и кроме тебя, и кроме меня, и кроме нас

      Сегодня хороший, солнечный день!       День, который как раз подходит для того, чтобы покормить трёхмесячных юмказавриков, к которым Авина подпускает её только под своим строжайшим надзором — катастрофический беспредел! Это… Это — диссими-нация, — она выучила это слово недавно, когда подслушивала, как двое из Шестерки героев, Муалани, их лучший проводник, которым гордится весь Народ Родников, и Кинич, — её, между прочим, соплеменник! — обсуждали назначенные на следующий вторник празднования.       Ну, как празднования! Ох…       Суяна, ещё неокрепшая, но бойкая семилетка, сбежала из дома поутру: ведь именно сейчас рассвет был таким ярким, и под согревающими солнечными лучами юмказаврики обязательно будут послушней и, возможно, съедят приготовленное угощение прямо у неё из рук! Не зря же она вымучивала сестру, чтобы та помогла ей присмотреть за выпечкой, пока она сама с высунутым наружу языком вырезала из бабушкиной юбки маленькие клочки ткани, куда можно было завернуть разные порции! Хотелось подняться на самую гору, где кучковались самые сердитые заврианы, и порадовать их тоже — а потом пройтись вдоль реки, к озеру, обходя пушистые кустарники и россыпи перезревших злакофруктов на земле —       притаившаяся коряга поймала её за ногу, и, едва успев глотнуть воздуха, Суяна чуть не рухнула носом прямо о землю.       Чья-то рука схватила её за воротник и резко потянула наверх. — Кому сказала здесь не бегать? — Бабушка Ицтли!       Распахнув руки, девочка поспешила броситься в объятия, и Ситлали, надув губы, неохотно позволила ей зарыться носом в мельтешащие хвостики своей накидки: пёстрой, яркой, с множеством узоров!       После того, как их Архонт ушла в Царство Ночи, бабушка Ицтли стала навещать разные племена, все по очереди — сказала, пока новый правитель на их землях не объявится, она никому не позволит устраивать тут хаос. Ну, сказала она, возможно, как-то не так, но передавали вот именно таким образом: но бабушка Ицтли была доброй! Она показала ей молчаливых иктомизавров, которые обнимали себя крылышками и, казалось бы, мирно посапывали, пока рядом бродили люди — и именно бабушка Ицтли показала ей, как они втихаря приоткрывают один глаз, подглядывая за гостями! — Ой, — брякнула Суяна, оторвавшись мордашкой от юбки и завидев за спиной бабушки незнакомую фигуру: не очень высокую, почти такую же по росту, как и её сестра, как и бабушка — с зелёными, что свежая трава, глазами и короткими, ровно, будто одним взмахом клинка постриженными волосами. Короткими-короткими, они едва-едва доставали до кончиков ушей, но девушке, правда, очень шло!       Незнакомка была закутана в легкую мантию, на воротнике которой торчал мех, а под белыми, что волосы их ветеринара, Ифы, складками пальто торчали какие-то интересные фиолетовые орнаменты и ярко различимый символ. — Фатуи! — взволнованным шёпотом прошептала Суяна, поднимая глаза на бабушку и дергая её за юбку. — Фатуи-фатуи, вижу, — хмыкнула Ситлали, оборачиваясь. — Что стоишь, поздоровайся с ребёнком! — Я не стою, бабушка! — с улыбкой возразила девушка, приветливо наклоняясь и протягивая руку. — Я Катя! А как тебя зовут?       Фатуи им помогли, как говорила мама: когда год назад она пряталась под подоконником, свернувшись клубочком, спрятав голову в колени, когда родители ушли на войну, а дедушка не вернулся, им помогли Фатуи — но не все Фатуи были хорошими! Эта девушка была хорошим Фатуи? Ну, если бабушка Ицтли с ней пришла — то всё должно быть в порядке, рассудила Суяна, и её ладошка толкнулась в ткань чужой перчатки. — Тебе не жарко? — первым делом спросила она, округлившимися глазами рассматривая всю объемную одежку, что покоилась на плечах девушки. — Ой. Я Суяна!       