Часть 15

Жюльет — Саша — сидела на корточках, пистолет лежал на коленях. Слезы текли по щекам, тушь и подводка размывали глаза, черные разводы пачкали рукава, которыми она вытиралась. Джон нагнулся, извлек пистолет из ее ослабших пальцев. Она не сопротивлялась. Он запихнул его за пояс, поближе к спине, но, сделав пару шагов, понял, что ствол впивается в позвоночник. Неудобно. Вынул оружие, бросил на стол с глухим стуком. Пусть полежит пока. Саша поднялась, избегая его взгляда. — Пойду проверю, как там Молли. Он ничего не сказал, просто смотрел, как она выходит. Потом направился в закуток, служивший кухней, открыл холодильник, достал пивную банку и приложил к лицу. Сел на диван, откинул голову назад, позволив холоду хоть немного остудить кожу. Бестолку. Щека пульсировала, отек ныл, боль крючками цеплялась за череп. Странная херня, эта человеческая боль. Боль, которую он знал до Семерки, была настоящей — агонией, сырой и безжалостной. Иглы под кожей. Ломающиеся кости, заживающие, снова ломающиеся. Боль, которая учила держаться, выживать. Но когда он стал их активом, когда он стал им, боль перестала быть фактором. Удар, ушиб, царапина, — все исчезало так быстро, что он даже толком не успевал ее зарегистрировать. Человеческая боль была иной. Она задерживалась. Оставалась в теле, в суставах, в дыхании. Оседала внутри. Тянулась днями, неделями, становясь частью фона. Когда он потерял силы, его это нервировало. Мысль о том, что теперь, вдовесок ко всему, ему еще придется терпеть боль, была просто унизительной. Но потом он понял, что и это проходит. Что и человеческая боль имеет конец. И он не сопротивлялся. Позволял ей накрыть его и утихнуть. Но не вся боль. Была другая. Та, что не проходила. Та, что пряталась в темных углах. Поджидала. И стоило чему-то — случайному звуку, запаху, воспоминанию — всколыхнуть воздух, она обрушивалась на него из темноты, впиваясь в легкие. Живая. Злобная. Скорбь. Он пытался выдавить ее из себя: бухлом, яростью, дрочкой. Но она только залегала глубже, как медведь в своей берлоге. Ждала своего часа. Ну и хер с ней. Гнать ее бесполезно. Она все равно найдет способ прорваться. Бежать? Прятаться? Тоже бессмысленно. Оставалось одно: шагнуть внутрь. Войти в берлогу и встретиться со зверем лицом к лицу. Позволить ему разорвать себя. Посмотреть, что останется. Если это был единственный выход, то что он терял? Саша вернулась. Лицо чистое, без следов слез, без разводов. Как будто ничего не случилось. — Уснула, — сказала она. Окинула его взглядом, нахмурилась. — У тебя кровь. — И что? — пробормотал он в потолок, снова прижимая к лицу банку. Губы на вкус были как железо. — Подожди. Она исчезла, и через мгновение вернулась с ватными дисками и бутылкой антисептика. Он скривился. — Даже не… — Сиди спокойно. Она подошла, убрала его руку с банкой, смочила вату и прижала к его губе. Он дернулся, зашипел, но она только выдохнула через нос: — Ой, да хватит тебе. Она не убрала руку, пока не убедилась, что кровь остановилась. Потом взяла второй диск, смочила раствором и приложила к собственной ране. Села рядом, поджав ноги. Слишком близко. Он отстранился, но Саша будто не заметила. — В морозильнике есть лед, — сказала она. — Хочешь компресс? Он фыркнул, резко, с раздражением. — Господи, какого хуя ты возишься? Я не разваливаюсь. Она улыбнулась, но в глазах читалось «ага, конечно». — Ну раз ты сказал… Тишина. Она похлопала его по колену. Он рефлекторно дернулся. — Ты был не обязан, — сказала она. Голос ровный, без дрожи. — Но… спасибо. Никто раньше для меня ничего