колесница фаэтона

      В своем мире, сотканном из чистейшего ничего, Владычица принимает гостей: её каменный стан столь же холоден, как и прежде, но незримая жизнь течет по выскобленным выемкам, и будь у неё ладони, быть может, они бы легли к нему на плечи. (…по гладким тентам палатки дождь накрапывает, подобно шипящим волнам ненастроенного радио — каждый шаг отзывается то жадным хлюпаньем голодной земли, то плеском луж, смешавших в себе кровь, порчу и мутную воду. …под тенью от последнего рассвета он приказывает им возвращаться домой. Сейчас — сейчас уже, очевидно, путь обратно безопасен и не займет много — много времени). — Сделка должна быть осуществлена именно сейчас?       Собственный голос, незнакомый и хриплый, выдавливается из горла по осыпающимся кусочкам — сейчас он обговорит с ангелом последние детали и, возможно, наконец отправится на покой.       Ему почти нечего оставлять за своей спиной — трескучий механизм неравномерно тикает внутри, и неразборчивый шепот становится ближе.       Командир?.. — Такова справедливая плата, — расплывчато объясняет ему ангел, и в ровном, эхом рассыпающемся голосе есть нотки печали.       Вся эта история давно позабыла о том, что такое справедливость — не к ней упрёк, немое воззвание к тем, кто никогда его не услышит — под слоями мантии, в нагрудном кармане, выжигая клеймо там, где должно быть сердце — ржавчиной крови заляпанные солдатские жетоны.       Зачем ты взял их с собой?       …я не знаю.       Ты снова не смог никого спасти.       …если приложить ладони к лицу, можно ощутить, как оно, разгоряченное изнутри, прилипает к коже, как в лихорадке; после того, как он увидел состояние — можно ли назвать это состоянием — состояние своего лагеря, внутри завернулась крепкой проволокой пружина, и в тот момент, когда она распрямится, она раздерёт кожу на обугленные кусочки, выпотрошит его изнутри, как то и положено делать горю — интуитивное желание выдрать себе сердце и оставить его прямо тут, на постаменте, недостаточно только потому, что он вновь попросту —       регенерирует.       Его борьба с собственным бессмертием заочно обречена на поражение.       Ему нечем ответить ангелу перед собой: он даже не может заставить себя поднять на неё голову. Нет нужды упрекать Владычицу в том, что она выполнила свой долг — защитница Натлана ничего не обещала ему и ни в чём не клялась — она проронила, что попытается ему помочь —       но он тоже пытался спасти их всех, он тоже пытался спасти её, он тоже пытался —       усилия смертных и бессмертных перед ликом беспристрастных небес — что только просохший песок под ногами океана, и он снова поднимет свои волны, и снова сотрёт цепочки их следов. — Попроси её в последний раз. (он навестит её в последний — последний — последний — последний — последний — последний — пос ледний — после дни й — по сле дн ий        раз).       Ангел печально вздыхает, или ему кажется, или у ангелов нет эмоций, как и тела, как и смысла в тщетных попытках — столько же; и сознание настолько тяжелое и затуманенное, будто бы он и вправду не спал сколько-то-там десятков-сотен-может-тысяч? лет, и весь отложенный на потом груз распластался по плечам неподъемной ношей. — «Я приму только того, кто мне мне обязан. Тот, кто брал у меня взаймы — тот и должен внести плату», — цитирует Владычица, и тон её, что хорошо растянутый шёлк, выложенный на прилавок, гладок и безупречен, и без упрёка она вытягивает голубоватые, люминесцентные линии, сотканные из чистейшего света, и они мягко касаются его груди.       Невнятный шум в голове проглатывает сам себя же, отзываясь верещащим шипением, и на секунду ему дико хочется зажмуриться, обхватить голову руками и раскроить себе голову, выдернув и выкорчевав оттуда всю ту непостижимую мудрость, что пытается ему кто-то — кто? — то сообщить. — Прими мои соболезнования. (Примите мои соболезнования. Он репетирует эту фразу в голове так, будто бы ему и вправду придётся предстать вместе с ней перед ликами чужих родителей — с глухим хлопком крышка на скорую руку сколоченного гроба шмякается о деревянную раму, чуть вздрогнув. — У неё не было родственников? — спрашивает негромко отдалённый, будто бы из другого помещения, голос. Темноволосый парень с насквозь забинтованными руками с трудом отрывает взгляд от дешевой облицовочной доски сверху, на которой по-дежурному прилепили бумажку с инициалами и идентификационным номером. Он качает головой. — Запишите, пожалуйста, расходы на мою фамилию. …у них было столько всего впереди). — Твоё тело, боюсь, не выдержит подобного слияния, — почти неслышно добавляет Владычица, почти что извиняясь, и окутывающий его свет меркнет, растворяясь в мерцающую в воздухе пыльцу.       …она отказывает ему. Отказывает ему. Отказывает —       он протягивает ладонь к груди, раздвигая застёжки, словно бы пытаясь через сгнившую плоть нащупать то, о чём она говорит — в подушечки пальцев пробивается сломанный, хрипящий такт; подняв голову, Капитано ей       кивает.       