Ситлали фыркнула, поморщив нос. — Мне — немного жарко, да, — Катя неловко улыбнулась, и в уголках глаз у неё сложились мимолётные галочки-морщинки. — Но если командир увидит меня без формы, то расстроится!       Командир? А…       Их новый… Архонт?       Точнее, так нельзя было говорить — у них пока не было Архонта, но он обязательно-обязательно придёт и всех их защитит. Но защищать пока не надо, и в будущем, как говорили родители, тоже не надо будет, потому что всё будет хорошо, потому что Бездны больше нет —       за это заплатили дорогую цену.       Как… Как правильно теперь сказать — Владыка Ночи? Тоже, кажется, нет: днями и ночами шаманы уходили на таинства, чтобы поддерживать жизнь ангела-защитника, и становилось ли ей хуже или лучше — непонятно. Ей, в любом случае, почти ничего не рассказывали, но, кажется, что-то плохое произошло из-за того, что их Владычица попыталась сдержать разливающееся по Очканатлану проклятие — говорят, там видели призраков, и вот страсть как хотелось посмотреть, но туда не пускали, потому что, видите ли, опасно, но вот она точно знает, что старейшины туда ходили, а ей-то почему нельзя?! — Ты пойдёшь туда сразу? — вцепившись взглядом в собеседницу, промолвила бабушка Ицтли, складывая руки на груди.       Суяна, облизнувшись, с нескрываемым любопытством посмотрела на гостью. О, ну вот, теперь и Фатуи туда можно, а ей —       хотя, как говорила мама, они потеряли своего командира. Ты хоть и почти не знала нашего Архонта, но, может быть… Представь, что бабушка Ицтли однажды исчезнет, хотя она совсем-совсем не болела и —       нет! Бабушка Ицтли останется с ними навсегда, протестовала Суяна, но ей, пожалуй, становилось немного понятнее.       Катя солнечно улыбнулась и помотала головой. — Я ещё немного погуляю. Здесь произошло много хороших вещей.       Бабушка звучно цокнула языком, подняв хоровод пришитых к юбке ленточек. — Никогда не смогу тебя понять, — пробурчала она, покачав головой и отведя взгляд в сторону горизонта. — Ты ходишь по могилам своих друзей и улыбаешься. — Ситлали, — с легкой укоризной вновь улыбнулась Катя, и только-только сейчас Суяне удалось заметить чуть сползший с макушки чёрный платок. — На этих могилах уже проросли цветы, и, если я буду поливать их слезами, мои друзья только расстроятся. Я расскажу им о том, как смеются дети в мире, свободном от войны — о том, как счастливое будущее с каждым днём для нас всех всё ближе, о том, как у меня дела — им точно интересно узнать, как у меня дела! Я даже обещаю не болтать без умолку.       Катя похихикала, но глаза у неё почти не изменились: с них исчезли уголки радости, и они слегка потемнели, несмотря на яркий, солнечный день.       Бабушка Ицтли тяжело и хрипло выдохнула. — А расскажешь им о том, когда Царица придёт вырвать гнозис из мертвой грудной клетки? — Ситлали, — коротко, но с напором повторила Катя, не снимая улыбки, и кивнула в сторону Суяны.       Царица? Гнозис? А-а, кажется…       Бабушка Ицтли что-то шершаво пропричитала под нос. — Всё в порядке! — объявила Суяна, немного потоптавшись на месте. — Мы знаем о том, что кто-то хочет забрать Сердце Бога, но это всё очень сложно, а сами мы его взять и сохранить не можем, поэтому ждём следующего Архонта! — Умница, — Катя рукой скользнула в карман, и оттуда возникла ярко-красная обёртка, — это тебе! Сувенир с самой столицы!       В протянутые ладошки падает что-то округлое и небольшое: бережно подхватив подарок, Суяна, широко улыбнувшись, попыталась справиться с узлом: с лёгким смешком девушка перед ней наклонилась, чтобы помочь с этой трудной задачей — внутри расшитого серебристой нитью платка лежит необычная игрушка. — Переверни, — тихо посоветовала ей девушка, и, сверкнув глазами, Суяна повертела в руках необычный, холодный материал: какая-то смесь из незнакомого ей камня или минерала? Или что это такое?       