Часть 3

Иногда голоса стихали. Как выключить звук телевизора: картинка бежит по экрану, но ничего не слышишь. Он и раньше знал эту тишину. Она поднималась в нем — когда он стоял перед камерами, очаровывал журналистов, произносил вылизанные фразы, подсунутые отделом коммуникаций. Эта тишина не приносила покоя: она звенела в ушах, заставляла сжиматься до точки и исчезать внутри. Запертый в коробке, шредингерский супергерой — живой и мертвый одновременно. Теперь эта тишина стала необходима. Отключить мозг, отключить все, что когда-то делало его им. Мыть, проветривать, подметать. Подъем в пять утра, начало смены в шесть. Тупой, механический ритм: швабра, ведро, тряпка. Главное — не думать. Если не думать о прошлом, если следовать распорядку — коридоры, раздевалки, стадион — день проходил быстрее. Понедельник ничем не отличался от других. Встал, прибрался, отработал маршрут. Очистил дорожки от листьев. Все шло гладко, пока он не понял, что не может найти ключи от подсобки. Твою мать. Джон хмуро прошел по пройденному пути. Еще раз. Сначала снаружи: вдоль пристроек и трибун. Потом внутри: коридоры, кабинеты. Ничего. Он уже почти смирился, что придется докладывать об этом, слушать очередную лекцию от директора… Когда увидел их. Пропавшая связка болталась в замочной скважине подсобки. Хм. Джон потянулся за ней, повернул ключ и толкнул дверь. Едва шагнув внутрь, он поморщился: мерзкий запашок аммиака ударил в нос. В комнате тускло мигала лампа под потолком, отбрасывая дрожащий свет на пол, усыпанный скомканными мокрыми бумажными обрывками. У противоположной стены, привалившись спиной к шкафу с чистящими средствами, сидел пацан. Руки обхватили колени, лицо спрятано — точно брошенный щенок. Рядом валялся рюкзак, на молнии болтался брелок в виде какого-то мультяшного уродца. Грут, кажется? — Эй! — рявкнул Джон. Пацан дернулся, вскинул голову. Лицо опухшее, зареванное. Жалкое. И знакомое. Джон видел его раньше, тот постоянно ошивался в одиночестве на холме за пристройкой с садовым инвентарем, пока другие были на спортплощадке или футбольном поле. — Тебя тут быть не должно, — недовольно произнес Джон, зацепив ботинком мокрый клочок бумаги. Подошла прилипла к полу. Малолетние свиньи. Мальчишка молча поднялся, цепляясь за полки, и вытер рукавом джинсовки мокрые щеки. Поднял с пола свой рюкзак, суетливо надел на плечи. Джон скривился, разглядывая мокрый пол. — Только не говори, что обоссался. Тот затравленно посмотрел на него снизу вверх. — Это не я. Джон закатил глаза. — Ты или твои дружки — мне плевать. Думаешь, мне нравится за вами убирать? Ваши мамаши, наверное, на парковке нюхают какую-нибудь дрянь, вместо того чтобы учить вас манерам. Пацан уставился на него с приоткрытым ртом. Джон нахмурился, на мгновение ощутив укол беспокойства. Неужели щенок узнал его? Но куда там. Сам Джон с трудом узнавал себя в зеркале. Скорее всего, мальчишка был просто ошарашен тем, как с ним разговаривает взрослый. Пацан шагнул вперед, но Джон перегородил ему путь: — Куда собрался? Сначала убери за собой, или я… «Тебе шею сверну. Тебя на части порву». — …потащу тебя к директору. Директор, конечно, ушел еще час назад. В школе остались только Джон и этот мелкий выродок. — Хо… хорошо. Уберу. — Вот и славно. — Но… — мальчишка заколебался, взгляд метнулся в сторону. — Что еще? — Можно воспользоваться вашим телефоном… сэр? Мой разрядился. Мне нужно позвонить маме. Джон фыркнул, недоверчиво покачав головой. — Я тебе что, гребаный ЮНИСЕФ? Сначала насвинячил мне здесь, а теперь телефон выпрашиваешь? На секунду лицо пацана дрогнуло. Он словно съежился, и что-то неприятное скользнуло внутри Джона. Проклятье. Он вздохнул, вытащил телефон из кармана и, разблокировав экран, бросил его мальчишке. — Ладно, хрен с тобой. Один звонок. Понял? Один. Уронишь — и я тебя тут запру до утра. Пацан кивнул, судорожно хватая телефон. Пальцы поспешно забегали по экрану, набирая номер. На том конце провода