Часть 16

Дыхание медленно выравнивалось в наступившей тишине. Он чувствовал тепло ее тела рядом, вес головы, покоящейся на его руке. Глаза оставались закрыты, но он знал — она смотрела. Ощущал это, как прикосновение. Внимательный, пристальный взгляд, будто искавший в нем что-то, чего он не мог — или не хотел — ей дать. Он поморщился. — Что? — Да так. — Ленивый смешок, голос мягкий, сонный. — Просто любуюсь твоей красотой, сладкий. Ни один синяк не в силах ее замарать. Его челюсть напряглась. Он ненавидел, как легко ее слова пробрались под кожу, осели там, превращаясь в липкое, нежеланное тепло. Но губы все равно дрогнули, растягиваясь в невольную улыбку. — Сладкоречивая ведьма, — пробормотал он. Голос получился куда мягче, чем хотелось бы. Она усмехнулась, глаза блеснули почти самодовольно. — Чистая правда. — Пальцы медленно прошлись по его лицу, очертили линию скулы, коснулись подбородка. — Такой челюстью можно овощи шинковать. Он усмехнулся, снова закрывая глаза. — Наконец-то кто-то оценил по достоинству. Комната слегка кружилась. Он не стал ее прерывать. Пусть себе развлекается. Это ничего не меняло. А потом… Щелчок в памяти. Вспышка зажигалки. «Ну и жалкая ты дрянь. Раньше текла по этому ебнутому в спандексе, а теперь из себя святую мамашу строишь?» По позвоночнику пополз холодок. Глаза распахнулись, пока слова Эймоса медленно просачивались внутрь. Он провел языком по губам, ощущая что-то горькое. — Я похож на него? Саша моргнула. — «Него»? — рассеяно переспросила она. Он стиснул зубы. — На Хоумлендера. Она тихо рассмеялась, теплый выдох коснулся его щеки. — Не обращай внимания на Эймоса, он вечно несет всякую херню. — Это значит «нет»? Ее лицо дрогнуло, еле заметно, как пламя свечи от легкого сквозняка. Но улыбка не сползла. — Ну-у… если убрать эту щетину. Поднабрать немного веса. Осветлить волосы. Сводить тебя в солярий. — Она хмыкнула. — Тогда вы будете как Мэтт Боумер и Генри Кавилл. Хоумлендер сам не заметит разницы. Она шутила — легко, небрежно, как будто это было неважно. Но что-то внутри него щелкнуло. Тепло в груди померкло, застыло, превратившись в тяжелый, свинцовый комок. Ее голос стал отдаленным, словно доносился из-за толстого стеклянного купола. Саша нахмурилась. — Сладкий? Не надо обижаться. Он ведь тоже был красавчиком. Конечно, до тебя ему далеко, но… Его губы чуть дрогнули — почти улыбнулись — а потом он резко сел, сбрасывая ее голову со своей руки, и провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть сам звук ее голоса. — Просто заткнись. Она напряглась. — Джон? Он выдохнул, склонил голову набок, чуть сощурился. Усмехнулся. Почти весело, только вот никакого веселья он не чувствовал. — Не говори мне, что была одной из этих тупых сучек, мечтавших стать миссис Хоумлендер. Она моргнула, потом пожала плечами. Улыбка стала шире, губы тронула тень вызова. — Ну а если и так, то что? Он смотрел на нее. Внутри что-то перекатывалось, горело, ныло. — Ты ведь как и все они, да? Она закатила глаза. — Да брось. Никогда не фанател по знаменитости? Не фантазировал о Скарлетт Йоханссон? Или, может, Меган Фокс? Ну а что ты думал, тигр? Что она видит в тебе что-то другое? Что ты — больше, чем просто копия? Нет. Ты всего лишь подделка. Дешевый, сраный ноунейм. Контрафактный Хоумлендер. Ты реально поверил, что можешь быть кем-то еще? Что тебя могли увидеть по-другому? Когда он не ответил, она потянулась к нему. Кончики ее пальцев легли на его предплечье, губы слегка приоткрылись, но прежде чем она успела что-то сказать, из другой комнаты раздался детский плач. — Блин, — выдохнула она и тут же вскочила на ноги, натягивая одежду быстрыми, судорожными движениями. Через секунду ее уже не было. Он не смотрел ей вслед. Медленно поднялся и начал одеваться. В кармане джинсов нащупал бумажник, вытащил оттуда полтинник и бросил на стол, придавив сверху самодельной пепельницей. Так, чтобы