дни летнего равноденствия

      На сей раз боги решают обратиться к нему лично — дежурные находят его на склоне, где трава подгибается под надвигающимися вздохами осенних ветров, поспешно приводят себя в порядок и рапортуют: к вам гонец со Стадиона — с самого Стадиона, улыбается он.       Запыхавшийся мальчишка из Потомков Крон, совсем еще молодой и непуганый — Ода Воскрешения еще не принимала его в свои объятия, и он мало знает о том, к кому он пришел и зачем. Он чуть отшатывается, завидев его фигуру, но принимает уверенный и важный вид, сквозь который лишь нотками дрожи в голосе пробивается страх.       Он передает ему письмо, словно на нем — детонатор, и таймер отщелкивает последние секунды, полукланяется и удирает прочь, точь-в-точь бежит от неминуемого взрыва.       Мальчик из Потомков Крон, знаешь ли ты, кто такие Предвестники и зачем их офицеры топчут твою землю? Или тебя по-детски страшат маски и люди в темных одеждах?       Капитано разворачивает слоящийся хрустящий пергамент, узнав его с первого взгляда. Мавуика верна лишь одной бумаге — чуть заворачивающейся на кончиках, чуть потемневшей, как потускневшая от дыхания времени медь, как чайные разводы, как уголки её радужек в тени ресниц. Она отдает ей свои сокровенные тайны, она выносит на ней приказы и приговоры, сейчас же она запятнала её приглашением — приглашением — одного из своих врагов.       Её рука не решилась обратиться — в послании ни имени, ни титула, ни сухих высокопарных конструкций — одно лишь место, время, час, как будто за каждое слово, к нему обращенное, она платит чьей-то жизнью, и этот счетчик должен остановиться как можно раньше. «Приходи на Стадион Священного пламени сегодня вечером».       Мавуика скупа на объяснения.       Ей, впрочем, действительно не нужно объясняться.       Высокие стены натлановского Колизея возвышались над ним с немым укором, и закатное солнце рисовало на них широкими, контрастными мазками грань между угасающим днем и ночью, вступающей в свои владения. Стадион ожил в сравнении с его последним визитом, и люди, приободренные своим Архонтом, своим пятым героем, сновали туда-сюда и даже позволяли себе смеяться, перекидываться малозначительными, но животворящими фразами. Его встретил беспристрастный привратник — провел по петляющим лестницам, по скрытым от чужих глаз коридорам, будто намеренно выбирая самые путанные маршруты — то ли пряча явление одного из Предвестников от окружающих, то ли пряча сородичей от него самого.       Он отворил двери и растворился в воздухе.       В центре зала игрались друг с другом языки пламени, перекатываясь в своих разноцветных огнях, из почти слепяще-белого, пожирая друг друга, стекали в фиолетовый сумеречный туман, то вспыхивая, то терпеливо угасая, дожидаясь нового всплеска. Их охранял огромный каменный круг, и разрисованные на нём полосы алыми змейками расползались к краям, где их останавливали монолитные колонны, стражи спокойствия вечности. Древние лгали, Мавуика, твой эон подошел к концу, и эпохи сменят друг друга.       Пиро Архонт стояла перед разбалованным ею же кострищем и, казалось, тот лишь лелеял внимание хозяйки, взметаясь новыми и новыми вспышками к потолку. — Я решила не наказывать Оророна, — известила она его, не поворачиваясь.       Нельзя сказать, что он ожидал от неё чего-либо другого.       Пиро Архонт перенесла вес с ноги на ногу, и огонь послушно облизнул качнувшиеся бедра. — Что тебе нужно? — и на его вопрос Мавуика тихо-тихо рассмеялась, и распавшиеся пряди приоткрыли еще не зажившие пятна на спине. Они доцвели до оттенков ромашковой пыльцы и липового меда, в сердцевине сохранив багровые разводы кровоподтеков. — Сразу к делу? — кажется, она не замечала, как в её голосе начинают сверкать искорки каждый раз, когда её настроение приподнималось. Каждая хорошая новость на бескрайнем полигоне войны — как глоток родниковой воды в песках пустыни. Мавуика тушит их, но не до конца, и они дотлевают в её интонациях отблесками бенгальских огней. — Откуда ты узнал про механизм источника?       