Ненадёжное вместилище, неподходящий сосуд — даже выдрав его из клетки ребер, другим не осветить путь —       если бы ты больше внимания обращал на своё окружение —       если бы ты не ошибся —       песок жалобно скрипит под разворачивающимися подошвами.       Ангел окликивает его перед уходом.       Она говорит заглянуть за постамент, просунуть руку в небольшую выемку, и нет даже сил, чтобы отшутиться: стало быть, ты готовишься отрубить мне длань за то, что я не смог защитить своих детей, твоих детей — сколько их умерло, Владычица, ответь мне, из скольких тел прорастут новые цветы?       За что-то перед ним она просит почти неслышного, почти иллюзорного прощения.       Перчатки нащупывают неплотный, тонкий конверт.       Письмо?..       Письмо.       Письмо от —       оно подрагивает в его ладонях. — Она оставила его незадолго до того, как уйти.       В бесстрастном было голосе, что к нему обращался, пожалуй, достаточно сострадания.       Ты во всём виноват.       Он снимает перчатки, и кожа обжигается о холод пергамента.       Это ты — во всём — виноват.       В оставленном на прощание, кажется, сохранилось немного её тепла: пальцы касаются бумаги так, будто она пролежала в сыром месте несколько столетий, и хрупкий лист разворачивается, что бутон новорождённой розы: он распрямляет верхний изгиб, а затем нижний.       Перед прочтением он прикладывает ладонь к лицу, и почти приросшая намертво маска вновь падает в его руку — последняя дань уважения, которую ты можешь ей оказать.       «Капитано!       Или, вернее сказать, Первый из Одиннадцати?       Не волнуйся, Траин, я шучу.       Знаешь, банально писать такие фразы, особенно во второй раз в собственной жизни: точно так же я обращалась к своей семье пять сотен лет тому назад. Бла-бла, дорогие, люблю вас, целую и обнимаю, но есть обстоятельства непреодолимой силы —       и к чему такие формальности?       Траин, послушай: спасибо тебе большое за твою помощь. Говоря от чистого сердца, когда я впервые узнала о том, что Фатуи объявились на подвластных мне землях, я нисколько не обрадовалась: ты не представляешь, сколько раз Шилонен настаивала на том, чтобы я предприняла предупредительные меры!       Я подумала, что наиболее правильным решением будет подождать.       И, получается, не зря! Уверена, окажись на твоём месте кто-нибудь другой, ситуация бы сложилась иначе: но история не терпит сослагательного наклонения. Я рада, что за Сердцем Бога пришёл именно ты.       И каким бы упрямым, настойчивым, упорным, склонным решать всё самостоятельно, вывозить всё на себе ты ни был — я ведь такая же! Вовек бы не согласилась на все твои сомнительные предложения, несмотря на столь убедительный голос.       А у тебя очень убедительный голос, Траин, и вправду — это ужасно несправедливо, не находишь? Тебе бы в дипломатический корпус, вот честно: и знаешь…       Прости меня.       Прости меня, пожалуйста, Траин — если сможешь. Не знаю, простила ли меня моя семья, простят ли меня мои друзья: но если найдёшь в себе силы, то не поминай девочку из Потомков Крон плохим словом. Можешь так говорить о Пиро Архонте, о Хаборим, но —       оставь для меня, Мавуики, только что-нибудь хорошее.       Прости, быть может, мне не стоило делать многих вещей, а может быть, напротив, следовало сделать что-то раньше: я вела себя так, как велело мне моё сердце, и я очень хочу верить в то, что ты вёл себя так же.       Ты сделал всё, что мог, Траин.       Ты сделал даже больше, чем мог.       Страшно подумать, что бы стало с Натланом, с его жителями, со мной — без твоей помощи. Я не смогу, увы, отплатить тебе по достоинству, да и не знаю, как и вовсе тебе отплатить: можешь забрать все мои дневники со Стадиона, потому что теперь тебе на него полное право, пока новый Архонт не объявится — а заберёт Царица Гнозис или нет — не столь важно, главное —       чтобы в Натлане был мир. А я уверена, что ты сможешь его сохранить.       А ещё я уверена, что кто-то совал свой нос туда, куда не стоило! И куда тебя это привело, Траин?       А меня — меня, кстати, туда же.       Мама бы услышала — засмеяла бы. Но — но, знаешь, правда, я очень тебе благодарна. За всё, что было, могло бы быть и не было — ни разу за всё время ты не причинил мне боли, не отвернулся и не предал, хотя столько раз мог и столько раз, возможно, и стоило бы тебе это сделать: и сдалась тебе смертельно больная богиня родом из человеческого племени?       Пожалуйста, не вини себя, Траин, и прости меня за то, что я тебе скажу:       спасибо за то, что был рядом всё это время. И, знаешь —       █ █████ ████ ».       Он сворачивает покрывшийся влажными пятнами пергамент, возвращая его в первозданную форму.       Забудь —       ты этого не заслужил.       Под немым взором ангела какое-то время он борется со своими легкими за право не делать следующий вдох — они расправляют грудную клетку насильственно, переламывая его волю, запуская внутрь, в перевязанную жгутом глотку затхлый и душный кислород, который хочется тотчас сплюнуть обратно на землю;       из сложенной записки в руку выпадает то, что он, признаться, вначале почти что не заметил —       хрупкое, но разгорячённое, всё ещё пульсирующее, будто бы отторгающее саму его сущность, и вот оно — то, за чем ты пришёл.       