она обязательно увидела. Зеркало в ванной не щадило. Фонарь под глазом. Губа расквашена. Синяк на скуле растекся, как разлитые чернила. Все лицо — опухшее уродство. Он снова коснулся кончиком языка раны на губе. На вкус — как лизнуть монету. На кухне мельком глянул на часы микроволновки: почти пять утра. Скоро начиналась его смена. Надо было собираться. Он пошарил по полкам, надеясь найти кофе, но кроме ассортимента птичьей еды — рисовых крекеров, мюсли, хлопьев — в шкафах обнаружились только бесконечные детские смеси, бутылочки, соски, поильники, мерные ложки. Как будто в этом доме жрал только младенец. Плюнув на затею, снова рухнул на диван. Тело было налито тяжестью, каждое движение отзывалось тупой болью. Не мудрено, ведь этой ночью он почти не спал. А если подумать, он вообще не спал. И уже давно. Последнюю неделю — или дольше? — его существование держалось на автопилоте. Сегодня, в довершение ко всему, он едва не разложился на трассе, таская по городу колымагу Бон Джови, размял костяшки об тупорылого неандертальца, ну и, естественно, ночь была обречена закончиться тем, что он выебал одну из убогих фанаток Хоумлендера. Идеально. Джон потянулся за телефоном, большим пальцем снял блокировку. И усталость исчезла. Паника ударила в грудь, как разряд дефибриллятора. Райан Бутчер: ты спишь? Отправлено два часа назад. Что-то случилось. Крис Луис: Прости, только увидел сообщение. Все норм? Он вцепился глазами в экран, ожидая увидеть всплывающую иконку «печатает…» Но Райан больше не был в сети. Твою мать. Гребаная Саша со своим гребаным ребенком. Сука. Что-то холодное шевельнулось в животе, подступило к горлу, заставило сердце сжаться и забиться быстрее. Какого хрена? Почему Райан писал ему посреди ночи? Почему пропал? Разум рванулся к худшим сценариям, перескакивая через попытки логического объяснения, как будто его мозг был готов ко всему, кроме бездействия. Райан ранен. В опасности. Приемная семья выбросила его на улицу, разочаровавшись в нем — не таким умным, не таким покладистым, не таким «нормальным». Или кто-то узнал, где он живет, и решил нанести «упреждающий удар», чтобы предотвратить еще одно чудовище. Или еще хуже. Райан наконец догадался, кем на самом деле является его «интернет-друг». И сейчас сидит перед телефоном, чувствуя себя преданным, думая, стоит ли ответить, заблокировать его навсегда или позвонить в полицию. Хотя… хуже ли? Память тут же подкинула ему все то, что он за последние месяцы поглощал с болезненным упорством. Новости, статьи, форумы, видео на YouTube. Он впитывал их все, словно пытаясь отравить себя их ядом, не пропуская ни единого комментария, ни единого пропитанного желчью заголовка. Люди, называвшие себя журналистами, блогерами, экспертами, писали о Райане вещи, от которых его желудок сводило судорогой. Нет, они не щадили его сына — и не потому, что Райан что-то сделал. Райан мог бы быть святым, и это все равно не имело бы значения. В его венах текла неправильная кровь. Они называли его генетическим уродом. Ходячей биологической угрозой. Бомбой замедленного действия, созданной из «гнилой ДНК». Они убеждали друг друга в том, как опасно позволять «хоумлендеровскому детенышу» свободно разгуливать по улицам — это все равно, что вручить обезьяне заряженный пистолет и ждать трагедии. Они говорили, что вопрос лишь в том, когда именно он сорвется, выйдет из-под контроля и начнет убивать невинных. Что государство обязано взять его под жесткий контроль, запереть в психушке, подвергнуть принудительной стерилизации, чтобы «гнилое семя» не проросло дальше. Всем этим людям было абсолютно наплевать, что у Райана больше не было суперспособностей, что он был просто подростком, который никогда не умел за себя постоять, что он был абсолютно безобиден. Это никого не волновало. Проблема заключалась не в этом, а в том, что он существовал. И в том, что он не сделал ни одного публичного