Часть 4

Джон смотрел на экран, чувствуя, как внутренности скручиваются в тугой узел. Стол вернулся на кухню, нож — в ящик с тупыми вилками, а cам он, полностью одетый, осел на пол, прислонившись спиной к чуть теплой батарее. Его трясло. В памяти всплыл случай из детства. Тот идиотский эксперимент. Он тогда только узнал про мезосферу, экзосферу, про то, как кровь обычных людей начинает закипать на запредельных высотах. Это раззадорило его. Как высоко он сможет подняться? Сможет ли он долететь до спутника? А до луны? Помнится, он тогда выждал момент. Медсестра, приставленная к нему, отвлеклась на разговор, и он взмыл в небо — стремительный, как ракета. Он так и не узнал, насколько высоко поднялся. Ждал, что станет жарко, как обещали книжки, но температура продолжала падать. Позже Вогелбаум объяснил ему: на таких высотах жара солнца не ощущается — слишком мало молекул, чтобы передать тепло. Но тогда это не имело значения. Он поднимался все выше и выше. Так высоко, что его одежда начала терять цвет, а затем рассыпаться на куски. Так высоко, что холод вонзался в него, словно тысячи игл, и тело растягивалось изнутри, как китайская ловушка для пальцев. Он видел спутники. Маленькие серебряные точки, замерзшие в пустоте. Почти на расстоянии вытянутой руки. Он уже готов был поверить, что выиграл пари с самим собой. Но пришлось повернуть назад. Когда кожа начала звенеть электрическим жаром, когда от одежды не осталось ничего, кроме легкой пыли. Когда ослепляющая яркость, пробивающая даже закрытые веки, поглотила все. Когда боль пронзила его до самого ядра. Он плакал, когда вернулся на землю. От боли, но не физической — физическая боль была его повседневностью, и он знал, как ее выдержать. Нет, эта боль была совсем другого рода. Небо смотрело на него, и он смотрел на него в ответ, и все это было таким бесконечным, таким… одиноким. После этого он больше никогда не поднимался так высоко. И сейчас, сидя на полу своей убогой конуры, это чувство снова наполнило его. Одиночество. Запредельное. Необъятное. Только на этот раз высота здесь была ни при чем. Крис Луис: Привет Крис Луис: Ну что, уже собрали 4 тонны? Райан Бутчер: пока нет Райан Бутчер: но осталось немного Райан Бутчер: прости, напомни, где мы встречались? Разумеется. Все должно было закончиться, едва начавшись. Райан ответил только потому, что подумал, что они знакомы. Джон сам загнал себя в угол. Он мог бы сказать, что они никогда не встречались. Что он случайно увидел профиль Райана и подписался. Но он знал своего сына. Райан избегал незнакомцев. Не доверял никому. Если только у него не было веской причины. «Мы не встречались. Но я подумал, у нас много общего…» — он стер это и начал заново, понимая, что звучит нелепо. Крис Луис: Я увидел твой профиль, вспомнил, что видел тебя в новостях. Плюс мы подписаны на одни и те же страницы. Подумал, у нас может быть что-то общее. Палец Джона замер над кнопкой «отправить». Секунда превратилась в вечность. Этого хватит? Стоит ли так открыто говорить, что ему известно, кто такой Райан? Не сделает ли это только хуже? Вдруг Райан его просто заблокирует, решив, что это очередной ушлый репортер, любыми средствами пытающийся вытащить цитату из сына «Антихриста»? Черт. Что еще он может сказать, чтобы мальчишка доверился ему? Его внутренний голос умолял остановиться. Но он проигнорировал его. Крис Луис: У меня тоже раньше были суперспособности. Сердце подскочило, а потом рухнуло в желудок. Что он наделал? Кретин. Идиот. Он прижался к стене, почти ожидая увидеть за окном лучи прожекторов и услышать гул вертолетных лопастей. Сколько суперспособных тинейджеров существовало до пандемии? Пара сотен? Все под наблюдением Воут. Любой, кто следит за Райаном, быстро сложит два и два. «Крис Луис» никогда не существовал. Хотя… разве Сейдж не подчистила все данные в базах Воут? Это ведь было частью плана, верно? Но Сейдж, как он уже понял, всегда была слишком уверена в себе. У кого-то наверняка остались резервные копии. А что, если это ловушка? Что, если они давно знали, где он, и просто использовали