Сердце Бога, за которое ты сражался.       Что-то не устраивает?       Гораздо меньше, чем он думал — похоже на простую стеклянную безделушку, шахматную фигурку проигравшего игрока, скинутую с доски — пальцы сжимаются достаточно сильно для того, чтобы раскрошить её в пепел из маленьких осколков, но, кажется —       оно трепещет, почти как живое, почти как настоящее, гораздо больше напоминая настоящее сердце, чем тот суррогат, что у него внутри —       когда он разжимает хватку, в голове звучит эхо далёкого, но такого знакомого       тёплого смеха.       Кто-то мягко касается его плеча —       но когда он оборачивается, за спиной       никого       нет.       (…)       Не грудная клетка — выскобленная полость для раскалённого металла, застывающего инородным объектом в солнечном сплетении; раскрашивающее ребра, сухое и горькое бессилие скапливается на языке, и хочется прокусить губу до крови, чтобы хоть чем-то смыть этот привкус — не отчаяние, а бесцветная безнадёжность приподнимает плечи и несколько раз дрожью их встряхивает — если бы ему вновь вонзили клинок в сердце, признаться —       было бы не так больно, как сейчас.       Просто дайте мне умереть.       …пожалуйста?..       Пальцами, не снимая металлических перчаток, смять воротник, вонзиться когтями-наконечниками в выемку между ключицами, наклонить голову, чтобы перекрыть дыхательные пути — дождаться, пока асфиксия прочистит сознание, оставив там спокойное и пустое ничего — не было ничего глупого в том, чтобы вступить в неравный бой с небесами.       Глупым было думать, что он сможет их победить.       На каменистых сводах по гладким монолитам стекает конденсированный туман, и лианы, исхудавшие без солнечной подпитки, свисают безвольными жгутами; замершие близ своих постаментов феи, замирая, ныряют и засыпают вечным сном в своем последнем пристанище; Владычица за спиной — его последняя надежда и опора.       (…)       Когда он вдалбливает Сердце Бога в грудную клетку, кажется, та сгорает заживо.       (…)       Небо над Очканатланом расцветает знаменем чёрных парусов. Под шум прибоя где-то вдалеке, над рваными выступами скал, плачет одинокая алциона.       По осколком выбоин в ступеньках каждый шаг — тяжелая и мерная симфония, которой аккомпанирует порывистый ветер.       Владычица взяла на себя тяжелую ношу: долго-долго помолчав, ангел проложила ему дорогу, и тихо светящаяся голубая нить, подобная колдовству Повелителей ветра, ведёт его по дороге из чёрного кирпича.       Над головой — остатки расплесканной алой трещины расходятся по небосводу разбившимся стеклом, под ногами — через мозаику исколотых плиток пробивается истёртый и тусклый зелёный от вымершей травы — из-за угла выглядывает невысокая, некрепкая лестница, расходящаяся ступеньками — верно, показалось, что их достаточно много для того, чтобы —       — на деле их всего лишь двадцать пять.       Поднять ногу, ступить вперёд — раз —       Если бы ты поторопился —       два, три —       если бы ты не был таким самонадеянным —       четыре, пять, не поднимать глаз —       если бы ты пришёл к ним раньше —       шесть, семь, восемь —       если бы ты не оставил их — нет, если бы ты не оставил —       девять, десять, голоса в голове смешиваются с собственным —       если бы ты не оставил нас —       десять?       если бы ты —       десять?..       (…)       С полупустыми глазами, укутанными в полукольца глубоких теней, медсестра поднимает на него взгляд — рук у неё больше нет аж до самых плечевых суставов — когда он пытается помочь ей подняться, она отмахивается одним резким движением головой.       (…одиннадцать).       Единственный оставшийся в семье мальчишка смотрит на уже разложившееся тело своего брата и спрашивает, будет ли он выглядеть так же после смерти.       (…тринадцать).       Окровавленными пальцами, сплошняком в порезах от чересчур интенсивного использования сил, зеркальная дева умоляет его не отправлять её домой.       Она хорошо защищалась.       …он отдаёт ей подписанную рекомендацию в другой отряд.       (…пятнадцать).       Приобнимая сгорбившуюся фигуру своей подруги, девушка в фиолетовом успокаивающе перебирает пальцами по чужой коже, то надавливая посильнее, то отпуская —       когда он проходит мимо, взгляд у неё настолько виноватый, будто бы не его, а её долгом было всех спасти —       напоследок она дарит ему слабую ободрительную улыбку.       (…семнадцать).       Пазухи забиты аммиаком, и удушье забирается в лёгкие так, будто вокруг — сплошное кострище, голова кружится до тех пор, пока первых вдох не пробивается с кислотно-железным привкусом, оседающим во рту —       сквозь залитый смолой воздух к нему пробивается чей-то встревоженный голос.       …когда Первый из Одиннадцати осматривает пострадавшего, которого каким-то чудом дотащила на себе его однополчанка, вся испачканная в липкой дождевой глине и бездновской порче, он задирает на него светлую макушку и широко улыбается.       …медсестра сообщает, что им где-то нужно будет раздобыть инвалидное кресло.       (…девятнадцать).       Горизонт расплывается в ним в растрескавшийся шрам неба, неровно зашитый шов —       подошедший к нему высокий парень без обмундирования кажется совсем другим человеком, которого он мог бы и не узнать на улице:       со стёршимся отпечатком улыбки на перевязанном лице он обещает ему, что они доберутся самостоятельно.       …кажется, он выдавливает из себя какие-то попытки к сопротивлению, но его останавливают мягким жестом:       увидимся дома, командир.       (…двадцать один). — Ого. Ты и так умеешь, — маленькая девочка, замершая в дверном проёме перед ним, бойко разглядывает испещрённый хрустящим инеем клинок. — А меня научишь?       Она не просит. Она почти что требует — когда ей приходится услышать отказ, она всегда пытается скрыть своё возмущение, но чуть надутый вид выдаёт её с головой. — Зачем? — Я хочу уметь круто защищать себя.       Она изображает какие-то боевые приёмы, активно мутузя воздух вокруг себя.       От энергичности хаотичных ударов он не сдерживает короткого смешка. — Ладно, — она выставляет руки в боки и задирает нос. — Значит, в другой раз. Пока, Траин!       Прощай.       (…двадцать три).       Бледная кожа напоминает ему ту, которой он не давал ни одной клятвы.       Только что Архонт перед ним чихнула и неловко ударилась о переплет книги, раскрытой подрагивающими руками перед собой — на носу проступает алый мостик столь неловкого столкновения.       Она издаёт короткий смешок, отводя взгляд, морщится и что-то недовольно причитает себе под нос.       Он осознаёт происходящее уже после того, как сдержанная холодная магия накладывает ей на переносицу невидимый пластырь.       Рука возвращается на место резко и дергано, будто бы обжегшись о живое пламя.       Через один такт сдержанного прощания он, уходя, получил в спину смеющееся       до скорой встречи, Капитано.       Угловым зрением, за секунду до того, как дверь за ним закроется, он улавливает безмятежную картину —       богиня, чуть раскачиваясь, обнимает саму себя за плечи.       …он бы хотел остаться с ней рядом.       (…двадцать пять).       Престол Первозданного пламени — на месте, на Престоле Первозданного пламени — девушка.       Всё ещё на вид такая же крепкая, что и в первую встречу, с пылающе-огненным пламенем в волосах, что больше не загорится, с прядями, что рассыпаются по плечам и спадают вниз, безвольно и обессиленно, к сложенным на животе предплечьям — прикрытые веки ресницами бросают слабую тень на щёки, что бледнее, чем в их последнюю встречу, и задумчиво изгибающиеся уголки губ намекают на полуулубку — застывшую и навек неподвижную, глянец костюма стекает по рукавам, заливая отблесками тусклого цвета подножие —       склонив голову, он внимательно рассматривает её лицо.       Мне жаль, но…       Шея чуть извернута вправо, отчего она, казалось бы, в задумчивости и полудрёме ожидает гостей — не хватает только подпереть щеку сложенным кулаком, как она, по привычке, делала —       …вы не успели, командир.       — нога на ногу, перекрещены, будто вновь взирает на Стадион с вершины своего трона —       …это не ваша вина.       — солнечные очки сложены на подлокотнике так аккуратно и бережно, будто бы она всего лишь на пару секунд отложила их, чтобы протереть ещё не очнувшиеся от долгой ночи глаза —       …Вы уже ничего не можете с этим поделать.       в конце концов, между той вспышкой, что положила конец вторжению и текущим моментом —       …прошло очень много времени.       прошло так мало времени. Крепкий клинок, потерявший часть лезвия, будто бы коррозия вырвала у него часть острия, прислонён к ноге так близко, что, кажется, она —       …она больше не встанет.       вот-вот поднимется и снова ринется в свой нескончаемый бой. Затягивающие горизонт облака над этим местом, кажется, расступаются, обнажая светлый оскал небосвода —       …здесь нет ни единого луча солнца, командир.       солнце пятнистыми кляксами проходится по ступенькам, заползая кошкой к ней на колени, и оно точно улыбается.       Пожалуйста, мне очень жаль, но она…       …она просто уснула ненадолго.       она █████.       …она просто уснула ненадолго.       …мне так жаль. Поверьте, я знаю, каково это, но —       …она просто уснула ненадолго.       …кажется, вы не можете больше меня услышать?..       …она просто уснула ненадолго.       …да. Она просто спит.       …она просто спит.       Пожалуй, настолько спокойно, что       в её присутствии даже голоса в             голове затихают,       убаюканные умиротворённой                         атмосферой,             что её окружает.       Пожалуй, ненадолго даже он сам может отдохнуть                                                                    в её компании — под сухой шорох             ткани и мелодичный перестук цепочек                                     он подкладывает под затылок завернутый кверху

