Часть 13

Свет лампы выжигал зрачки. Он моргнул, но ничего не изменилось — только яркость оплавилась, растеклась по черепу, запульсировала за глазницами. — Снова брак. Голоса скользили по стенам, пузырились, перетекали один в другой. Лица над ним, белесые, размытые, как под толщей воды. Маски, скальпели, стерильный блеск инструментов. Чужие руки погрузились внутрь, зашарили, словно в бельевом ящике. Вытянули на свет что-то скользкое, пульсирующее. Его сердце? Нет, меньше. Райан. Маленький, скрюченный, синеющий, как дохлый котенок, обмякший, безвольный, с разбитыми шарнирами. Пальцы хирурга подкинули его в воздух, как мяч. — Мистер Эдгар будет разочарован. Нет. Джон дернулся вперед, оттолкнул их, сбил с ног, скальпель со звоном упал на пол. Вскочил, голый, исполосованный горизонтальными надрезами. Прижал ладони к животу, боясь, что его потроха вывалятся наружу, но внутри ничего не было. Он был пуст. Побежал. Ступни зашлепали по кафелю, потом — по бархату. Сцена. Свет лупил в лицо, толпа ревела. — А вот и ты. Мэдлин. Голос теплый, улыбка ледяная. — Мне нужно, чтобы ты всех обаял до чертиков. Придерживайся текста. Никаких импровизаций. Текста? У него не было текста. И костюма тоже не было. Только багровые ручьи, бегущие по коже, собирающиеся в лужи у ног. Липкий жар крови. Его? Чужой? Он открыл рот… но вышел только всхлип, сдавленный, жалкий, который тут же утонул в хохоте и улюлюканье трибун. — Эй, педрила! Грохот удара — спину прошила боль, он упал, колени с треском пробили пол. Рев публики слился в единый, животный вой. Он попытался взлететь. Не смог. — Ну что, время встретиться с боженькой. Бутчер ухмылялся, лениво раскачивая ломик. Раз-два, раз-два. Как метроном. Движения медленные, обстоятельные, неизбежные. Замах. Темнота. Доски давили со всех сторон. Тесно. Слишком тесно. Хотел закричать — не вышло. Тело парализовано. — О, так ты жив, — Мэйв наклонилась ближе, черная вуаль упала на лицо. Ее губы потянулись к уху, зашептали что-то нежное, зубы сомкнулись на ушной раковине… рывок. Она отстранилась, челюсти работали, как жернова. Грохот, жидкий всплеск. Поезд-А взорвал колпачок молочного коктейля, вылил ему на грудь липкий ледяной поток. Глубина расстегнул ширинку, и… Боже. Нет. Нет. Вместо члена у него — рыба. Серебристая, скользкая, с мертвыми глазами. Из разинутой пасти полетели комки икры. — Все в порядке, сэр? Эшли. Глаза в красных прожилках, пальцы задергали пряди волос, губы задрожали, как от электричества. — Эшли… — язык одеревенел. — Вытащи меня отсюда. Она вскинула голову, и кожа на ней начала сходить клочьями, мышцы скорчились, кости вытянулись в новые, ломанные пропорции. — Посмотри на меня! — голос вывернулся наизнанку, треснул, сорвался на крик. — Посмотри, что ты со мной сделал! Она взвыла, визг расколол воздух, и в следующий миг на него полетела земля. Падение. Бесконечное. Приземление в гниль. Белые личинки закопошились под ногтями, в ушах, заползли под кожу. Где-то рядом кто-то зашевелился. Он обернулся. Гроза. Лицо обуглено, плоть обвалилась, во рту корчились черви. — Никакой ты не бог. Просто… недолюбленный маленький мальчик. Ее глаза вспыхнули, могила залилась светом. Парк. Солнечный свет лился сплошным потоком, золотил траву, ласкал лицо. Птицы заливались щебетом, ветер лениво перекатывался по кронам деревьев. Райан засмеялся. Сорвался с места, швырнул палку собаке, взметая пыль. Облегчение