заявления. Не встал перед камерами и не произнес тех слов, которых от него требовал весь мир: «Меня зовут Райан Бутчер. Я не мой отец. Я презираю его и все, что он сделал. Я не чудовище и никогда им не стану». Он не сказал ничего. И для всех это означало лишь одно — что Райан на стороне своего отца. Люди даже откопали старые фотосессии, сделанные Воут для того, чтобы продать всем картинку счастливой семьи — где он с натянутой улыбкой играет в бейсбол, обнимает его, позирует для «душевных» семейных кадров. Теперь это использовали против него, как доказательство, что Райан все это время поддерживал своего отца и ждал момента, когда сможет довершить его дело. Если бы они только знали правду. Если бы они видели, как Райан ненавидел эти фотосессии. Как Джону приходилось заставлять его сниматься — то кнутом, то пряником, то угрозами, то подкупом. Как он срывался на Райана за каждую кислую улыбку, за каждую неудачную фотографию, потому что ему не хватало терпения и времени на бесконечные пересъемки. Как единственные разы, когда Райан добровольно к нему прикасался, были постановочными, вымученными, по указанию режиссеров. Но люди видели только то, что он когда-то заставлял их видеть. Семейную идиллию. И теперь они собирались заставить Райана расплатиться за нее. Худшие из них не стеснялись формулировок: «Хоумлендер убил всех этих детей — око за око, зуб за зуб». «Пусть грехи отца оплатит кровь сына». «Посмотрим, вылезет ли он из норы, если мы выставим тело его щенка на всеобщее обозрение». Если с ним что-то случилось… Нет. Нет-нет-нет. Райан был в порядке. Должен был быть. За ним присматривали. Он жил в любящей семье, окруженный нормальными, адекватными людьми, которые никогда не допустили бы, чтобы с ним что-то случилось. Они подарили ему собаку, гитару, часы. Они хотели, чтобы он хорошо учился. Они заботились о нем так, как должен был заботиться он сам, но никогда не смог. Но… Что, если этого было недостаточно? Что, если какой-то одержимый фанатик вычислил его, решил исполнить одно из многочисленных интернет-обещаний «свершить справедливость»? Что, если они не смогли его защитить? Что, если Райан сейчас был где-то заперт, один, в темноте, и пытался дрожащими пальцами набрать сообщение единственному человеку, который мог бы его понять? А он не ответил. Джон с силой провел ладонью по лицу, нажал на синяк под глазом, чтобы боль вытеснила панику, привела в чувство. Соберись. Не будь идиотом. Ничего не случилось. Может, Райан просто поругался с опекунами. Или расстроился из-за какой-то девчонки. Или не мог уснуть и написал всем подряд, проверяя, кто еще не спит. Черт его знает, что у современных детей вообще считается нормальным. Но это не помогало. Въедливый, ядовитый голосок в его голове продолжал шептать одно и то же: Ты был ему нужен, но тебя не оказалось рядом. Как всегда. Джон стиснул зубы и закрыл глаза, заставляя себя представить другое — что-то безопасное. Райан. Целый и невредимый. Спящий в до тошноты идеальной детской где-то в пригороде, надежно укутанный в теплое одеяло, мирно сопящий рядом со своей шавкой-переростком. На тумбочке, скорее всего, валяется очередная дебильная фантастическая книжка — драконы, волшебники, вся эта хрень, от которой он раньше фанател. Монитор на столе мерно светится в спящем режиме, выхватывая из темноты зону бедствия, которую Райан неизбежно оставил после себя: пустые пакеты из-под чипсов, мятые листки домашки с каракулями на полях, и носки и белье, сваленные на полу в бесформенную кучу. Джон даже почти улыбнулся. Райан всегда был ходячим торнадо. Любое помещение, в котором он появлялся, превращалось в свалку. Видит бог, Джон пытался привить ему хотя бы зачатки дисциплины, но, как и со всеми его другими затеями, ни хрена из этого не вышло. Через пять минут после того, как Райан, ворча, наводил порядок, комната снова становилась районом боевых действий. И