такого не делал. Чувство внутри было отвратительное. Как чужая кожа, которую натянули поверх его собственной. Он перекатил язык за щекой, глядя в стену. — Ты тут вообще ни при чем. Просто твой бойфренд оказался куском дерьма. Заслужил, чтобы ему преподали урок. Она медленно повернула голову, посмотрела на него. Улыбнулась. Глаза блеснули. — Конечно, сладкий. Как скажешь. Через какое-то время она поднялась, начала копаться в беспорядке, оставленном после драки. Наклонилась, извлекла из-под стола зажигалку, подняла пачку сигарет, пустую пудреницу, служившую здесь пепельницей, и снова опустилась на диван рядом с ним. Вытащила сигарету, протянула ему пачку. Он медлил. Потом взял. Перекатил ее между пальцами, почувствовал сухую, шершавую бумагу, мягкий фильтр. Саша стиснула зубами свою, щелкнула зажигалкой. Огонек вспыхнул с задержкой — едва заметной, но все же. Ладони у нее были не твердые. Не дрожали, но чуть медлили, как если бы действие не поспевало за мыслью. Она затянулась, выпустила дым. Тягуче, неспешно, словно вместе с ним выдыхала что-то еще. Он перевернул сигарету в пальцах. Как будто пробовал на ощупь что-то чужое. Как будто взял что-то, что ему не принадлежало. Подумывал положить обратно. Но не положил. — Значит… Саша? — спросил он. — Твое настоящее имя. Она не сразу ответила. Щелкнула зажигалкой. Открыла. Закрыла. — То, что в моем свидетельстве о рождении. — Зажигалка снова щелкнула. — Но «Жюльет» не менее настоящее. — Это как так? Она помотала головой, усмехнулась, выпуская дым. — Они как бы… разные люди. Сигарета зависла в воздухе, она посмотрела на огонек, щелкнула пеплом. — Саша — это тихая, серьезная девочка. Жюльет — беззаботная, независимая стерва. Охотится по ночам. Джон хмыкнул, выдыхая через нос. — И кто ты сейчас? Ее улыбка исчезла. — Вот ты мне и скажи. Он промолчал. Отложил банку в сторону, взял у нее зажигалку, щелкнул, зажег сигарету. Дым наполнил легкие. Тяжелый. Горький. Что-то стянуло грудь изнутри. Хоумлендер бы никогда этого не сделал. Мысль вспыхнула, как ожог на коже, и он сразу захотел от нее избавиться. Но если уж на то пошло… Хоумлендер бы и не пил. Не трахался бы со шлюхой. Не таскался бы за грязной шавкой. Не бренчал бы на гитаре под руководством слепой уродки. Он почувствовал, как зубы сжимаются на фильтре. В третьем лице, тигр? Он затянулся снова. Быстро, резко, самому себе назло. И закашлялся. Саша молча наблюдала за ним, потом опять поднесла сигарету к губам. Она двигалась томно, почти сонно, но он видел, как напряглась ее шея. — Видишь ли, мое детство было… — она пожала плечами, как будто пыталась разогнать напряжение. — Ну, можно смело сказать, хуевым. Посмотрела на кончик сигареты, нахмурилась. — Моя мать сидела на игле. Всю жизнь. Всегда «завязывала». Громко, красиво. Рассказывала, что переросла, что поможет другим, что теперь живет правильно. Даже книгу об этом написала. Два года продержалась. — Она покачала головой. — А потом снова укололась. Саша затянулась, выдохнула дым через нос. — У нее был цикл. Слезть, найти работу, найти нового бойфренда, понять, что он ублюдок, выгнать его, сорваться, потерять все, дойти до дна — и по новой. Пауза. — И мужики? Лились нескончаемым потоком. Она прикрыла глаза, медленно провела рукой по колену. — У нас в трейлере всегда ошивались какие-то типы. Вонючие, патлатые, от которых разило бухлом и проблемами. Пальцы легли на бедро. — Некоторые, правда, были ничего. Один даже до сих пор пишет мне раз в год, поздравляет с Рождеством. Джон поморщился. — Поздравляю. Звучит заебись. Он не хотел