захлестнуло его, обожгло, затопили до краев. Дышать снова можно. Джон сделал шаг, другой. Разжал пальцы, руки потянулись вперед. — Райан! Мальчик обернулся, лицо осветилось улыбкой. Радостно кинулся ему навстречу. Джон опустился на колени, раскрыл объятия… Райан прошел сквозь него. Побежал дальше. В чужие руки. — Райан, это я! Я здесь! Мальчик не слышал. Не видел. Но тот, кто держал его, поднял голову. У него не было лица. Кожа гладкая, как колено. А потом… По ней поползла трещина. Не рот. Ухмылка. Ухмылка Бутчера. Джон открыл глаза и рывком сел в постели. Воздух дергался в легких, выходил рваными толчками. Комнату затопила темнота. Уличные фонари били оранжевыми всплесками в щель между занавесками, чертили узоры на стенах. Кожа была липкой от пота. Пальцы вцепились в простыни, будто можно было за них удержаться. Он сделал глубокий вдох, другой, пытаясь прийти в себя. Черт. Где он? Не сцена. Не гроб. Не парк. Его комната. Его паршивая комната. Очередной кошмар. Он привык к кошмарам. Они преследовали его всегда. С детства — печь, танк с водой, операционный стол, белая комната. С юности — кровь, смех, вспышки камер. С зенита карьеры — мертвые глаза, рваные крики, полеты, падения. Но сейчас они стали хуже. Глубже. Слишком яркие, слишком живые. Теперь сон был игрой в рулетку, в которой почти не оставалось пустых патронов. Он запивал бенадрил ромашковым чаем — без толку. Спиртное помогло бы… но снова подсаживаться на выпивку? С тех пор, как его враг обрел личину — Хоумрекер — стены начали смыкаться. Он просыпался среди ночи с бешено колотящимся сердцем и бросался по квартире, лихорадочно запихивая вещи в рюкзак. Убежать. Как можно быстрее. Потому что если через пять минут он не будет за порогом, полиция начнет ломиться в дверь. Но он всегда останавливался. Бежать было некуда. Если они знали его новую личность, они найдут его везде. Он сказал Зажигалке избавиться от юриста, когда все будет кончено. Но успела ли она? Или ее саму взяли раньше? Она всегда была неаккуратна. Всегда суетилась, медлила, дышала слишком шумно. А может, дело было и не в юристе. Может, они вышли на Криса Луиса. Может, Райан проговорился. Рассказал своему новому папочке о закадычном интернет-приятеле, тоже лишившемся сил. Запустил цепную реакцию. Если дело в этом, у него еще был шанс. Забить на аккаунт. Выбросить телефон. Исчезнуть. Еще дальше, в глухомань. Или наоборот — в большой город. В толпу. В гул. В бетонные джунгли, где никто не смотрит друг другу в глаза. А может, все иначе. Может, у них не было никакой зацепки. Это просто наживка. Они рассчитывали, что он запаникует. Сделает что-то глупое. Отчаянное. Например, попытается увидеть сына в последний раз. Он не знал. Но, несмотря на кошмары, на петлю, медленно стягивающуюся на шее… Он не убегал. Почему? Почему, мать его, он все еще здесь? Может, потому что внутри что-то уже сломалось. Потому что все это стало просто… утомительно. Потому что он заранее знал, чем все закончится. Какой бы маршрут он ни выбрал, сколько бы фальшивых имен ни сменил, сколько бы убежищ ни построил… Конец всегда будет одинаковым. Очередная убогая конура. Очередная тупиковая жизнь. Может, он хотел, чтобы они нашли его. Может, надеялся, что они просто застрелят его, вместо того чтобы тащить в зал суда, устраивать цирк, вываливать все это дерьмо перед камерами. Может, он мечтал, чтобы эта гребаная шутка наконец закончилась. Он