На обратной стороне бело-голубой фигурки неглубоко отпечатанный круг: на фоне того самого, «плохого» четырёхлистника — три гвоздя, и две непонятные буквы на незнакомом языке ютятся у самого краешка. — Это какая-то птица, да? — Суяна облизывает нос, демонстрируя свои таланты, и девушка перед ней тихо смеётся. — Ага, ты права! Эта птичка зовётся ласточкой — говорят, они приносят счастье. Один мой… Знакомый? Давай назовём так! Один человек, который я знаю, стал делать такие игрушки после одного… Одного случая. У меня уже целая коллекция, представляешь!       Подняв взгляд, Суяна замечает, как бабушка Ицтли неодобрительно, казалось бы, качает головой — будто так и хочет спросить, да что же романтичного в ваших птичках — Суяна прячет подарок в карман юбки и, торопливо покивав головой, благодарит незнакомку — то есть, уже знакомую — и разворачивается к высокому холму, по которому ещё бежать минут пятнадцать, пока не доберёшься до кукузавров. Интересно, им понравилась бы такая фигурка?..       Может быть!       Холод игрушки врезается в тёплые пальцы, и Суяна сжимает её покрепче, чтобы птичка случайно не замёрзла. Нет, теперь у них — теперь у них всё хорошо и солнечно.       Натлан больше никогда не узнает о том, что такое война.       Уворачиваясь от нареканий бабули, летящих ей в спину, девочка торопится к своим друзьям — но любопытство заставляет её замереть на месте, повернуть голову и завидеть на краю склона одинокое, корягой склоняющейся к земле, иссохшее дерево.       На нём раскрываются новые бутоны.

⪻· ────── · ☽ 𖤓 ☾ · ──────· ⪼

      Эта девушка… в своём роде несносна.       Она знает её давно, не настолько давно, чтобы звать подругой, но — подруг-то у тебя и не осталось, верно, Ситлали?       Безбрежный океан разливается по небосклону светло-голубыми волнами, оставляя пену из трепетно разбросанных облаков. — Хорошая погода, правда? — Изыди, — фыркает Ситлали, отмахиваясь от Катерины рукой. — За тем же пришла, что и в прошлый раз?       Катерина кивает, и уголки губ натягивает в слабую улыбку.       Они… Они приходили. Немногое она знает о Фатуи, да и об этих конкретно — тем более, но вроде как даже помогали во время их последней, самой большой битвы: Шилонен, стоя у гроба маленькой племянницы, обмолвилась, что видела, как брюнетка в снежно-голубых рукавах вытащила совсем растерявшегося малыша Орко прямо из-под лап чудовищного мутанта-татанказавра; до того, ещё давным-давно, будто в другой жизни, Муалани принесла с побережья обрывки меха с чьей-то пламенно-красной формы, а сама она…       Сама она видела рыцаря, который вернулся в свой лагерь, которого нет. Бросила взгляд на расколотую синеву небес, из которой сочился пронзительный, кричащий белый, перевела глаза на его спину —       и сразу поняла, что он не вернётся назад.       Смешно ей такое говорить, но сложно вообразить, что ему и вовсе удалось прожить столько лет: ещё исподтишка разглядывая его маску когда-то на Стадионе, Ситлали захотела рот рукой прикрыть от наступившей тошноты — да нет, не во внешности дело, чего она там только не видела —       с самого начала у него не было никаких шансов.       С самого начала, но сказать об этом она так и не смогла: то ли надеялась, что само зарастёт, как-то зарастало же, как-то прошли же, протянулись полтысячи лет — стягивающая вокруг него воздух аура мёртвых не позволяла ей даже толком приблизиться, а ощущение нависшего проклятия затыкало горло непрочищаемым комком — после того, как механизм в сердце, как она догадывалась, повредили — часы вечности сдвинулись ещё ближе к полуночи, отстукивая свой последний такт.       