отозвались мгновенно. — Мам, это я… — начал он, голос дрожал, но он старался придать ему фальшивую легкость. — В школе… Нет, все в порядке. Мы просто играли с друзьями… Разрядился… Да, я знаю. Прости… Нет… Да, скоро… Ага, лазанья звучит отлично. Пока. Джон закатил глаза, а потом резким движением выхватил телефон обратно. — Хватит с тебя. Он схватил ближайшее ведро и швабру, с грохотом поставил их перед пацаном. — А теперь за работу. Раковина вон там. Моющее средство зеленое. И чтобы все блестело. — Он дважды гулко хлопнул в ладоши. — Давай-давай, поживее! Мальчишка нехотя наполнил ведро водой и вылил внутрь колпачок раствора. Комнату заполнил резкий хвойный запах. Без лишних слов тот натянул свисающие под раковиной желтые резиновые перчатки и начал собирать бумажки с пола. Джон скользнул взглядом по одному из листков, оказавшемуся у его ботинка. Рисунок. Скетч, сделанный карандашом: американские горки, обвивающие гигантские ухмыляющиеся лица клоунов. Мрачно. И, как ни странно, неплохо для ребенка. Что-то в этом было… тревожное, необработанное. Он хмыкнул, наклонив голову, чувствуя горечь. Райан. Его ребенок тоже был творческим. Возился с покадровой анимацией из LEGO, зависая на каждой сцене часами. А позже, в Башне, поля его тетрадок заполнили многоглазые монстры с тентаклями, похожими на то, что Глубина с радостью подцепил бы на Tinder. Джон прислонился к двери, наблюдая, как пацан коряво возил шваброй по полу, оставляя за собой мыльные разводы. — Что, врем мамочке, да? Не очень-то похоже, чтобы ты тут «играл с друзьями». Мальчишка нахмурился, но промолчал, упрямо продолжая свою уборку. — Дай угадаю, — Джон склонил голову, изучая его. — Тебя задирают, а ты это безропотно сносишь. Пацан пожал плечами, отжимая тряпку в ведре. Наконец, сдавшись под его взглядом, тихо вздохнул. — Они старше. Сильнее. Джон выпустил короткий, ледяной смешок. — Сильнее? Ну и что? Мозги у тебя на что? Или они еще и умнее? — Если я буду их игнорировать… рано или поздно они отстанут. — Ну конечно, — Джон медленно зааплодировал. — Блестящий план! Ждать пока им надоест тебя шпынять и они найдут себе мишень поинтереснее. Сам придумал или мамочка подсказала? Мальчишка продолжал тереть пол. — Слушай сюда, пацан, — Джон чуть понизил голос. — Позволишь им сделать это с собой один раз — все. Считай, на тебе ярлык, который ты уже не снимешь. Они никогда не перестанут вытирать об тебя ноги. — Если я пойду к директору… — Ага, — перебил Джон с усмешкой. — Дерзни. В лучшем случае, тебе дадут новую кличку. В худшем — обмакнут твою башку в толчок за проявленную смелость. Жертв никто не любит. А стукачей тем более. Пацан перестал елозить шваброй по полу и наконец поднял на него глаза. Взгляд был полон сомнения. — И что мне тогда делать? Джон ухмыльнулся. — Ты хочешь, чтобы я тебе пошаговую инструкцию написал? Включи голову, мальчик. Что их волнует? Чего они боятся? Найди их слабое место. И бей туда посильнее. Не всегда нужны кулаки, чтобы испортить кому-то жизнь. Мальчишка задумался, поджал губы. Его взгляд стал каким-то иным. Решительным. Он медленно кивнул, словно переваривая услышанное. Потом аккуратно отставил швабру в угол и стянул перчатки. — Я все. Меня, кстати, Илай зовут. Джон махнул рукой, подталкивая его к выходу. — Беги домой, Илай. И постарайся больше не попадаться мне на глаза. Когда дверь за мальчишкой захлопнулась, Джон остался стоять в тишине. Его взгляд скользнул к ведру с водой, в котором все еще плавали мыльные разводы. Он вытащил телефон, щелкнул по иконке Instagram и открыл чат с Райаном. Два старых сообщения по-прежнему одиноко высвечивались на экране. Крис Луис: Привет Крис Луис: Ну что, уже собрали 4 тонны? Твою мать, и на что он только надеется? Джон вздохнул, вылил воду, выключил свет и запер за собой дверь. Он вернулся домой, но оставаться в четырех стенах было невыносимо. Вчера вечером, охваченный внезапным порывом отчаянной решимости, он избавился от всего алкоголя. Бутылки