Райана как наживку? Вибрация. Райан Бутчер: серьезно? какие? Джон выдохнул. Плечи расслабились. Но ненадолго. С каждым сообщением он закапывал себя все глубже. Крис Луис: Невидимость. Райан Бутчер: как у Прозрачного? Крис Луис: Ага. Райан Бутчер: никогда не встречал своего ровесника с суперспособностями Крис Луис: Я тоже. Крис Луис: Поэтому подписался. Крис Луис: Не так много тех, кто понимает. Джон уставился на экран. Райан что-то печатал. Потом остановился. Потом снова начал. Джон не дышал. Черт возьми, давай, скажи уже что-нибудь. Наконец, сообщение пришло. Райан Бутчер: ты играешь на гитаре? шикарный страт! Джон моргнул, застигнутый врасплох. Гитара? Черт. Конечно. Стоковые фото. Он чуть не расхохотался. Твою мать. Надо было придумать Крису какое-нибудь другое хобби. Крис Луис: Ага, балуюсь немного. Крис Луис: А ты? Играешь? Райан Бутчер: начал недавно Райан Бутчер: пока еще разбираюсь Иконка «печатает» замерла на мгновение. Потом сообщения: Райан Бутчер: кстати, у меня вопрос Райан Бутчер: глупо, наверно, но как ставить аккорды с баррэ, чтобы не болела рука? это вообще реально? Райан Бутчер: я сейчас разучиваю F Джон уставился на экран. Слова расплывались. Он закрыл глаза, прижимая телефон к груди, чувствуя, как сердце стучит в кончиках пальцев. Почему это так больно? Он должен чувствовать радость, облегчение. Райан не только не заблокировал его — он задал ему вопрос, попросил совета. Разве это не именно то, чего он хотел? Часть его действительно радовалась. Но другая часть знала правду. Райан общался не с ним, а с вымышленным «Крисом Луисом». Райан никогда бы не попросил его, настоящего, о помощи. И Джон обманывал его. Лгал, хотя всегда говорил себе, что не сделает этого. Люди лгали ему всю жизнь — и он ненавидел их за это. Теперь он делал то же самое. Но у него не было выбора. Джон ткнул в поисковик, лихорадочно набирая «баррэ F для начинающих». Первая же ссылка. Он ничего не понял, но выудил пару фраз, которые могли сойти за совет. Крис Луис: Да, F и Bb — самые тяжелые, но с практикой становится легче. Крис Луис: Попробуй сыграть F по форме C на 5-7 струнах. Он легче зажимается. Он отправил сообщение и подумал: может, стоит купить учебник по гитаре. Райан прислал смайлик с поднятым большим пальцем.

***

Пол даже не представлял, как сказать об этом Кэсси, но их финансовое положение находилось где-то между «крайне плохим» и «вот-вот хуже некуда». Последние два месяца магазин едва сводил концы с концами. Продажи были мизерными — даже хуже, чем он предполагал. Большую часть выручки приносили вещи, которые клиенты могли бы купить в любом супермаркете: струны, медиаторы, нотные листы. Ничего из этого не приносило прибыли. За сентябрь удалось продать лишь одну гитару, мексиканский «Телекастер», несколько укулеле и одну половинчатую скрипку. Если дела и дальше пойдут в таком духе, они доживут до Рождества только чудом. Пол пытался убедить себя, что с первыми заморозками люди наверняка вспомнят про уютные хобби вроде игры на гитаре. Но многолетний опыт безжалостно напоминал ему, что конец года — это всегда время стагнации. Продажи падали, доходы таяли, и даже его вера испытывалась на прочность. Обычно все спасала рождественская суета и всплеск энтузиазма у людей, решивших в этом году точно научиться играть на чем-нибудь. Но сейчас Пол сомневался, что даже это вытащит их со дна на поверхность. Кэсси, конечно, скажет, что он сам себе злобный Буратино. Ее любимый аргумент: незачем было нанимать Гейба. И она, разумеется, права. Они не могли позволить себе помощника даже на полставки. Да и в дополнительных руках, по правде говоря, особо не нуждались. Но Пол знал мать Гейба больше двадцати лет и не смог отказать ей, когда она пришла просить его о помощи. — Ему сейчас сложно, Пол, — сказала она, теребя ручку своей сумочки. — Он попался на воровстве… пару раз. И один раз его арестовали. За курение марихуаны. Пол тогда только хмыкнул. Гейб был его крестником, и он знал его с пеленок. Мальчик был не столько испорченным, сколько потерянным. Учеба ему не давалась, зато