Увы, она ничем не могла помочь ему — и ничем не смогла помочь ей. — Пойдём, — коротко бросает Ситлали, и девушка в форме Северной империи следует за ней — пока один склон сменяется другим, её спутница всё щебечет о том, что тут всё так же тепло и солнечно, потом переходит на рассказы о столице Снежной: там такие ярмарки были в преддверие Нового года, ты не поверишь, бабушка Ицтли — шаг останавливается сам по себе. — Ты всё ещё празднуешь?       Катерина опускает взгляд в землю и возвращает на лицо неловкую улыбку. — Ага. Точнее, как, первую половину — знаешь, до последнего дня года. Как только куранты пробьют полночь, праздновать я перестаю. Но несильно! М-м, знаешь, возможно, им бы не хотелось, чтобы я грустила?       Окинув её взглядом с головы до ног, Ситлали ничего не отвечает, разворачивается и снова идёт вперёд.       Как только они пересекут северную границу Клана Цветочного пера — небо единым рывком лезвия разрежется на две неровно сшитые половины: весь Очканатлан залит тусклой пленкой, словно пергамент, долго пролежавший на солнце и потерявший свой былой блеск. Солнце боязливо и неохотно выглядывает из-за пуховых перин облаков, почти не показываясь, оттого и шпиль обломанных башен весь в кофейной гуще, будто смотришь через грязные лётные очки, но Ситлали знает наверняка: в Очканатлане никакого солнца больше нет.       Есть его сгоревший, чёрный оттиск, так, остаток сломленного нимба, очерчивающий зияющую дыру на светлой глади небосвода: над Очканатланом стоит вечная луна.       Которая из всех — ей неведомо, да и знать того не нужно: пока вся основная часть материка сменяет ночь и день как по привычке, руины двухтысячелетнего пепельного города в несменяемом затмении уже год — все то живое, что там было, давно либо сбежало, либо сгнило.       Мёртвая, мёртвая земля, ни травы, ни цветов, ни протоптанных древними созданиями дорог — вымощенная чёрным камнем плитка на сиротливо-пустынном раздолье.       Когда внук рвался туда, она не пускала.       Он всё равно приходил.       Пришлось идти сопровождающей: да, только так, пришлось, шальная мысль взбрела в голову взять и похоронить свою подругу, как следует.       Не впервой. Не впервой.       Давно ещё она познакомилась с Мавуикой; в те дни, когда шаманы, будто все краски объевшись, начали шушукаться да бегать туда-сюда, чуть ли не по кругу: новый Архонт, кричали они, новый Архонт — только поморщилась и задёрнула шторки на окнах, чтобы лишний раз не отсвечивали — за всю свою жизнь она повидала не одного и даже не двух Архонтов.       Им в привычку вошло умирать молодыми, и Ситлали в голову себе взять не могла, с чего такие прихоти — да и какая разница? Как пришёл, так и ушёл — рыжеволосая, высокая, статная красавица чуть не проломила ей дверь своим настойчивым стуком. — Чего тебе? — буркнула тогда она, едва-едва продирая глаза и прикрывая лицо ладонью от палящей жары. — Мавуика, новый Архонт Натлана, — поприветствовала её незнакомка, протягивая для рукопожатия ладонь. — А вы, я слышала, Великая Шаманка?       Хотелось, конечно, хлопнуть дверью и сказать — нет, ты, девица, с кем-то меня путаешь; но пальцы крепко вцепились в дверную ручку и всё никак не хотели потянуть её на себя. — Ну, допустим, — проворчала она тогда, нехотя отступая назад. — Чего тебе надо-то?       Оказалось, Мавуике много что было нужно: так и так, дорогая бабушка Ицтли, слышала, вас так тут называют, а у меня к вам вот какое дело:       смешная она —       была.       