виски и бурбона, джин, картонные коробки вина — то еще пойло, — и даже старая водка, оставшаяся от предыдущего жильца, были кинематографично вылиты в слив. Это должно было стать началом новой жизни. Жизни, где он возьмет себя в руки, соберет то, что осталось от его достоинства, и начнет выбираться из ямы, в которую загнал себя сам. Но, оказавшись дома, он сел перед телевизором и снова почувствовал, как разбушевавшаяся в его груди крыса не дает ему дышать. Немного алкоголя — всего глоток, было жизненно необходимо. Чтобы снять напряжение, размыть резкость реальности и заполнить пустоту. Он обдумывал разные варианты. Можно было сесть на велосипед и поехать в ближайший супермаркет, но в памяти все еще жило лицо охранника, который почти узнал его в последний раз. Возвращаться туда было слишком рискованно. Ехать в другое место, подальше? Да, можно было. Но он знал, что если снова станет пить в одиночестве, в опасной близости от телефона, будет велик соблазн сделать что-то… опрометчивое. Проклятье. В итоге он оставил телефон дома, захлопнул дверь и сел в автобус, который отвез его туда, где он мог исчезнуть. В городскую клоаку, где люди не задавали лишних вопросов. Бар нашелся быстро. Маленькая, убогая клетушка в подвале с грязными полами, обитая поцарапанными деревянными панелями, пропахшая табаком и застоявшимся пивом. Здесь почти не было людей — только несколько завсегдатаев, сидевших по углам на мели собственного отчаяния. Джон опустился на высокий барный стул, машинально выпрямив спину и расправив плечи, и заказал пиво. Проклятое пиво. Он всегда его ненавидел. Напиток плебеев, который разил мочой и выглядел, как моча. Но начинать с чего-то более крепкого он не осмелился. Пиво было компромиссом. Может, одного бокала хватит, чтобы сбить остроту углов без полного погружения во мрак. Последнее, чего он хотел, — это проснуться на больничной койке, с очередным счетом за медицинские услуги, который ему не потянуть. Первый глоток был как плевок. Горечь расползлась по языку, оставляя за собой плоский, кислый привкус. Джон сжал челюсти, заставляя себя сделать еще один глоток, потом еще. Но где-то на середине пинты он сдался. Не было никакого толку давиться напитком, который не доставлял ему ни грамма удовольствия. Он кивнул бармену: — Виски. С алкоголем он завяжет. Обязательно. Но постепенно. Резкий отказ — все равно что резать провода под напряжением. Сегодня он только допьет этот стакан — и все. Он это контролирует. Когда спустя пару часов он покинул заполнившийся бар, его бумажник похудел на пятьдесят долларов, очки исчезли, и он уже не помнил, сколько именно выпил. Счет пропал в заполонивших разум видениях: ослепляющий блеск былых дней, переплетающийся с ядовитыми мечтами о мести и гнетущей тенью настоящего. Мир снаружи встретил его моросящим дождем и холодным ветром. Джон завозился с молнией на куртке, и врезался в кого-то у выхода. — Смотри, куда прешь! — буркнул он, не оборачиваясь. — Холодно, сладкий? Голос был певучим, с хрипотцой: клубничное желе, брошенное в топку паровоза. Женщина стояла перед ним, облокотившись о кирпичную кладку. Рыжий парик, накладные ресницы, красные губы. На ее плечах висело видавшее виды пятнистое пальто из искусственного меха, под которым было красное платье, едва прикрывающее бедра. — Я могу согреть, — она улыбнулась, выпуская облако дыма. — Пятьдесят баксов. Он промолчал. — Ой, ну ладно, — протянула она, сделав шаг ближе, глаза оценивающе заскользили по его лицу. — Тридцатка для такого красавчика. Она коснулась его плеча, но он резко отшатнулся. Ее рука замерла в воздухе, а затем опустилась. Джон сжал руки в кулаки и отвернулся, молча зашагав в сторону автобусной остановки. В ушах стучала кровь. Когда-то он был везде. Рейтинги самых желанных мужчин, обложки журналов, рекламные постеры. Женщины стекались к нему — модели, актрисы, светские львицы, суперы и обычные люди. Все. Каждая улыбка, каждый украдкой брошенный