный? Или что тебе всё можно? Я из жалости с тобой сюсюкаюсь, а ты? Ты чем мне отплатить решила? Хотя, — встаю, кладя юбку ей на колени, — Перебесишься – поговорим.       Иду к выходу из магазина. Так нельзя. Андрей, вернись. Ты поступаешь как папа, Андрюша. Ты же обещал маме не быть в его породу, Андрюшенька. Будь выше своего отца. Ты его и так перерос, так не сутулься!       Возвращаюсь к примерочным. Встаю недалеко от шторки Яны и слышу всхлипывания. Что делать? Куда писать? Внимание розыск: нормальные отношения в семье Северяниных вновь под ударом. Кто найдёт – денежный приз в размере возможности купить латте на альтернативном молоке и фисташковый эклер. Резкая боль: сдираю корочку с большого пальца.       — Яна-а, — стучу по стенке, — могу зайти?       — Я не знаю, — слышно, что она плачет.       — Открываю тогда.       Сестра стоит в юбке перед зеркалом. Лицо опухшее и красное. Нос натёртый. Она тяжело дышит, всхлипывает и глядит вниз. Сестра смотрит на ноги. Закрываю шторку, войдя внутрь. Тёмные небольшие волосы на бледной подростковой коже. Гляжу на покрасневшие щёки.       — Нормально же сидит юбка, — неловко бубню.       — Я померила, — её нижняя губа дрожит, — можно теперь домой? Пожалуйста?       — Хорошо, — спокойно отвечаю. — Янусь, но тебе юбка-то нравится? По длине же хорошо сидит.       — Угу.       — Что не так? — выдыхаю. — Давай прямо, пожалуйста. Милая, я не читаю мысли, к сожалению.       — Можно только штаны, рубашку и галстук? — киваю. — Спасибо.       — Не за что. Одевайся в своё. Буду ждать у кассы с вещами. А потом в канцелярию глянем.       — Не надо, — она задвигает шторку, — я просто хочу домой.       Ни о какой покупке новый куртки речи даже и не зашло.       До дома добираемся молча. Вижу сообщение от Жанны: «Спасибо ещё раз. Думаю, что ты можешь что-то попросить взамен». Откладываю смартфон в карман. Яна впервые за долгое время молчит без телефона и наушников. Придерживаю крепко пакет с вещами. Не понимаю, когда начать разговор о прогулах школы: теперь это кажется равносильно добиванию лежащего.       Дома Яна смотрит брезгливо на огурец. Вначале отрезает неугодные часть, а после счищает всю тёмно-зелёную кожуру боязливыми движениями. Потом она разрезает овощ поперёк и большим пальцем выковыривает середину, где семечки. Не понимаю суть происходящего, но вытаскиваю из ящика чайную ложку и предлагаю ей управиться с мякотью столовым прибором. Половина от огурца отправляется в помойку.       Янка накладывает себе три столовых ложки картофельного пюре и ставит их в микроволновую печь. Запуск на две минуты. Яна качается из стороны в сторону. Руки прижимает к себе. Вся сжимается. На меня не смотрит. Всё внимание глаз на пол. Отхожу на несколько шагов в сторону, накладывая себе яичницу. Чувствую, как Яночка выдыхает. Она садится за стол и молча ест, не прося ничего больше. Тогда я достаю ещё пару огурцов. Яна ковыряется ложкой в картошке, не обращая ни на что внимания. Я же срезаю тонким слоем кожуру, всматриваясь в пупырышки. Внутри меня холодно и пусто, сыро и одиноко. Тяну ко рту эти ровные слайсы. Следом поперёк. Ложкой выгоняю мякоть. Кладу молча Янульке в тарелку. За столом молчим, пока я всё-таки не решаюсь на разговор.       — Извини.       Мама много ошибалась, но в одном была права – извиняться важно и полезно. В доме только она решалась на этот примирительный жест, когда задабривание и подкуп не помогали вырулить ситуацию.       — За что? — спрашивает Яна, отложив ложку.       — Я не должен был так заводиться из-за юбки. Просто мне и вправду тяжело с тобой, понимаешь? — молчание. — Я стараюсь, честно, но получается не так, как хотелось бы.       — Хорошо. — Яна отвечает с грустью и долькой обиды.       — Может, — смотрю в серо-голубые глазки с длинными ресницами, — и ты скажешь, что чувствуешь? Почему тебя так расстроила примерка?       — Не знаю, — пожимает плечами. — Сейчас всё ок.       Поражение. Жду пока Яна доест.       — Андрей, а можно чай?       Завариваю чёрный чай с лимоном и мятой. Добавляю несколько кубиков сахара и присаживаюсь вновь за стол.       — Яна, — надо решать проблему, — а почему ты школу прогуливаешь?       — Что?       — Я понимаю, что ты кормила завтраками учительницу третий день, надеясь на что-то, но она мне написала.       — Извини. — Янка заметно нервничает. — Я не хотела, — добавляет, будто это что-то меняет.       — То есть, — улыбаюсь, — ты нехотя меня обманывала? Вынуждена была врать и прогуливать школу? Тебя типа принуждали к этому? — в ответ молчание. — Ничего не скажешь? Ты делаешь это не в первый раз?       — Но, — шёпот, — я вправду больше не буду.       — Нет-нет-нет. Так не пойдёт, Яна. Ты уходила вместе со мной, а потом приходила домой что ли?       Яна кивает, снова солгав. Позавчера я возвращался домой за паспортом в двенадцать дня, и Яны дома не было.       — Ты издеваешься? — спрашиваю её, боясь в собственном голосе нарастающей злобы. — Я заезжал домой за документами на днях, когда ты прогуливала. Не помню, чтобы в гостиной или на кухне кто-то сидел.       — Я спряталась.       — Хватит врать, Северянина. Я видел, что твоей обуви и куртки с этой тупой шапкой не было. У кого ты шкерилась?       — Ни у кого.       — А-а-а! — хватаю себя за волосы. — Ну хватит! Хватит! Хватит этой лапши на уши. Ты не сидела на улице. Это слишком палевно. Почему ты меня за идиота держишь? Никто б на твоём месте не стал морозиться на улице. Ты явно у кого-то сидела. Кто это, Яна?       — Никто.       — Твою мать, Северянина, — встаю из-за стола, — я б тебя треснул. Мне не хотелось до этого доводить, но либо ты признаёшься, в чём дело, — Яна перебивает меня.       — Либо что? Буду отчитываться за каждый шаг? Начнёшь меня провожать до школы, как это делала мама? А после уроков надо отзваниваться и отчитываться, что я дома? Мне надо будет отправлять фотографии? Так?! — она подскакивает с места, опрокинув стул.       — Самая умная? — наклоняюсь. — А пофиг, знаешь ли. Делай, что хочешь. В школу я начну тебя подвозить, а после – твоё время. И если ты у нас такая смышлёная, то сама разделывайся со своей учёбой. Покажи, а лучше докажи, какая ты взрослая! Начни убирать за собой комнату, вычёсывай свои колтуны на башке, готовь себе. Я тебе не мамка, чтобы решать, чем ты ужинаешь, во что оденешься, насколько промыла волосы. Никто не просил меня обслуживать твоё высочество. Это ты во мне нуждаешься, а не я. И если ты выбираешь ложь и эксплуатацию, то я умываю руки. Одета? Обута? Сыта? Значит, я справился. Дальше сама. Ты уже не маленькая девочка.       Яну трясёт. Она выпучивает на меня серо-голубые глаза. Я злюсь, а сестра вот-вот и заплачет. Мы таращимся друг на друга. Яна опускает брови, поджимая губы. Грустный взгляд становится злым. Я знаю, что некоторые слова были лишними, но слово – не воробей. И из меня вылетели все воробьи. Они острыми клювами и лапами расцарапали Яне душу. До конца дня мы не общаемся друг с другом.       Я закрываюсь в спальне. Достаю телефон и открываю социальные сети. Скролю аккаунты одноклассников: кто-то с детьми в путешествии, некоторые переехали за границу, а про кого-то вообще ничего не слышно. Я отношусь к третьим. Мой аккаунт давно висит мёртвым грузом без обновлений. Мне нечего показать миру и нечем поделиться – учесть наблюдателя. Натыкаюсь на фотографию бывшей. Она отдыхает в Японии на деньги с выхода песни. Голова кружится. В пальцах неприятное, но знакомое чувство. Хочу деактивировать аккаунт, но вместо этого просто удаляю на время приложение. Мне обязательно надо будет вернуться туда позже: ведь вдруг у кого-то в жизни наступит чёрная полоса, а я даже не узнаю.       Я понимаю, что сказанное сегодня аукнется стократно, но ощущаю невозможность это предотвратить. Захожу в переписку с Всеволодом, перечитывая сообщения пятилетней давности. Там во мне ещё горел огонь стремлений и надежд. Хочу набрать Ксюшу, но если она сегодня не пишет, то бегает по свиданиям и толку донимать её нет. Пишу Жанне: «Кажется, что я обложался. Очень сильно». Засыпаю без пожеланий голубых и розовых снов, но с огромным сумбуром мыслей.