сколько они из-за этого препирались… Пару раз во время их ссор Райан даже включал лазеры — он так и не научился полностью контролировать свои силы. Джон огрызался, велел ему «вырубить фонари», но внутри всегда срабатывал щелчок тревоги. Не потому, что он всерьез верил, что Райан когда-нибудь нападет на него — он бы никогда этого не сделал. А потому что он знал, каким сильным был его мальчишка. Несмотря на робкий вид. Несмотря на все. И если бы у него было время, если бы обстоятельства были другими — он бы вырос даже сильнее, чем сам Джон. Мысль, от которой внутри оживал противный, двуглавый змей — ужас и гордость. Джон медленно выдохнул, цепляясь за эту тихую, воображаемую картинку. Безопасную. Далекую. Она глушила панику, заменяя страх другой болью — тупее, тяжелее. Болью утраты. Но прямо сейчас он с удовольствием принимал этот бартер. — Пожалуйста, будь в порядке, — хрипло прошептал он пустому экрану, поднимаясь на ноги. Саша отсутствовала целую вечность. Вопли младенца давно стихли, вытесненные тяжелой, нервирующей тишиной. Джон двинулся в сторону спальни, уже зная, что там увидит. И он не ошибся. Она сидела на краю кровати, Молли свернулась клубком у нее на груди, жадно тянула молоко. Джон скользнул взглядом по занавешенному окну и, не глядя на нее, произнес: — Собирайся. — Голос был ровным, сухим. — Мы уходим. Саша вздрогнула. — Уходим? Куда? — Куда скажешь. Конечно, если ты не хочешь дождаться, пока твой сраный дружок снова сюда заявится. Она сглотнула, опустила глаза, слегка покачнулась, убаюкивая Молли. — У меня нет денег на мотель. Да и вообще ни на что. Эймос забрал все до цента. — Друзья? — Эймос знает их всех. И не то чтобы кто-то из них рискнул приютить меня. Тем более с ребенком. Джон молча смотрел на нее. — Я знаю одного человека, который может помочь. — Он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово. — Но тебе лучше поторопиться. Я ухожу через десять минут. Если к тому времени не будешь готова — ты сама по себе. Саша кивнула, губы сжались в тонкую линию. Темные круги под глазами делали ее лицо еще более уставшим, истощенным. Она колебалась. — Слушай, насчет того, что я сказала… — Забудь. — Я не хотела… Его зубы скрипнули. — Я сказал, забудь. — Значит… все нормально? — спросила она, внимательно глядя ему в лицо. Он ухмыльнулся. — Все пучком. Она ему не поверила. Он это видел. Она хотела сказать что-то еще, но он развернулся и молча вышел из комнаты. Оставшись один, он тут же достал из кармана телефон, проверил экран. Пульс подскочил, но… ничего. Через какое-то время — явно дольше десяти минут, хотя он даже не удосужился проверять — Саша появилась на пороге, таща за собой потасканный, исцарапанный чемодан и огромную дорожную сумку, пестревшую эмблемами Louis Vuitton, напечатанными с легким перекосом. Молли висела в слинге, ее крошечные ножки свешивались по бокам. Она улыбнулась ему — мягко, неуверенно, так, будто искала подтверждения, что он не злится. В глазах читалась благодарность. И что-то еще. У него внутри все сжалось от раздражения. — Твои деньги на столе, — сказал он сухо. — Не забудь. Ты их честно заработала. На какую-то долю секунды она просто стояла, не двигаясь. Потом медленно опустила взгляд к банкноте. А потом к нему. — Пятьдесят, да? — непринужденно уточнил он, не сводя с нее глаз. Ждал реакции. Ждал, когда появится трещина. Она кивнула. — Да, — сказала она тихо. Казалось, она собиралась что-то добавить. Но не стала. Вместо этого просто наклонилась, взяла деньги и сунула их в карман. Больше ни слова. Джон рассчитывал ощутить удовлетворение. Хотел увидеть, как слова больно вонзаются под кожу. Хотел поймать этот момент — момент унижения. Но почувствовал только досаду. Может, потому что сообщение от Райана выбило его из колеи и теперь эта мелкая месть казалась глупостью. А может, потому что он так и не понял, ударил ли в цель. Саша или была хорошей