Настроила себе грандиозных планов, с такой помпезностью о них вещала, периодически перескакивая с совсем уж старых выражений на какие-то новые словечки, что сама не удерживалась и хихикала иногда — совсем ещё девчонка, и это, по-вашему, Архонт?       Дерзкая она — была — дерзкая и настойчивая, что аж раз семь приходила, пока Ситлали наконец не согласилась сотрудничать: а там от союза до дружбы оказалось, похоже, недалеко. — Конечно, придётся потрудиться, но, знаете, бабушка Ицтли, я верю в жизнеспособность этого плана, — говорила ей Архонт, раскладывая на столешнице гербарий из заметок и записей разной степени древности, уж некоторые постарше самой шаманки — Ситлали только складывала руки на груди и неодобрительно вела носом в сторону, будто отнекиваясь от участия. — Что скажете? — Не бабушка я тебе, — фыркнула она тогда, встряхнув белоснежно-седыми прядями. — Ситлали. Просто Ситлали. А насчёт плана — одним духам известно, будут ли Вайоб к тебе благосклонны. Могу только пожелать удачи.       Широко улыбнувшись, Мавуика ответила ей лишь одно:       хорошо, Ситлали! Так и будет, по рукам —       а потом снова звала её на помощь. Нет, не на помощь — так, просто, Ситлали, не взглянешь ли —       настойчивая она — была — упёртая, да, но в меру;       Не замедляй и не останавливай шаг, пока рядом с тобой — другие, тоже потери стерпевшие — девушка подле неё останавливается, чтобы пропустить мчащуюся перед ними стайку юмказавров —       а как они друзьями стали? Одному Оч-кану известно, кто переплел и в каком свитке такие нити: оказалось, Мавуика не прочь заглянуть за плечо да спросить, что же такого хорошего в этой книжке, что бабуля Ицтли так хохочет — не прочь разделить с ней бутылочку-другую — не прочь сидеть у склона, что на Храм предков выходит и смотреть, как вдали петляет атласной лентой прозрачная река — не прочь заснуть под одним дырявым пледом, который давно зашить надо бы, под тихое журчание старинной сказки —       пазухи наливаются вязким, ядрёным и горьким,       они вот-вот и пришли почти,       расправить грудь, смело подставив лицо истязающему ветру —       негодница, всё не хотела говорить о том, что захворала: как-то раз постучишь и слышишь, как торопливо стягивают ткань покрывала, как поправляют волосы и распрямляют спину, чтобы выглядеть презентабельнее: две вещи, Мавуика, никогда не спрячешь, я тебе уже говорила —       тяжёлую болезнь и искреннюю любовь.       Прости, что ни с тем, ни с тем тебе не помогла. — Хорошая она была, да? — спрашивает у неё Катерина, мягко улыбаясь.       Ситлали поднимает голову и сводит брови.       Снежнайская девица показывает на мочку уха, и улыбка на её лице не тает.       А, да, точно.       Серёжки — серёжки она взяла с тумбочки, где их владелица и оставила: по-хорошему, отдать бы их Шилонен, но та подле кузницы пламецикл придержала; Муалани остался холст да краски, Кинич меч к себе забрал, хоть клинка в его руках она так ни разу и не увидела, Качине — пара камушков, что ещё вожди преподносили, для здоровья и благополучия, Часке — шлем, хоть заместо гнезда в нём кукузавров теперь высиживай, что уж там, у Иансан — заранее заготовленный маршрут для будущего соревнования, с пометками, — и где только время нашла! — а внучок её одно растеньице в горшке лелеял, как незнамо что.       Хрупкие соцветия, желтоватая сердцевинка, такие, что у них и не прижились бы — они вдвоём промолчали, не стали раздумывать, кто и когда такие доставил.       Мавуика только и знала, что записку подбросить: держать вдали от ветра, во влажной почве, холить и лелеять, но не так, как ты, Ситли, умеешь —       а ей что? Ей серёжки да книжица одна, занимательная больно.       