Капитано прикрыл глаза на мгновение, взвешивая в голове необходимость и безопасность ответа. — Трое ученых — Абереваа, Босомтве и Кушталь — занимались исследованиями устройств, оставшихся от древних цивилизаций.       Он не стал уточнять ни помощь Оророна, ни долгие разведоперации Первого отряда, сомневаясь, что Архонт Натлана воздаст должные почести за их усилия.       Мавуика задумалась на мгновение, сложив руки на груди и чуть наклонив голову вправо. — Эти имена мне неизвестны, — казалось, она укоряет себя в дефиците информации, и Капитано лишь слегка пожимает плечами: трое сумерских исследователей не афишировали результаты своей деятельности на публику, и офицерам потребовалась неделя лишь на то, чтобы обнаружить малейшие свидетельства их существования. Мавуике не стоило упрекать себя в халатности — но ему не стоило ей об этом говорить. — Тем не менее, — продолжила она, чуть приподнимая уголки губ, — у нас еще один метод на еще один крайний случай.       Она никогда не упустит момента поставить свой план выше всех иных, словно вбивая в голову окружающих мысль, что перед ними — одна полоса, дорога без всяких поворотов — но и ведет она лишь к одному концу. — Как ты узнал о том, на что способно Сердце Бога? — их диалог постепенно превращался в односторонний допрос, и Капитано мог лишь догадываться о том, какие преступления ищет Мавуика в числе его грехов, за исключением тех, что ей уже известны. — Вождь из племени Повелителей Ночного Ветра поведал мне об этом перед своей смертью.       Мавуика наконец развернулась, одарив его неудовлетворенным цоканьем и легкой, промелькнувшей ночным сверчком, усмешкой. — Нельзя ли поподробнее?             Капитано слегка склонил голову. — Зачем тебе это?       Мавуика опускает взгляд в пол, прежде чем ответить, и пламя позади успокаивающе обнимает свою хозяйку. Лунный свет, вступающий в свой срок сквозь маленькие окна, соперничает с его отблесками и расчерчивает зал на две неравные половины из холода и света. — Так я смогу предположить, кому еще известен этот метод, и предупредить дальнейшие нападения. «Ты до конца не разобралась еще и с первым, Мавуика, а уже думаешь о следующих», — тянет ответить, но Капитано сохраняет самообладание и непринужденный тон. — Всем, кому об этом решила поведать Царица.       Мавуика морщится. — Предвестники докладывают обо всех фактах своей биографии своему Архонту? — Обо всех, которые могут облегчить дальнейшие нападения, — он не выдерживает интонацию до конца, и последнее слово выделяется отголоском иронии.       Мавуика, кажется, еле удерживается от того, чтобы закатить глаза. — А если я скажу, что мне просто интересно?       Я тебе не поверю.       Она снова пахнет полевыми цветами и теперь не алкоголем, а домашним очагом, потрескиванием хвороста в печи, но ее пламя — это не фонари родного дома, это манящая люминисценция — блуждающие огоньки, зажигаемые душами утопленников, и ведут они в тягучие топи, к которым нельзя приближаться.       Капитано делает шаг ей навстречу. — Что именно тебе интересно, Мавуика?       Он во второй раз произносит её имя вслух, хоть и не сосчитать, сколько раз он делал это в мыслях — и во второй раз он вкладывает в её имя угрозу так же привычно, как и меч в ножны.       Она не идет вперед к нему, но и не отступает. — Почему ты сражаешься за Натлан? — Когда моя страна пала, я и мой взвод оказались в этих землях. — И Натлан тогда тоже был разрушен катастрофой. — То, что произошло в Натлане — несоизмеримо далеко от настоящего разрушения, Мавуика.       То, что называлось домом — лишь руины, обломки павших городов, завалившие собою тела погибших, лишь суррогат, мир, где все смотрят лишь наверх, в ожидании времени драконов, и лишь вниз, в тщетных попытках распознать в лежавшем на земле не своего родителя или ребенка — мы разучились смотреть перед собой и не видеть оттиск смерти на всем, что нас окружает. То, что называлось долгом — его призрак, эхо, стучащее по перепонкам вечно повторяющейся балладой на изорванных расстроенных струнах, заупокойная месса по отошедшим в мир иной.       