это слышать. Он знал, куда это шло. Но не остановил ее. — Но некоторые… Щелчок. Она выбила пепел, задержалась на мгновение, словно не была уверена, хочет ли продолжать. Потом все же продолжила, не глядя на него. — Некоторые были свиньями. Джон прикрыл глаза. Как он и думал. Саша вытянула ноги, резко, будто хотела разгладить дрожь. — Мне было четырнадцать. Я была высокая. Носила лифчик с твердыми чашками. Волосы по пояс. — Она вяло усмехнулась. — Должно быть, производила впечатление. Он слышал, как изменился ее голос. Видел, как медленнее она теперь моргала. — Был один. Ему нравилась я больше, чем мама. Сигарета в ее пальцах сгорела почти до фильтра. — Так что каждую ночь он выбирался из ее постели. Она подняла фильтр к губам, но не затянулась. Просто держала его там. — И забирался в мою. Джон резко затушил свою сигарету в пепельнице. Он не хотел слушать это дальше. Он не хотел это знать. Она опустила взгляд. — Говорил, что если я кому-то расскажу… — Она пожала плечами. — Он убьет нас обоих. Ее голос был глухим, как если бы она обращалась к пустой комнате. Джон прикрыл глаза, провел языком по разбитой губе. Он не знал, что ему надо было сказать. Но Саша еще не закончила. Отбросила сигарету. Пальцы стиснули колени. На губах мелькнула горькая, перекошенная усмешка. — Где-то в том же году мне попался «Основной инстинкт». Пересмотрела его раз двадцать. Он не мог не заметить, как зажались у нее плечи. — А потом как-то пришло в голову… Голос ее был непринужденный, насмешливый, будто она рассказывала анекдот, но он видел, как дрожали ее пальцы. — Если уж все равно делать вид, что тебе это нравится… — Она сделала паузу, провела ладонью по бедру, как будто хотела стереть какое-то ощущение. — Почему бы не сыграть чуть лучше? Пусть думает, что я в восторге. Пусть расслабится. Молчание. — Я спрятала нож под подушкой. Ну а он… Он расслабился. Ее ладонь лежала на диване, слишком близко. Джон чувствовал ее мизинец своим. Он хотел убрать руку. Но не убрал. Она не смотрела на него. — И? — спросил он, хотя уже знал ответ. Саша улыбнулась. Не торжествующе. Горько. — Что, правда хочешь, чтобы я сказала это вслух? Он не отводил взгляд. Сжал губы, зубами впиваясь в разбитую ранку, пока снова не ощутил вкус крови. — Да, хочу. Ее пальцы чуть дрогнули на коленях. — Эрик… — Ты его убила. Она задержала дыхание, но он не дал ей свернуть в сторону. Он не собирался отпускать. Он знал, что она сделала, знал, как это было, знал, что она не ошиблась. — Так скажи это. Саша моргнула, медленно, как будто что-то внутри нее пыталось сопротивляться. Потом выдохнула. — Я его убила. Она сказала это тихо, почти обреченно. Ее голос изменился. Не просто слова — она вспомнила. Запах крови. Рукоять в руке. Его хрипы. — Как? Она подняла голову, удивленная. Он наклонился ближе, наблюдая. — Как ты это сделала? Саша заколебалась. Веки моргнули чуть медленнее, чем обычно. Губы сжались. А потом выпалила на одном дыхании: — Перерезала горло, когда он кончал. Джон медленно выдохнул. Рука шевельнулась сама. Большой палец скользнул по ее запястью, медленный круг. Он задержался там на долю секунды дольше, чем собирался. Почувствовал, как дрогнула ее кожа. — Ну и правильно. Она повернула голову, изучая его. Где-то за окном, звеня мигалками, проехала пожарная машина. Ее пальцы медленно скользнули вдоль его предплечья, размечая вены, разведывая территорию. Он ей позволил. Не встретив протеста, она придвинулась ближе. Наклонилась, дыхание коснулось его лица, и, может быть, в этом был намек на поцелуй, но губы так и не