встал с кровати, осторожно переступил через Стеллу. Она свернулась калачиком на прикроватном коврике, как всегда. Тупая, неблагодарная тварь. Он купил ей дорогущую лежанку. Поехал за ней через весь чертов город, дважды сменил автобус, отстоял очередь в магазине, полном собачников и кошатников, щебечущих о своих «малышах». Она полностью проигнорировала его старания. Конечно. Затертый коврик у кровати был куда лучше. А чтобы вывести его из себя еще больше, она взяла моду забираться на кровать. Разваливалась у него в ногах. Иногда он позволял ей. Хотя это всегда заканчивалось ее вонючей мордой у него на щеке задолго до звонка будильника. Но… Черт, это было приятно. Просыпаться рядом с чем-то живым. С чем-то, кому было наплевать на убийства, уголовные дела, истеричные новостные выпуски с заголовками о его «преступлениях против человечества», как любил это называть Хоумрекер. Он оставил ее спать. Прошел на кухню. Взял стакан воды. Сна больше не было. Он включил телевизор, надеясь наткнуться на какое-нибудь бездумное ночное шоу. Что-то, что могло бы вырубить его на остаток ночи. Поймал документалку про синих китов и улегся на диван, молясь, чтобы сон настиг его до того, как звуковой фон окончательно сведет с ума—плеск волн, рокот мотора, монотонный бубнеж диктора, эти чертовы инопланетные китовые песни. В какой-то момент он, должно быть, задремал. Потому что следующее, что он помнит—резкий, настойчивый звонок в дверь. Пульс подскочил. Он был на ногах раньше, чем успел осознать это. 01:13. Не дружеский визит. Они здесь. Комната словно сфокусировалась, детали обрели пугающую четкость: мерцающий экран телевизора, оставленная на столе пустая кружка, мягкие тени, отбрасываемые уличными огнями. Дыхание замедлилось. Это конец. Они нашли его. Он выдохнул, сжал пальцы в кулаки и направился к двери. Все происходило, как в замедленной съемке—его рука, поворачивающая замок, нажимающая на ручку, тянущая дверь на себя… Не ФБР. Не ухмыляющийся Хоумрекер. Жюльет. Он моргнул. Раз. Другой. Она выглядела не в себе. Зрачки расширены, дыхание прерывистое, словно она бежала. Волосы растрепаны, небрежно зачесаны на бок. — Привет, сладкий, — пробормотала она, слишком натянуто, слишком беспечно. Голос почти игривый, но ее тон не мог его обмануть. — Прости, что так врываюсь посреди ночи. Можно, я просто… зайду на секундочку? Я просто… — Она сглотнула, пошатнулась. — Мне просто надо прилечь. Он был слишком ошеломлен, чтобы сказать ей проваливать. Все это было как очередной кошмар, перетекающий в реальность. Он посторонился. Жюльет вошла, сбросила с себя свою парку прямо на пол. Двигалась неуверенно, как пьяная, направилась в сторону спальни. Наступила на Стеллу. Собака взвизгнула, залаяла, но Жюльет не обратила на это ни малейшего внимания. Просто рухнула на кровать, как подкошенная, прямо на ком одеяла и смятые простыни. Она повернула голову, волосы упали набок, и тогда он это увидел. Синеющая рана на лбу. Все еще сочащаяся кровью. Он нахмурился. — Что случилось? — Ничего, сладкий, — пробормотала она, подпирая кулаком голову. Стелла продолжала лаять, надрывно, настойчиво. — Дай мне десять минут, и я уйду. — Ничего? — он раздраженно сжал челюсти. — Что это тогда у тебя на голове? Стелла не унималась, ее лай резал по нервам. — Стелла, заткнись! Фу! Жюльет не ответила. Глаза закрылись. Стелла замолчала, тяжело дыша. Он потряс ее за плечо. Она