взгляд или восторженный шепот — все это принадлежало ему. Их мир вращался вокруг него. И что самое смешное? Им даже ничего не нужно было взамен. Одна ночь — их шанс прикоснуться к бессмертию. История, которую они потом будут с гордостью пересказывать подругам: «Я спала с Хоумлендером. И он сказал, что это был лучший секс в его жизни». Разумеется, он говорил это каждой. Даже тем, кто едва шевелился под ним, вцепившись в простыни от трепета. Ложь ничего ему не стоила, а их польщенные взгляды приносили чистое, электрическое наслаждение. Видеть их обожание, их желание ему услужить… Он питался этим. Это было естественно. Это было правильно. Но в какой-то момент что-то изменилось. Все эти безупречные тела и лица стали сливаться в одно бесформенное пятно. Ему больше не хотелось очаровывать и впечатлять. Это стало бременем. Он начал находить больше удовольствия в одиночестве, где не нужно было заботиться о чужих желаниях. Где он мог не волноваться о том, что о нем расскажут другим, или пытаться удерживать идеальный фасад. Секс стал утомительным. Большинство женщин любили долгие прелюдии — эту тягомотину, от которой его всегда мутило. А если это были люди, приходилось еще и осторожничать. Они такие хрупкие. Он знал свое тело, знал, как не раздавить их, не сломать им ребра или позвоночник, но это требовало усилий. Все приходилось просчитывать: каждое движение, каждый толчок. Это отравляло процесс. Конечно, Воут могли замять любую «неприятность». Парочка исчезнувших фанаток — для пиар-отдела это была ерунда. Но сам факт раздражал. Люди ломались слишком легко. Даже когда он старался. По странному совпадению, его равнодушие к любовным интрижкам начало формироваться после случая с Ребеккой Бутчер. Тогда все прошло… иначе. Когда она уходила из номера, что-то в ее поведении его зацепило. Не тот привычный уход, когда они робко или с улыбкой, иногда даже со слезами, благодарили его за незабываемый опыт. Нет. Ребекка избегала смотреть на него. Это было странно. Он почувствовал какой-то неясный зуд в груди, схватил ее за руку, заставил поднять глаза. Она не вырывалась, но… черт возьми, ее лицо. Она смотрела на него, как на проклятого мутанта, сорвавшегося с цепи. В этом взгляде было все: страх, ненависть, отвращение. Совсем не тот взгляд, который он привык видеть на лицах своих любовниц: взгляд, в котором он купался, как в теплых волнах. Взгляд Ребекки ломал шаблон. Это его не только разозлило — это его задело. Он пытался выкинуть сомнения из головы. Он был с ней… бережен. Ласков даже. Не оставил ни единого синяка. Она сама этого хотела. Ее тело кричало об этом с самого начала: жар кожи, бешеный ритм пульса, биохимия крови. Она хотела, иначе зачем пришла? Слова? Черт, слова ничего не значат. Люди часто говорят одно, а тело выдает другое. И потом, кто вообще мог бы ему отказать? Особенно такая, как Ребекка. Она была средненькой — семерка от силы, и то в удачный день. Она должна была быть ему благодарна. Это было для нее своего рода честью. Ее счастливый день. И все же… он помнил тот момент, когда что-то пошло не так. Когда дофамин в ее крови вдруг сменился выбросом кортизола. Страх. Тогда он списал это на стресс — ну, не каждый день судьба делает такой подарок. Но тот последний взгляд, которым она обожгла его, не выходил из головы. Это чувство… дискомфорта. Смутное подозрение, что он сделал что-то… неправильно. Он ненавидел думать об этом. А потом, много лет спустя, Райан бросил ему в лицо свое обвинение. Он не знал, что сказать. Как можно говорить об этом? Объяснить подростку, что это было, возможно, просто… недоразумение? И что из этого недоразумения родилось чудо? Потому что Ребекка, нравилось ей это или нет, была обязана ему всем. Ее сын — его сын. Великолепный. Уникальный. Почему он вообще должен был перед ним оправдываться? Райан существовал исключительно благодаря ему. Точка. Но все, что он говорил, только отталкивало его сильнее. «Ты не мой отец. У меня нет отца». В