Ветер несет корабли только с востока на запад, к закату, и как коронные разряды, что усеивают мачты и снасти блуждающих в шторме фрегатов, ты пугаешь моряков и вселяешь им ложные надежды, Пиро Архонт, ты сбиваешь их с давно намеченного курса — туда, где давно ушли со службы смотрители маяка, где океан без дна, где песчаные отмели усеяны призраками сложенных парусов, куда нельзя заходить даже самому крепкому судну.       Он шагает к ней ближе, но она все так же остается на месте. — Допустим, — соглашается Мавуика, и он готов поклясться — она смакует каждое слово в своей горнице, где последний камень, заложенный в ее основание, на стороне своей владычица. — Тогда расскажи мне.       Она переступает вперед — в его глазах настолько медленно, что сердце успевает пропустить несколько ударов. «Мавуика, ты прокладываешь дорогу в Бездну, — он молча и осуждающе качает головой, — и ты хочешь, чтобы я шел туда перед тобой».       И он знает, что повинуется этому желанию.       И он знает, что пожалеет.       И он рассказывает ей — о Каэнри’ах, о похороненных под её землями сослуживцах, о друзьях, сгинувших в течении веков под беспощадным взором богов, о племенах, приютивших тех, кого могли отдать под безвозвратный суд за свои трагедии — он расскажет ей между строк про безграничную вину, про безразличие небес, про сны, в которых переплетается начало и конец.       Ценность его слов — в следующем за ними молчании. — Если бы мы встретились тогда, — Мавуика делает паузу, — исход мог быть совсем другим.       Разумом он противится воспринимать её слова относительно чего-либо, кроме поединка. — Я думаю, даже если мы сойдемся на поле боя еще раз не как союзники, а как враги, исход будет сложно предугадать, — в её голосе сквозит утешение, которого он не ищет — я рассказывал тебе это не ради жалости, Мавуика, оставь сострадание тем, кому оно дозволено.       По-настоящему нам не помочь друг другу, Мавуика, судьбой для этого отведено неправильное место и неправильное время. Чашу твоих весов не сдвинуть с места горсткой добрых слов или спонтанных сопереживаний, мои — не уравнять тем возникшим ненужным и напрасным нечто, от которого стоит избавиться. — Маска, — в её словах надежда резонирует с сожалением, и она слегка сводит брови к переносице и прищуривается, будто через её узорный покров пытается разглядеть выражение его лица. — Я думаю, что я могла бы узнать тебя без маски.       Улыбка возникает рефлекторно.       Мавуика, ты хочешь веришь, что из тех, кто был с тобой рядом в те самые пять сотен лет назад — хотя бы косвенно, хотя бы намеком, хотя бы на миг — кто-то, да и остался в живых? Даже такой, как он?       Это слабое, вымученное утешение, это минутное отступление лишь на руку разъедающему некрозу боли, оно тебе не поможет, Мавуика — забирай на войну мой отряд, забери туда же меня и, если получится, там же похорони и там же и оставь — я буду только рад.       Мавуика, солнце и луна делят сутки напополам лишь дважды в год, и летом не нужно ждать их встречи. Оставь свои надежды и делай то, что должна делать, и я поступлю так же.       Не получив ответа, она приближается и осторожно протягивает руку, и всеми силами его сердце сопротивляется желанию её отодвинуть в сторону.       Богини, которые выходят погулять в цветущие поля, когда сезоны готовятся сменять друг друга, должны опасаться падающей листвы — это предвестник их похищения, Мавуика, и то, где ты окажешься, тебе не понравится. Покойникам не нужно сострадание — они уже в земле, а тебе еще по ней ходить.       Он склоняет к ней свою голову, и Мавуика проводит по краям маски почти невесомо, но он чувствует, как тепло разливается по замершим во льде артериям и венам. — Не стоит, — предупреждает он её, — тебе не стоит прикасаться к скверне. — За свою жизнь я видела много скверных вещей, Капитано, — отвечает она, и ему невыносимо хочется вложить свою голову в её протянутую ладонь. — Не думаю, что то, что я увижу, настолько отвратительно. Ты ошибаешься, Мавуика — и он отталкивает её руку.