резко вздрогнула. Из горла сорвался невольный стон. Он замер. А потом, ровным, ледяным голосом: — Сними свитер. — Что? Нет, я не… — Я не прошу. — Голос похолодел, заострился. — Сними. Сейчас же. Или я тебя нахрен отсюда вышвырну. Ее веки дрогнули. На лице появилось усталое упрямство. Она медленно села, не сводя с него горящих вызовом глаз, и так же медленно стянула свитер. — Доволен? Дальше что? Как он и подозревал. Синяки. Фиолетовые пятна на плечах, отпечатки пальцев. Еще больше — на животе. На ребрах. Челюсть стиснулась. Он коснулся одного. Она вздрогнула. — Эй! Перестань. Она осторожно протянула руку, трогая его предплечье, пытаясь улыбнуться. Жалкая попытка. Он отдернул руку прежде, чем ее пальцы успели задержаться. — Слушай, сладкий, это не твоя проблема. Все в порядке. Она натянула свитер обратно, как щит, закатала рукава. Кровать слегка прогнулась, когда Стелла запрыгнула на нее. Жюльет потянулась к ней, почесала за ушами. Стелла не заставила себя уговаривать—рухнула на спину, подставляя живот, мелко подергивая задней лапой в немом призыве продолжать. — Эй, горошенька, а тебя я не помню, — проворковала Жюльет, нежно проводя ладонью по подпалому животу. — Ты просто очаровашка. Как и твой владелец. — Я задал тебе вопрос. Ее улыбка чуть дрогнула, но выражение не изменилось. Потом она вздохнула—протяжно, как если бы теряла терпение, —и пожала плечами. Голос, еще секунду назад сладкий и мурлыкающий, опустился на октаву ниже. — Мой бойфренд вернулся. Мы немного поцапались. Вот и все. — Твой… «бойфренд»? — он выдавил слово, как будто оно было грязным. — Вернулся откуда? Он уже знал. Жюльет снова вздохнула, будто бы он утомлял ее до зевоты. — Слушай, я сама виновата. Здесь не о чем говорить. Он медленно выдохнул, покачав головой. — И ты позволяешь ему делать это с тобой? Она подняла руку, демонстративно разглядывая длинные заостренные ногти—ярко-красные. — Он тоже не вышел целым и невредимым. Джон усмехнулся. — О да, конечно. — В голосе скользнул ледяной сарказм. — Уверен, он сейчас сидит где-нибудь в темноте и рыдает. Испуганный. Сломленный. Потрясенный твоей… яростью. Она ничего не ответила. Просто гладила Стеллу, как будто его в комнате не существовало. Джон смягчил тон, его голос стал почти задумчивым: — Так какой у тебя план? Пойдешь в полицию? Напишешь заявление? Жюльет рассмеялась — тихо, почти искренне. — Не говори глупостей, сладкий. Я же сказала, мы просто поругались. Он побесится немного и отойдет. Джон хмыкнул, склонив голову набок, делая вид, что всерьез обдумывает ее слова. — Да… — протянул он, чуть сощурившись. — Да, пожалуй, ты права. Она подняла на него взгляд, удивленная, что он так легко согласился. Он кивнул, словно убеждая себя. — Такие, как он… — Его взгляд метнулся к ране на ее лбу. — Они ведь быстро остывают. Правда? Жюльет неловко переменилась в позе, отвела глаза. — А твой ребенок? — спросил Джон, словно между делом. — Где она сейчас? Жюльет напряглась. Он даже не ждал ответа — просто усмехнулся, и губы медленно растянулись в понимающей улыбке. — С ним, правда? Она заколебалась. — Он отец Молли, — выдавила она наконец. — Любит ее больше всего на свете. Он никогда не причинит ей вреда. Джон цокнул языком, покачал головой, будто искренне восхищенный ее наивностью. — Конечно. Любит ее больше всего на свете. Слова повисли в воздухе, словно марево над раскаленным асфальтом. Жюльет сглотнула. — Ты