влипать в неприятности он умел мастерски. Так Гейб и оказался в магазине. Если честно, парень старался. У него был вкус к оформлению витрин, и он даже умудрялся не распугивать редких покупателей своими черными ногтями и подводкой. Оценки в школе у Гейба не улучшились, зато у него стало меньше времени на хулиганства. Но правда была такой: за последний месяц Пол заплатил ему из своего кармана, потому что касса магазина не выдерживала даже этого. И это была лишь верхушка айсберга. Количество студентов у Кэсси сократилось до трех с половиной (половиной была дама в возрасте, которая чаще отменяла уроки, чем посещала). А Кэсси отказывалась поднимать цену, утверждая, что не может брать столько же, сколько зрячие преподаватели. Казалось, их маленький городок окончательно потерял интерес к музыке. А тут еще новый арендатор, мистер Камински, который задерживал оплату аренды и, судя по всему, жил в бесконечном запое. «Просто один подарок судьбы за другим», — подумал Пол, закрывая бухгалтерскую книгу. Его взгляд упал на бумажный листок, прикрепленный к доске на стене. Там была его любимая цитата из Матфея: «Просите — и дано будет вам; ищите — и найдете; стучите — и отворят вам». Напоминание, что вера помогла ему пройти через куда более тяжелые времена. До того как он встретил мать Кэсси, он даже всерьез думал посвятить жизнь служению Богу. Учился теологии, рассматривал церковную карьеру. Но, как это часто бывает, жизнь пошла по другому пути. Он по-прежнему просил, искал и стучался — просто в другие двери. Соединив ладони, он тихо произнес молитву, попросив Бога дать им еще немного времени. Не успел он закончить, как зазвенел колокольчик на входе. Пол на мгновение воспрял духом. Кто знает, может быть, Господь наконец послал ему клиента, готового купить рояль «Стейнвей», уже восемь лет собиравший пыль у дальней стены. Но чувство юмора у Господа, как выяснилось, было безграничным. В дверях стоял мистер Камински. Выглядел он так же мрачно, как всегда, словно с его лица когда-то давно слепили погребальную маску, и теперь он носил ее, не снимая. Сегодня в его облике, правда, мелькало что-то необычное: взгляд метался по сторонам, словно он боялся, что за ним следят, а губы кривились в нервной усмешке. Пол прищурился, отмечая еще одну деталь: Камински был трезв. Это уже само по себе было достойно упоминания. — Мистер Камински, — с профессиональной улыбкой произнес Пол. — Скажите, вы пришли купить рояль? И, конечно, оплатите наличными? — О, разумеется, — парировал тот с ядовитой усмешкой. — Пожалуй, возьму два. Если вы лично поднимите их по лестнице. Пол фыркнул, но тут же сменил тон: — Чем обязан визиту? — Мне нужен самоучитель по гитаре, — бросил он отрывисто, обводя помещение взглядом, полным презрения. — Для начинающих. — Прекрасно, — отозвался Пол, указывая на стенд с учебниками. — Для какой гитары? — Для стандартной, — огрызнулся Камински, как будто вопрос оскорбил все его интеллектуальные способности разом. Пол задумался на секунду, стоит ли уточнить: акустическая, электрическая, классическая? Но быстро решил, что это плохая идея. Камински был из тех, кто воспринимает любое пояснение как личное оскорбление. Вместо этого Пол спросил: — В подарок? Арендатор презрительно расправил плечи: — А что, вы еще перевяжете ленточкой? — Просто не припоминаю, чтобы у вас была гитара, — невозмутимо ответил Пол. — Да что вы, — скривился тот. — Вы, конечно, по всем моим вещам прошарились? Пол слегка приподнял бровь: — Я лишь подумал, что если у вас ее нет, могу предложить отличные варианты. Некоторые из них очень бюджетные, но при этом высокого качества. А еще моя дочь дает уроки музыки. Фортепиано в основном, но гитаре тоже обучает. Тридцать долларов за час — и у вас будет крепкая база. Пол заметил, как у Камински дернулся уголок глаза при упоминании цены, а лицо скривилось, будто его ударили по щеке. — Мне просто нужна эта гребаная книжка, — прошипел он сквозь зубы. — Разумеется, — спокойно ответил Пол, словно не заметив его раздражения. — Вот, пожалуйста. Учебник Коха и Шмида — классика