Дневник личный называется. — Ситлали, — зовёт эхо ушедшей радости, и она морщится, и она прячет лицо, и ей не хочется смотреть: её солнце, солнце Натлана, их — их Архонт, её подруга — что потрескавшийся холст, покрывшийся кракелюром, и она вся в ранах, и она вся в крови, и она вся в Бездне, и она вся в порче, и они все —       хрустящее, надрывное, потрескавшееся рыдание глушит голос, и сипит она ей в ответ что-то неразборчивое, и вытирает нос тыльной стороной ладони, и не смей, не смей расклеиться, Ситлали, не в первый, не в первый и не в последний раз прощаешься — — Сама посуди, как лучше, — и, расстёгивая застёжку костюма, бледная, дрожащая рука протягивает ей конверт, — я, знаешь, Ситлали, я-       Она поднимает глаза на своего Архонта.       Они у перекрёстка путей — назад, к Стадиону, по мосту, пойдём со мной, пойдём со мной, — вперёд, к далеким останкам империи, к Тени Изначального, что горбится, старуха, в ожидании своей уплаты —       не иди туда,       пойдём со мной,       нижнюю губу Мавуика закусывает так, что она алеет, и трещинки-морщинки расходятся по коже веером, и рука, что ей протянули, некрепко подрагивает —       впервые за столько дней она снова видит, как у подруги блестят глаза —       не от загоревшегося огонька жизни, а от слёз —       и покрасневший полумесяц под нижним веком, и Мавуика выдыхает, и Мавуика улыбается и говорит ей:       …я так не хочу умирать.       Выдыхает, улыбается ещё шире и плечи расправляет —       я знаю, солнце моё.       я знаю.       …       Хорошая она была?       Улыбнувшись кончиками губ, Ситлали кивает.       Конечно. Конечно, хорошая.       Nos vemos pronto, mi sol.

⪻· ────── · ☽ 𖤓 ☾ · ──────· ⪼

      Никто из них, наверное, не догадывался, чем закончится их командировка.       Пожалуй, когда Первый отряд впервые услышал приказ отправляться в Натлан — далеко не все обрадовались. Кому-то неохота была отрываться так далеко от семьи и от столицы, кому-то не нравилась сама идея летних каникул в столь жаркой стране, но вот ей — ей она пришлась очень по душе!       Катерина пребывала в искреннем восторге: ей за всю жизнь так и не свезло уехать куда-то дальше Фонтейна, да и то мельком, считай, не считается, а тут! Такая поездка, ещё и рабочая! — то есть важная! — с друзьями — то есть со сослуживцами! — и с командиром!       То есть с Первым Предвестником. То есть с Капитано — неважно. Весь Первый отряд в один голос считал, что лучше командира не найти, и то было правдой — чистейшей правдой! Хоть она и не служила под чьим-либо ещё руководством, даже по слухам, отдалённо до неё доносившимся, их позицию можно было считать единственно верной и правильной, и —       командир с ними не вернулся.       С ними — от «них» тоже мало что осталось. Часть взводов была укомплектована в другие дивизии, кого-то переслали в Нод-край, кого-то сослали в отпуск, кого-то — за выслугу лет на долгожданную пенсию, и их столичная база, где они собирались по выходным, ещё никогда не казалась ей такой одинокой.       Отпирая поскрипывающие двери, Катерина замечала давным-давно, ещё до отъезда, оставленную кружку с отпечатками чайных разводов на донышке, приставленную в угол винтовку, которую больше никто не возьмёт в руки, заброшенную в шкафчик пудреницу, календарь, так и не перевёрнутый на следующий год, четко поставленной рукой вычерченный список дежурств по комнате, которому то и дело не следовали, медицинскую карту, в которой давно не обновлялись сведения, впопыхах снятые и так и не вернувшиеся хозяину часы, и в самом уголке — смешную детскую энциклопедию про Инадзуму, зачем-то притащенную кем-то в их головной офис, как смешно выражался Витя —       вещи, оставшиеся без своих владельцев, смотрели на неё с безвинным укором.       