не понимаешь… — Нет-нет, я все прекрасно понимаю, — его голос стал мягче, почти ласковее. Он сел рядом, приобнял ее за плечи, как давний друг, с понимающим взглядом, доброй полуулыбкой. Как будто они обсуждали что-то несерьезное. Какие-то мелочи. — Ты и он — это ведь особенное. Это не то, что у всех. Верно? Ее губы дрогнули, но она не издала ни звука. — И когда ты вернешься, — продолжил он, глядя на нее вполоборота, — он, конечно, заплачет. Поклянется жизнью, что никогда больше этого не сделает. Может, даже встанет на колени. Она вздрогнула. Но он еще не закончил. — А знаешь, что дальше? — прошептал Джон, низко наклоняясь к ее уху, его пальцы скользнули по ее шее, почти невесомо. — Однажды он разозлится в неподходящий момент. И вдруг — это уже не ты, кого он избивает. Тишина. Жюльет отвернулась. Джон выдохнул, резко отстраняясь, откинувшись назад, будто его передернуло. — Блять, — пробормотал он. — Какая же из тебя, нахрен, мать? Когда она снова посмотрела на него, в ее глазах блестели слезы. Джон выдохнул. Встал, отвернулся, молча оделся. Затем бросил на нее быстрый взгляд. — Пошли. Она не спросила куда. Не возразила. Просто поднялась и последовала за ним, словно в трансе. У дверного проема он на секунду задержался: — Как ты сюда добралась? — Я… пешком. Он сжал челюсть. — Так и думал. Жди здесь. Не дожидаясь ответа, он скрылся в темноте лестничного пролета. Спустился по ступенькам, остановился перед дверью, вдавил палец в звонок и не отпускал. Изнутри послышались недовольные шаги. Скрип петель. Бон Джови стоял в проеме, закутанный в халат до пола, босые ступни утопали в растоптанных тапочках. Очки съехали на кончик носа. Он прищурился. — Мистер Камински… — протянул он. — Если вы хотите что-то мне продать, предупреждаю: денег у меня нет. Если собираетесь обратить меня в свою веру — благодарю, но я уже обрел спасение. Ну а если задумали исповедаться, то… — он подавил зевок. — Советую вам заглянуть утром. — Мне нужна ваша машина, — отрезал Джон. Бон Джови моргнул. — Моя… что? — Машина. — Джон скрестил руки. — Сейчас. Старик вздохнул, почесал подбородок. — Сын мой, я верю в благотворительность, но это довольно агрессивный способ о ней просить. — Это касается ребенка, — Джон не слушал его. — Моей подруги. Глаза Бон Джови чуть сузились. — «Касается» в смысле «нам лучше позвонить в полицию»? — Нет. — Резко. — Это личное. — Личное… — Бон Джови на секунду задумался, взвешивая его ответ. — Хм. Я доверяю вам. В пределах разумного, конечно. И если вы мне скажете, с чем именно мы имеем дело… — Узнаете, когда я вернусь. За спиной послышались шаги. Джон скрипнул зубами, не оборачиваясь. — А это, должно быть, и есть ваша подруга, — старик склонил голову набок, разглядывая Жюльет в тусклом свете лестничной площадки. Она одарила его обворожительной улыбкой, протягивая руку: — Жюльет. Бон Джови пожал ее, изучающе оглядел. Потом снова взглянул на Джона. — Если я соглашусь, я хочу гарантий, что получу свою машину обратно в целости и сохранности. — Даю вам слово, — процедил Джон. Бон Джови тихо усмехнулся: — Что внушает мне ровно столько же доверия, сколько слово лиса, обещающего сторожить курятник. — Он вздохнул. — Ладно. Ключи в машине. За козырьком. Но, Камински… Джон уже разворачивался. — Завтра я хочу знать все, — добавил Бон Джови. — И, пожалуйста, никаких пятен крови в салоне. Я только что был на мойке. Дверь гулко захлопнулась.