                                          меховой воротник — нет, возможно,

                                                                   ей холодно —       …мёртвые не могут мёрзнуть, командир.       …скорее всего,                   ей холодно.                                            Мягко снятая мантия укрывает её                                                                                                                         плечи, и, кажется, даже во сне она улыбается чуть шире.       В лопатки входят зазубренные выступы изломанного                    трона —                                                                               он отклоняет голову назад, и перед глазами             расстилается домино объеденных временем ступенек,              лавандово-багряный закат и                                                                                     проплывающие в небе кусочки руин — какие-то из них             напоминают незавершенное                                                             солнце,                   из которого был выдран небольшой элемент —                                                 почти беззвучно её голова полностью ложится на плечо, и                          правая рука, легко и почти безвольно откинувшись,                                                       свисает с подлокотника в нескольких миллиметрах от его лица.       Повернувшись чуть ближе, он чувствует, как тёплые — тёплые — тёплые                                           подушечки пальцев слегка                                                                                                 касаются заострённого края маски.       Он отдохнёт вместе        с ней                               совсем немного — леденящий холод кладки

                                                                               совсем нестрашен, пока внутри,

            вбитым в раскроенное сердце,                                                                          пульсирует             жгучее Сердце Бога.       Он отдохнет                                                                                                                                           вместе с        ней                                                                                совсем

                                                                                                             немного.      

      Совсем       

                                                                                                                              не

            мно                                                                               го.       (…)       Зелёный и терпкий, стройный терновник вырастает среди поля сухих пурпурников, подставляя макушку ныне слепому солнцу.       Окутанная искрящимися лучами, чуть обгоревшая на солнце спина; вьющиеся пряди спадают на плечи, пока она склоняется к одному из цветков, бережно обнимая его венец в своих ладонях.       Его собственный шаг негромко отбивается по перепонкам.       Неровная поросль изумрудной травы колышется под порывами ветра.       Она оборачивается, и при виде его лица на её губах расцветает светлая улыбка.       Богиня зовёт его по имени, и он откликается.