Их оттуда выселили за малочисленностью и ненадобностью, и она сама упаковывала их в маленький чемоданчик: за чем-то пришли, что-то так и осталось невостребованным и лежало теперь в маленькой шкатулке на самой-самой верхней полке.       В шкатулке лежала и чёрная повязка с тремя перекрещенными гвоздями.       Надевала она её только изредка — на третий, девятый и сороковой день, и вот теперь, на годовщину, с небольшим, трёхдневным запозданием.       Она поклялась бы именем собственного отца, что торопилась, как могла, просто путь не близок —       железная дорога выбивает свой мерный марш, унося вдаль еловые заросли, покрытые снежными шапками, заводит её к порту в Новокитежграде, откуда до Нод-края — рукой подать, а потом, на пароме —       земля без Архонта, но с Сердцем Бога открывает перед ней свои двери, как в первый раз,       но теперь она идёт одна.       Нет-нет, вы не подумайте, остальные тоже приедут, только чуть позже — с самых курантов она почти не смогла сомкнуть глаз, и теперь, встретившись с долгожданной проводницей, вышагивает по дороге, которая когда-то пророчила им счастливое возвращение домой.       Привела она их к другому: к сухому и сдержанному докладу о том, что Первый из Одиннадцати не справился со своей задачей — правда, кажется, Царица была уже оповещена, и —       никто не смог ничего сделать.       Какие-то экспертизы, кажется, посылал Оружейный дворец, заинтересованный, возможно, в изъятии клинка, кто-то из Заполярного дворца послал медиков, но те лишь развели руками: один доктор, которого следовало бы величать с большой буквы, но она до такого не опустится — один доктор сказал, что столь забавное состояние можно охарактеризовать, как крионический анабиоз, однако, лишь для одного пациента —       ухмыльнулся, развёл руками и не стал ничего предпринимать.       Сказал, что не смог — возможно, не захотел?       Пообещал: как только закончим операцию в Нод-крае — я найду способ достать Сердце Бога из этой грудной клетки.       Дети Натлана пропели ей другую историю.       Где-то там, в руинах древнего города, сошедшая с ума луна сон солнца мёртвого хранит одна — догорел над землёй их последний закат, им вовеки не будет дороги назад.       Спешившийся с кукузавра всадник сверкнул зубами и, спрятав глаза под широкополой шляпой, добавил: так вот в свитках записали, а на деле — никто туда больше из наших, барышня-иностранка, не суется. Мало того, что весь Престол замёрз до самых ступенек, ледяными зубцами свисая с самого краю — даром, что холод до скрипа зубов и онемения пальцев, мы к такому, знаете, не привыкли —       поговаривают, слышно там призраков. Добрые они аль плохие, барышня-снежнайка, мы не знаем; несчастные неупокоенные души — но один, будто дитя какое-то, иногда зовёт своего отца, другие, на языках совсем нам неизвестных, будто беснуются, и ещё иногда кто-то, как будто бы, предостерегает —       да, точно-точно, улыбается Катерина.       Она всегда узнает этот голос.       Ремешок через плечо натягивается: она несёт поклажу осторожно, будто там — хрустальные горы, не дай Царица, сколется —       если наклониться чуть ближе, в носу защекочет от разнотравья: тут и пепельники вплетены яркими перьями, и сухих пурпурников кольцо вокруг них замыкается, и ромашковой пыльцой осыпались венки — но самый главный цветок она вырастила сама.       Мирное, ситцевое небо над головой заканчивается, обнажая туманный арочный свод: на остров их довозит небольшая лодочка: как ни улыбайся капитану, в ответ только мрачная тень полуусмешки; Ситлали, отвернувшись, даже не смотрит в сторону оскольчатых стен дворца павшей империи, и Катерина, спрятав глаза, кладёт одну руку на другую и крепко сжимает пальцы.       По долгим-долгим, вереницей тянущимся ступеням они поднимаются в полном молчании.       