Эпилог

Когда наступило утро, Джон был готов. Маршал застегнул на его запястьях металлические наручники — спереди: рана не позволяла иначе. До машины он дошел сам. На улице еще держалась тьма, фонари не горели, но рассвет был уже близко. Толпа журналистов и зевак не успела собраться. Черный SUV с тонированными окнами и налетом росы на хроме ждал у входа, мотор рокотал глухо и ровно. Два агента стояли возле дверей, молчаливые, с руками за спиной — словно позировали для постера. Среди них был Даниэл Блум. Джон узнал его по силуэту и по папке в руке. Марвин и Райан тоже пришли — несмотря на ранний час. Он кивнул Марвину. Улыбнулся Райану. Было слишком темно, чтобы разобрать лица, но он увидел, как Марвин опустил подбородок. Увидел, как зашевелились губы Райана. Ему не нужен был суперслух, чтобы понять, что тот сказал. Дверца распахнулась. Внутри — изолированная стеклом кабина, два ряда кресел друг напротив друга. Для перевозки особо опасных. Только опасностью теперь был не он. Пахло кожей, металлом и чем-то еще — больничным, стерильным. Джон оглянулся в последний раз — и вошел. Стеклянная перегородка поймала отражение — размытое, двоившееся. Его лицо — острое, бледное, мигающее между прошлым и остатком от него. Агенты впереди не оборачивались. Молчали. Машина тронулась. Джон смотрел в окно. — Ну что, — прошелестел голос напротив. — Тигр едет в клетку? Он не хотел отвечать. Но посмотрел. В кресле напротив — его лицо. Только гладкое, ухоженное, ухмыляющееся. Плащ легкими волнами сползал к полу. Сапоги блестели. Джон вздохнул: — Похоже на то. — Очередная Плохая Комната, да? Надеюсь, дадут миску. Может, даже подушку. — Он лениво потянулся. — Даже жалко немного. — Не начинай. — Да ладно тебе. Мы оба знаем, чем это кончится. Кирпич. Решетка. Камера без окон. Может, сосед по имени Грейди, который нюхает отбеливатель. А может — одиночка. Шум сапог в коридоре. Мокрый бетон. И ты, дрожащий, как шавка. — Нет. — О, ты так думаешь? — Он наклонился вперед. — Они вывернут тебе ребра. Отберут имя. Размажут по полу. И когда ты будешь лежать, слякотный, глотая кровь, ты позовешь меня. Как раньше. — Не позову. — Нет? Ты мне еще скажи, что стал лучше. Глубоко. Трогательно. Только проблема одна — я знаю, кто ты на самом деле. — Я тоже знаю. — Не знаешь. Ты — это я. Не тот, кто жалуется на прошлое и жмется к собаке на койке. А тот, кто разрывал людей на части, пока те молили о пощаде. Вспомни, кем ты был, Джон. Стихия. Страх. Бог. — Я был один. — А сейчас, думаешь, ты не один? Решил принести себя в жертву, чтобы мальчишка тебя пожалел? — Чтобы он был свободен. — Он и так свободен. От тебя. От лжи. А ты? Ты сидишь тут, едешь в клетку и надеешься, что он все равно придет. Что простит. Что скажет «я люблю тебя, папа». Признай — тебе это нужно, как воздух. — Я не жду прощения. — Но хочешь его. Хочешь каждую субботу. Письма. Визиты. Думаешь, это и есть твой путь к искуплению? — Я не верю в искупление. — Конечно не веришь. Потому что знаешь: тебе его не будет. Никогда. — Я сделал выбор. — Какой выбор? Сыграть святого? Иисуса Христа без чудес и апостолов? Джон не ответил. Смотрел в окно. Другой вздохнул. Молчание. Затем голос стал тише. Без насмешки. Почти с уважением: — Джон. — Что. — Не думал, что доживу до этого. Он чуть наклонился вперед. Смотрел на него иначе. Без усмешки. Без вызова. Просто — прямо. — Ты стал сильнее, чем я. Без силы. Без плаща. Без публики. И все равно стоишь. Он кивнул, тихо, как старый противник, сложивший оружие. — Я горжусь тобой, тигр. По-настоящему. Джон моргнул. Снова посмотрел — кресло было пусто. Лишь собственное отражение глядело на него из стекла. Снаружи медленно всходило солнце. Небо золотилось над горизонтом. Больше никого не было. Только он. И дорога впереди.