первый момент он хотел рассмеяться, потому что это было абсурдно. Что за чушь? Конечно, он его отец. Единственный. Незаменимый. Но смех застрял где-то в горле. Райан не вернулся. Джон был уверен, что мальчишка вернется, когда остынет. Райан часто сбегал и всегда возвращался. Но не в тот раз. А когда они встретились снова… Джон остановился у пешеходного перехода, ожидая сигнала светофора, и почувствовал, что задыхается. Усилием воли он заставил себя переключить мысли на что-то другое. Перед глазами снова встала картина: проститутка в рыжеволосом парике. «Ой, ну ладно. Тридцатка для такого красавчика». А что если…? Тридцатка — не такая уж большая сумма. Жалкие тридцать долларов не изменят того, что ему придется ждать до следующей зарплаты, чтобы оплатить аренду. Особенно, если учесть, сколько он уже спустил на алкоголь. Да и Бон Джови, похоже, не возражал против отсрочки. Он не был с женщиной уже целую вечность. Ни разу после того, как все пошло к чертям. Может, это его последний шанс? И ведь она, кажется, не была совсем уродиной. Ну да, выглядела дешево — как и все они. Но не старая. Возможно, под слоем штукатурки даже скрывалось что-то симпатичное. А если нет, он всегда может закрыть глаза. Притвориться, что она кто-то другой. Притвориться, что он — кто-то другой. Джон замедлил шаги, заворачивая за угол. Он не станет подходить близко — просто посмотрит издали. Возможно, он ошибся. Вероятно, она окажется такой страхолюдиной, что у него и не встанет. Возможно, у нее вообще есть член — в его состоянии, да еще в полумраке, легко ошибиться. Или, что еще проще, ее уже нет — один из завсегдатаев с залежавшейся тридцаткой увел ее раньше. Но нет. Она все еще стояла у входа в бар. Худые, бледные ноги в блестящих шпильках на платформах подрагивали на холоде. В опущенной руке тлела сигарета. Не уродина. Джон остановился, чувствуя, как желудок сжимается в тугой узел. Она заметила его. В глазах, обрамленных слоями туши и золотых теней, вспыхнула искорка. — Я знала, что ты вернешься, красавчик! — пропела она, улыбнувшись. — Мой дом тут за углом. Или можем пойти к тебе. Его сердце заколотилось быстрее, но не от предвкушения — от тревоги. Все это смахивало на ловушку. А вдруг она не одна? Что если где-то рядом ошивается банда, готовая его ограбить? Что если завтра он проснется в ванне со льдом, без почки? В начале карьеры, ему как-то довелось остановить группу преступников, торговавших органами. Операция заняла секунд тридцать — он просто выжег дверь их штаба и рассек всех внутри на части лазерами. Сейчас же он был безоружен и беспомощен. Трус-трус-трус. Он стиснул зубы и решил рискнуть. Дорога к ее дому заняла минут пять. На своих высоких каблуках она едва поспевала за ним, неуклюже семеня, ее бессвязная болтовня заполняла неловкую тишину. Джон не слушал — что-то про погоду, аренду, последние новости. Ее голос сливался в белый шум. С каждым шагом он ощущал, как трезвеет: алкоголь выветривался, оставляя после себя тяжелую ясность. Ее квартира оказалась над китайской лапшичной, чья вывеска сияла гирляндами, словно до Рождества оставались считаные дни. Лестничный пролет пах сыростью и прогорклым маслом. Когда она отперла дверь и жестом пригласила его войти, он замер, набираясь решимости, а затем переступил порог. Квартира оказалась именно такой, какой он ожидал. Убогой. Стены увешаны разноцветными париками. Стойки для одежды ломились пестрыми тряпками. По углам громоздились горы обувных коробок. И все это пропитывал густой запах приторных духов и лака для волос. Джон скривился. — Пойдем, — сказала она, деловито беря его за руку и ведя в спальню. Крошечный закуток почти целиком занимала огромная кровать с блестящим фиолетовым покрывалом. Одна сторона кровати упиралась в стену. Возле другой стояла пустая колыбель. Его взгляд задержался на ней. Неприятное чувство закралось в грудь. Прежде чем он успел что-то сказать, из соседней комнаты появилась другая