Поросшая иссохшим мхом земля сухо хрустит меж каменных ступеней.       Не лгали: правда, холодно, холодновато, ну вы, командир, даёте — ладони приобнимают предплечья, и Катерина изо всех сил улыбается, пытаясь поднять глаза: жмурится, поднимает веки и заново их опускает —       пальцы нащупывают мягкие прожилки листочков, вытягивают из сумки сизо-голубой венок, в пятнах белого — — Что за цветок-то? — любопытствует Ситлали, не отводя глаза от венка — прищуривается даже, губы поджимает. — Ой, — невольный смешок, прикрыть губы ладонью, — я по-нашему-то помню, а по-вашему…       Как-то там… она специально же смотрела. Красивое слово было? Похоже, похоже на то, да — — Nomeolvides, точно! Знаете, может, и неправильно так — но перед тем, как всё случилось, я попросила мне хоть семечки такие прислать. Не знаю, что в голову взбрело, точнее, знаю, но… — Голубые, — сухо прерывает её Ситлали и кивает.       Да. Голубые, как его глаза. — Я-я, знаете, думала, немного по-другому всё будет… Нет-нет, вы не подумайте, я не надеялась, ничего такого — то есть надеялась, конечно же, но… Не в таком плане! Просто на тот случай, если бы иначе сложилось — знаете, он же собирался сам… То есть! Простите. Мы мало что знали, мы только совсем чуть-чуть догадывались, если бы мы знали —       ржавчиной кислота на языке, изжогой в горле терпкой, как прогорклый чай, проходятся невысказанные слова: нет, конечно, не на это она надеялась.       Не на то, чтобы возвращаться в составе, больше, чем на половину усечённом; не на то, что их командир навсегда — навсегда? — останется у Трона Первозданного пламени, у давно остывшего тела; не на то, чтобы проходить мили, километры и аванпосты, стыдливо склонив голову; не на то, чтобы уйти, в последний раз обернувшись на обелиском высящийся Стадион; не на то, чтобы на родной земле нет-нет да и услышать, как их командир, видите ли, предатель и отступник, а эта Архонт —       где-то там, в другом, наверное, мире и в другом времени, возможно, они даже и не вернулись домой,       где-то там, в совсем другой вселенной и в другом месяце, они собрались вместе под лазурным небом совсем-совсем зачинающегося, ещё бархатного заката, и, отвлекшись от победных песен, она бы обернулась и увидела, как двое, которым судьба не предсказала быть вместе, остались рядом —       где-то там, в совсем-совсем другой истории, она, возможно, даже поймала чей-то свадебный букет!       Тёмные-тёмные кляксы, как от внезапно начавшегося дождя, проступают на сизо-серых пятнах облицовочного камня.       Чужие руки приобнимают её, дотрагиваясь до лопаток — неуверенно и неловко, постепенно крепчая, подталкивают к себе, и Катя кладёт свою голову на тихо вздрагивающие плечи. — Извините, — тихо бормочет она, шумно шмыгнув носом. — Извините, пожалуйста… — Ничего, — хрипло тянет Ситлали на выдохе, — ничего, ничего. — Мгм, — отзывается Катя, стараясь улыбнуться, и ладони сильнее врезаются в чужую спину. — Я знаю.       Приподнимая голову, она впервые за долгое время вновь смотрит на своего командира.       Тускло-алые локоны, заворачиваясь, кончиками достают ему до самых ключиц.       Венок из незабудок, увенчав короной проигравшего, покрывается тонким инеевым стеклом, и лепестки, изящно завернувшись, застывают в хрустящем от холода воздухе.       Катерина сглатывает подступившую кислоту, закрывает глаза крепко-накрепко и широко-широко улыбается.       Ещё совсем чуть-чуть постоять так — а потом она расскажет командиру все-все накопившиеся за этот год истории. Там правда, правда, правда очень много всего веселого, вы не поверите, а пока —       доброй ночи, Капитано.       Надеюсь, вы видите только самые       хорошие сны.

⪻· ────── · ☽ 𖤓 ☾ · ──────· ⪼

КОНЕЦ