актрисой, или ей было плевать. Или деньги были важнее, чем правда. Она подняла сумку и, ни разу не взглянув в его сторону, потянула чемодан за собой. Не дожидаясь, пока она выйдет, Джон первым покинул квартиру, спустился по лестнице и зашагал к машине. Они добрались до квартиры Бон Джови в молчании. Джон нажал на звонок. Спустя несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился раздраженно-невыспавшийся хозяин. Вид у него был такой, будто он в уме перебирал причины, по которым снова встает среди ночи, и ни одна из них его не устраивала. Но, разумеется, из его уст вырвалась лишь привычная шутливая приветливость. Он прищурился, разглядывая лицо Джона, покрытое свежими синяками. Поджал губы, но разговоров разводить не стал. Потом его взгляд скользнул ниже— к Саше, к свертку в слинге, и он приподнял бровь, но снова не спросил ничего. Просто посторонился, впуская их внутрь. На кухне он засуетился, доставая с антресолей огромную, старую гейзерную кофеварку. Терпкий запах кофе начал заполнять воздух. Стол был маленький, накрытый идиотской кружевной скатертью. На нем стояла подставка для выпечки, а на ней аккуратными рядами маффины из чего-то подозрительно здорового. Отруби? Выглядели они так себе, но, видимо, Джон и Саша выглядели еще хуже, потому что Бон Джови даже не предложил — просто поставил перед ними тарелки. Джон и сам не понял, как умял четыре штуки подряд, пока коротко вываливал Бон Джови ситуацию—без деталей, без лирики, без чертовой драмы. Саша, в отличие от него, едва притронулась к еде. Только медленно крошила маффин пальцами, не поднимая глаз. Когда Джон закончил, Бон Джови снял очки и задумчиво прикусил дужку. — Хорошо, что вы сразу пришли ко мне. Голос у него был таким же спокойным, но с ноткой тяжести. — У меня есть знакомая. Она держит общежитие для женщин, оказавшихся в похожей ситуации. Он покачал головой. — Утром попробую ей позвонить. Возможно, у них есть свободная комната. Конечно, придется заполнить пару анкет, пройти кое-какие проверки, но… думаю, это не должно быть проблемой. Его взгляд скользнул к Саше —оценивающий, прищуренный, но не с жалостью. Она только кивнула. Все так же не поднимая глаз. Джон снова потянулся за маффином и запихнул его в рот, чувствуя, что уже ненавидит этот вкус. После этого он оставил Сашу на Бон Джови и поднялся к себе. Принял душ. Накормил и выгулял Стеллу — которая, как всегда, встретила его так, будто он пропал на десять лет. Толкалась лапами, выбивая из него раздражение, клянчила нежность, смотрела преданно, радостно, словно он был смыслом ее жизни. Потом взял велик и покрутил педали в школу. Весь день прошел, как на иголках. Каждые десять минут ему мерещилась фантомная вибрация телефона — и каждый раз, когда он доставал его из кармана, сердце падало вниз. Он молился. Всем придуманным богам, всем, кто, возможно, существовал, если от этого хоть что-то зависело. Лишь бы с его сыном все было хорошо. Отправил еще одно сообщение: Крис Луис: Эй, ты как? Но ответа не было. Он почти сорвался на Илая, который, как назло, не отлипал от него весь день. Умолял показать новые фото Стеллы, в красках описать, как она проводит свои собачьи дни, будто у них совместная опека над ребенком. Пацан стал совсем невыносим. Дошел до того, что отыскал номер Джона среди входящих звонков своей матери после того случая в подсобке и теперь постоянно писал. Спрашивал, что делает Стелла. Спрашивал, жует ли она сегодня кроссовки, портит мебель или делает что-то более достойное собачьей философии. Джон не отвечал. Но и не блокировал. Ответ от Райана пришел только под вечер. Джон как раз возвращался домой, когда в кармане завибрировал телефон. На этот раз он знал, что это не фантомная вибрация. Он остановился прямо на мосту, стянул перчатки, разблокировал экран и с подозрением уставился на текст. Райан Бутчер: все ок, прости Райан Бутчер: тупая фигня Что-то было не так.