женщина. Маленькая, худощавая, с шапкой черных кудрей и таким же кричащим макияжем, как у Рыжей. Она держала младенца, который вертелся в ее руках, издавая едва слышные всхлипы. Увидев Рыжую, женщина нахмурилась, лицо исказилось гневом. — Наконец-то! Не прошло, блядь, и века! — она бесцеремонно всучила младенца в руки Рыжей. — Я тебе всю ночь звонила! Молли орала, как резаная, а я теперь из-за тебя опаздываю! Последние слова она бросила через плечо, громко хлопнув дверью за спиной. Рыжая даже не посмотрела в ее сторону. Ее взгляд мгновенно устремился к младенцу. Она с легкостью перехватила ребенка, прижала к себе и тихо заворковала, покачивая его на руках. Резким движением потянула ткань платья вниз, обнажив набухшую, покрасневшую грудь. Ребенок молча присосался, и Рыжая облегченно выдохнула, продолжая ритмично раскачиваться из стороны в сторону. Джон стоял как вкопанный, не в силах отвести взгляд. Тепло поднялось из его груди, волной разливаясь по телу. И вместе с ним знакомый, глубокий, первобытный голод. Он сглотнул, чувствуя, как горло стягивается. Сцена перед ним — нежный шепот, убаюкивающее покачивание, едва слышное причмокивание — была странно умиротворяющей, почти гипнотической. Он слышал сладкий пудровый запах молока, хотя знал, что это была лишь игра его воображения. — Ты не сказала, что… — хрипло заговорил он, кивая сначала на колыбель, а потом на ребенка. Рыжая подняла на него взгляд — чуть раздраженный, будто он задал глупый вопрос. — Не переживай. Она тихая, как мышка. Идеальная малышка, — ее внимание снова вернулось к младенцу, и голос стал мягким, воркующим. — Да ты. Да ты. Ты же идеальная. Да-да. И-де-аль-ная. Сладость смешивалась с воздухом, делая его плотнее, и дышать становилось все трудней. — Дай мне минутку, — проговорила она, не поднимая головы. — Можешь пока приготовить деньги. Я беру вперед. Положи вон туда. Джон медленно стащил куртку. Его руки слегка дрожали, когда он достал из бумажника три смятые купюры. Не задумываясь, он разложил их на указанном столике. Когда он снова обернулся к Рыжей, она уже укладывала младенца в кроватку. Низко наклонилась, чмокнула ребенка в лобик, а затем выпрямилась, обернувшись к нему. На мгновение ее лицо дрогнуло: наружу проступила усталость, но тут же испарились под натренированной, обольстительной улыбкой — точно вспыхнула рекламная вывеска. Она ничего не сказала. Просто подняла руку, нащупала язычок молнии на шее и потянула его вниз. Красное платье упало на пол, будто змея сбросила кожу. Ее грудь была тяжелой, соски потемневшими и напряженными. Под животом тянулся длинный горизонтальный шрам. Она переступила с ноги на ногу, стянув трусики, но каблуки остались на месте. Склонив голову набок, Рыжая выжидательно посмотрела она него. — Ну? Он не ответил. Его взгляд скользнул мимо нее, туда, где стояла колыбель. Младенец чуть пошевелился, издав тихий звук — не плач, нет. Скорее, бормотание. Мягкое, беспомощное. — Ты в порядке? — чуть резче спросила она, словно подгоняя его. Он попытался ответить, но горло сжалось. Взгляд приковался к колыбели. Ткань слегка шевелилась, младенец что-то лепетал. — Ты в этом уверена? — выдавил он наконец, голос дрогнул, почти сломался. По ее лицу пробежала тень — отчаяние, быстрое, как вспышка молнии. — Абсолютно, — Рыжая сделала шаг вперед. — Она слишком маленькая, чтобы что-то понять. У них ведь даже память не формируется до трех лет. Она решительно взяла его руку, мягко прижала к своей груди. Ее кожа была теплой, упругой. Его тело отозвалось мгновенно. Пальцы непроизвольно сжались, а голова медленно потянулась к ней. Все внутри кричало, чтобы сделать то, что от него ждали, но из колыбели снова раздался звук — тихий, невинный гул, который снял завесу. Джон отдернул руку, будто обжегся. — Я не могу. Рыжая понимающе улыбнулась: — Все нормально, сладкий. У меня есть таблетки. — Нет, я… — он замолчал, взгляд снова упал на колыбель. — Правда, все в порядке, — проговорила она быстрее, с напором. — Она сейчас уснет. Просто не думай об этом. — Нет, — резко перебил он, делая еще один шаг назад. — Нет. Воздух в комнате загустел. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга. Она — с растущей усталостью и недоумением, он — с отвращением, которое он не знал, куда направить. Не сказав больше ни слова, он резко развернулся, схватил куртку и направился к двери. Деньги остались лежать на столике. — Куда ты? — бросила она ему вслед. Когда он вышел наружу, холодный воздух хлестнул его по лицу, но не смог привести в чувство. Даже здесь, под накрапывающим дождем, он все еще ощущал тот сладковатый, невыносимый запах. Запах молока, который въелся в поры кожи и теперь источался из него самого. Он застыл у выхода, пытаясь прийти в себя. Сделал глубокий вдох. Грудь раздулась, как бывало раньше, когда он готовился к полету. Выдох. И вместе с ним — жалкий, придушенный то ли рык, то ли стон. Вяло ступая под дождем, он побрел в сторону автобусной остановки. Тяжелые капли барабанили по плечам, стекая за воротник куртки, в ботинках хлюпало. Он подумал о том, чтобы вернуться в бар и напиться до беспамятства. Запустил руку в карман, но вместо кожаной текстуры бумажника нащупал только сырой воздух. Его не было. Твою мать. Наверное, выпал, когда он вытаскивал эту несчастную тридцатку. Джон все еще был недалеко, он мог бы за ним вернуться, но… от одной только мысли его замутило. В голове раздался пропитанный фальшивой невинностью голос Рыжей: «Не видела никакого бумажника, сладкий. Ты должен лучше следить за своими вещами». К черту. Он знал, что никогда туда не вернется. Можно было хотя бы признаться в этом самому себе. Без денег на билет автобус стал недосягаемой роскошью. Он повернул в сторону дома, подгоняемый усиливающимся дождем. В голове шумело. Освещенные неоновыми вывесками витрины отражались в лужах под ногами. В одной из них мелькнул его силуэт — вымокший до нитки мужчина со сжатыми кулаками и лицом, на котором застыла гримаса отчаяния. Он остановился, глядя на себя. Это был все еще он? Или уже не он? Кем он стал, когда исчезло все, чем он себя определял? Кем был этот незнакомец перед ним? Час спустя он добрался до дома, мокрый до нитки. Его трясло, вода стекала с него холодными ручьями, зубы выбивали дробь. С порога он начал срывать с себя мокрую одежду — слой за слоем, с внутренним содроганием, швыряя ее на пол. Горячий душ. Струи обжигали кожу, вокруг клубился пар, и он тяжело дышал, ожидая пока тепло пробьет лед внутри. Постепенно в голове начало проясняться. Оставив кран открытым, он вышел из ванной, не утруждая себя тем, чтобы вытереться. Тепло воды еще держалось на коже, но он знал, что оно скоро уйдет, а вместе с ним и его решимость. Ему нужно было действовать. Кухня. Нож. Один-единственный. На все случаи жизни. Острый. Слишком острый для его затрапезной обыденности. Ему не хватило смелости раньше, но сегодня все будет иначе. Пара мгновений. Тигр, ты справишься. Пара мгновений — и конец. Он поднял нож, крепко сжимая рукоятку. На лезвии заиграли блики от лампы. Это было почти красиво. Это был почти благородный финал. Просто сделай это. Джон шумно выдохнул, положил нож обратно в ящик и потащил к входной двери стол. Бон Джови. Если этот старый пидор вдруг опять решит заявиться, баррикада должна его остановить. Вернувшись на кухню, Джон снова ощутил в ладони холод металла. Он смотрел на нож, стараясь не думать. И тут телефон завибрировал. Проклятье. Джон замер, стиснув челюсти. Продолжить? Или проверить? Скорее всего, это опять хозяин квартиры, напоминает о просрочке или справляется о самочувствии. Он не заслуживает его внимания. Не в такой момент. Никогда. Снова вибрация. Твою мать. Любопытство пересилило. С шумным выдохом Джон опустил нож и подошел к стойке, где экран телефона все еще светился. Райан Бутчер: пока нет Райан Бутчер: но осталось немного Пальцы разжались. Нож звякнул об пол и, подпрыгнув, отлетел в дальний угол комнаты.