соприкоснулись. Она просто остановилась там, в этом мгновении, будто давая ему возможность передумать. Он поднял руку, сжал ее бедро, проводя ладонью вверх, ощущая тепло, тянущееся под кожей, уставшую дрожь в мышцах. Уголок рта дрогнул вверх. — Хочешь секрет? — шепотом спросил он. — Эрик тоже не мое настоящее имя. Она приподняла брови. — Неужели? Он покачал головой. — Джон. Она медленно наклонилась ближе, едва не касаясь губами его щеки. — Джон, — улыбнулась, словно пробуя имя на вкус. Ладони скользнули по его предплечью, снова вверх, снова вниз. — Звучит куда лучше. Что-то щелкнуло внутри него, сломалось. Руки сами собой взметнулись вверх, пальцы схватили ее за лицо, притянули ближе. Поцелуй был не нежный, не осторожный. Одни зубы, дыхание и жар, сплошной отвратительный голод, который рвался наружу, как кровь из открытой раны. Саша издала тихий, изумленный звук — то ли вдох, то ли смех. И тут же поцеловала его в ответ, с такой же яростью, как будто хотела забраться ему под кожу. Кровь из его разбитой губы размазывалась по ее лицу. Его руки нашли ее бедра, притянули к себе, усадили на него. Она прильнула к нему, пальцы скользнули под одежду, к все еще саднящим ребрам. Его дыхание прервалось. Он на мгновение замер, когда она стянула его джемпер вверх, ногти царапнули по коже, но подчинился. Тепло. Трение. Кожа к коже. Он чувствовал, как твердеет, и она тоже почувствовала. Улыбнулась, дразняще перекатывая бедра. Потянулась за подолом своего свитера, но он поймал ее руки, сжал их в замке. Челюсть стиснулась. — Я сам. Она подняла руки вверх, послушная, но улыбающаяся, наблюдающая. Он стянул с нее свитер, затем расстегнул застежку бюстгальтера, сдернул его, бросил в сторону. Взгляд скользнул по ее коже. На ребрах – синяки. На плечах – синяки. Что-то перекинулось в желудке, неприятное, тяжелое. Ладонь зависла над ней, но так и не коснулась. Саша снова поцеловала его, нагнулась к уху: — Джон... Он не ответил. Просто перевернул ее на спину, навалился сверху. Она вздрогнула, когда его вес пришелся на места побоев. Он почувствовал это — как дрогнуло ее тело, как задержалось дыхание. Сместился, перенес точку опоры. Она глухо выдохнула, бедра дрожали, но не отстранялись. Он держал ее крепко. Руки стянули с нее слаксы, одним движением. Он поцеловал ее шею, ключицы, ниже. Двигался медленно, плавно, пока не оказался между ее ног. Ее дыхание сбилось, пальцы сомкнулись в его волосах. Он вдохнул ее запах, тепло, раздвинул ее бедра шире, притянул ближе. Поцелуи стали ниже, глубже, влажнее. Она глухо застонала, резко вцепилась в его волосы. Ее бедра дернулись — сначала рефлекторно, потом навстречу. Голова откинулась назад, губы разомкнулись, но звука не последовало. Как будто она задержала дыхание. Он почувствовал, как она сжимает пальцы в его волосах сильнее, то ли прося, то ли требуя, то ли удерживаясь. Губы снова простонали его имя. Он улыбнулся, но не остановился. Ее бедра дрожали, тело выгибалось. Она почти сорвалась, почти дала себе упасть в это полностью… но в последний момент подалась вперед, потянула его за волосы, заставляя подняться. Он поднял голову, вытер рот тыльной стороной ладони, усмехнулся. — Нет? Она прикусила губу, глаза блестели. — Нет. Она сказала это твердо, но медленно, как будто сама только что в это поверила. Несколько секунд он молча смотрел на нее. А потом ее руки сомкнулись на его шее, притянули ближе. Она поцеловала его резко, почти жадно. И тогда он вошел в нее, быстро, без колебаний, одним быстрым толчком. Она застонала. Рот приоткрылся. Дыхание смешалось с его.