жанра, подходит для любого типа гитары. Или «Полный инструктаж для начинающих». А еще есть популярная серия «Гитара для чайников». Камински молча схватил самый дешевый вариант, не удосужившись даже пролистать страницы. Вытащил смятые купюры из кармана, бросил их на стойку и вышел, не сказав ни «спасибо», ни «до свидания». — И вам хорошего вечера, — тихо пробормотал Пол, когда дверь за ним закрылась. На мгновение он представил, как Камински сидит с гитарой в руках, и не смог удержаться от улыбки. Вот уж точно, у Господа действительно безграничное чувство юмора. Когда Пол вернулся домой, Кэсси стояла у плиты, помешивая ньокки. На кухне было темно, единственный свет — тусклый ореол вытяжки над плитой — выхватывал ее силуэт из полумрака, будто на картине Караваджо. Пол задержался на пороге, зачарованный ее сосредоточенным лицом, спокойствием в каждом движении, той грациозной уверенностью, с которой ее руки — привычно, на ощупь — выполняли ритуал готовки. Она была его зеркалом во внешности: широко посаженные глаза, высокий лоб, выразительные скулы. Но характером — полная противоположность. Несгибаемая, категоричная, упрямая, как ее мать. Пол бы предпочел, чтобы было наоборот. — Привет, пап, — сказала она, не оборачиваясь, выводя его из раздумий. Пол щелкнул выключателем, поставил пакет на столешницу и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. Волосы Кэсси были влажными, а на плечах блестели капли воды. — Опять гуляла под дождем без зонта? — мягко упрекнул он. — Я не заболею, — спокойно ответила она. — Я люблю дождь. Его музыку. Пол вздохнул, сдержав улыбку. Она действительно болела редко, и если дождь приносил ей радость, кто он такой, чтобы запрещать? Но где-то внутри шевельнулась мысль: будь Кэсси зрячей, он бы, наверное, был с ней строже. Пока она заканчивала готовить, он накрыл на стол, полил герани. Затем поставил в проигрыватель диск Сезарии Эворы, и ее бархатный голос мягко заполнил комнату. За ужином, накладывая себе салат, Пол мысленно готовился к неизбежному вопросу. И Кэсси, конечно, не заставила себя ждать. — Как прошел день? Много клиентов? Я слышала голоса. — Хотел бы я, — вздохнул он. — Это всего лишь шайка Гейба ошивалась внизу. Пришлось потом каждый «Фендер» протирать от их отпечатков. — Ты не должен им это позволять, — резко сказала Кэсси. — Они же ничего не покупают, только все пачкают. Однажды что-нибудь сломают. Или украдут. Пол покачал головой, задумчиво жуя. — Гейб считает, что это «хорошо для торговли». Делает магазин «оживленным», — процитировал он с легкой усмешкой. — Он так говорит, потому что хочет выпендриться перед дружками. Ты же понимаешь. — Понимаю, — кивнул Пол. — Но не хочу на него давить. У него и без того хватает давления. Его отец… Он собирался сказать «человек строгих порядков», но Кэсси перебила: — Мужлан. Пол усмехнулся. — «Не удерживай добра от тех, кому оно причитается…» — начал он. — «…если в твоей власти помочь,» — закончила она в унисон, не скрывая недовольства. Пол решил сменить тему. — Угадай, кто сегодня зашел за самоучителем по гитаре? — Удиви меня. — Мистер Камински. Кэсси замерла, положив вилку на край тарелки. Ее лицо приняло то выражение, которое Пол знал слишком хорошо: скептическое, с оттенком раздражения. — Серьезно? Вот уж кого не ожидала. — Я сказал ему, что ты даешь уроки музыки. Тишина. — Зачем, папа? — Ну… у тебя почти не осталось студентов, а немного лишнего заработка нам не помешает. Кэсси провела пальцем по краю стакана, чуть нахмурившись. — А как насчет того, чтобы он просто заплатил за аренду? Мы когда-нибудь увидим эти деньги? Он… он такой мерзкий тип. — Потому что он одинок, Кэсси, — мягко сказал Пол. — Нет. Он одинок, потому что он мерзкий тип. Пол усмехнулся. — Иногда трудно сказать, что причина, а что следствие. Напомнить тебе про Послание к Галатам 5:14? «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Кэсси резко вонзила вилку в ньокки. — Мы можем хотя бы один ужин провести без проповедей? — Слушай, я всего лишь… — Прости, — перебила она, чуть мягче. — Просто ты же знаешь, я его терпеть не могу. Что-то в нем не так. Я тебе уже говорила. — Ах да. Его «поддельный» акцент? — Ты мне не веришь? Может, зрячие люди не замечают таких вещей, но поверь, я слышу. Он хочет звучать как человек из Миннесоты, но гласные его выдают. Иногда он их перетягивает, иногда забывает о них напрочь. — Может, просто речевая особенность? — Папа, — ее голос зазвучал быстрее, словно она ухватилась за новую мысль, — а помнишь, когда ты спросил, откуда он родом? Он запнулся. А потом сказал: «Венгрия». — Ну? — А «Камински» — польская фамилия. Может быть, русская, немецкая, но точно не венгерская. Ты знаешь, как звучат венгерские фамилии? — Может, его предки эмигрировали в Венгрию. После войны… — Он запнулся, папа. Пол вздохнул. — Кэсси… — И вообще, кто переезжает в Твинлейкс, когда все бегут отсюда? Работать уборщиком? Он молчал. Кэсси медленно убрала руку со стакана, прижала ладонь к краю стола. — Возможно, он бежит от чего-то личного, — наконец ответил Пол. — От потери, трагедии… — Ха! Скорее, от закона. Или от мафии. Пол прикрыл глаза рукой. — Кэсси… — Скажи мне, что не похоже! Что есть завтра банда нарисуется у нас на пороге и перестреляет всех к чертям? Что есть они взорвут здание, как свадебный салон на Хэйг? — Ты слушаешь слишком много новостей. — А ты слишком мало. Ладно, хочешь думать, что он просто безобидный алкаш — думай. Но уроков ему я не даю. И пока он наш жилец, в ту квартиру я ни ногой. — Кэсси… — Я знаю, ты разочарован, и мне жаль. Но увы, я не такая великодушная, как ты. Пол посмотрел на нее с легкой улыбкой. — Великодушие — это не черта характера. Это выбор. — Проповеди, папа. Проповеди. Они доели в молчании. Когда Пол собрал тарелки и понес их к раковине, Кэсси встала из-за стола и осторожно последовала за ним. — Ты сердишься? — тихо спросила она, остановившись у порога. Голос ее едва заметно дрогнул. Пол улыбнулся, даже зная, что она этого не увидит. Потом стряхнул вилкой остатки салата в мусорное ведро. — Дорогая моя, ты же знаешь, я не умею на тебя сердиться. А если я утомляю тебя своими нравоучениями… извини. — Нет-нет… — Но мне бы хотелось, чтобы ты научилась давать людям шанс. Твоя мама тоже хотела бы этого. Люди способны нас удивлять. Кэсси нахмурилась и провела кончиками пальцев по дверному косяку, словно проверяя, действительно ли он на месте. — Я знаю. Но Камински… — она поежилась. — Дело не только в его гласных, папа. В самом голосе. Пол открыл посудомоечную машину и начал споласкивать тарелки перед загрузкой. — Что с ним? — Он мне знаком. Как будто я уже слышала его раньше. Неужели тебе он не кажется знакомым? — Никогда его раньше не видел. Да и ты вряд ли с ним сталкивалась. Разве что у тебя есть тайная жизнь, о которой мне ничего не известно. Она фыркнула, но не улыбнулась. — Очень смешно. Но это странно, правда? Как мозг играет с нами. Мне даже приснился сон… — Про Камински? Надеюсь, он хотя бы вел себя прилично. — Сущий джентльмен, — с иронией протянула она. — Мы обсуждали модуляции во второй арии «Мадам Баттерфляй». — Если серьезно… — Кэсси задумалась, подбирая слова. — Я не помню деталей. Только само ощущение. Осознание. Как будто все встало на свои места. И… ужас. Пол на секунду застыл, прежде чем захлопнуть дверцу посудомоечной машины. — Что именно встало на свои места? Кэсси потерла виски. — Во сне я знала, кто он. — И кто же? — Не помню, — пробормотала она, растерянно морща лоб. — Но тогда… это имело смысл. Пол мягко вздохнул. — Снам нравится притворяться, что в них есть смысл. Но в конце концов, это всего лишь сны. Кэсси чуть повернула голову в его сторону, словно пытаясь разобрать выражение его лица по голосу. — Менделеев придумал периодическую таблицу во сне. — А я однажды во сне посадил во дворе свои зубы, и из них выросло хлебное дерево. Сны ничего не значат. — Как скажешь, папа. Она вернулась в гостиную, выключила проигрыватель, откинула крышку фортепиано и начала играть «Мефисто-вальс» Листа. Пол покачал головой, слушая, как взвинченная, нервная мелодия захватила пространство, расплескав по комнате напряженную дрожь.