26

«Всё прошло довольно хорошо, — гордо замечает Райден, когда мы идём в столовую. — Я не отстал от тебя ни на полмили». Конечно, я рада, что он доволен, но не могу удержаться и не вставить своё замечание. «Все эти вечеринки не так уж и полезны для твоего тела». Он закатывает глаза. «Я был всего на двух вечеринках, — бормочет он. — А ты сразу ведёшь себя так, будто я какой-то заядлый тусовщик и алкоголик». Я делаю вид, что именно так и думаю, и он шутливо толкает меня, после чего начинает смеяться. «Эй, берегись! Другие пляжники, может, тебя и боятся, но меня ты не так-то легко запугаешь». Я улыбаюсь ему и на мгновение оглядываюсь. Не знаю, откуда они это узнали — может, от Юри, — но новости о вчерашней игре, похоже, снова распространяются со скоростью лесного пожара. Я стараюсь не обращать на это внимания, но не могу не заметить, как некоторые бичеры с опаской смотрят на нас, когда мы с Райденом подходим к пустому столу с едой. Неужели я действительно вижу облегчение от того, что мы не присоединяемся к ним? «Тебе не обязательно оставаться со мной», — говорю я, когда мы садимся друг напротив друга. — «Я привыкла к одиночеству и к тому, что на меня пялятся. Если ты предпочитаешь сидеть с ними, конечно, так и делай». Я коротко киваю в сторону столика в конце зала, за которым сидят несколько человек, недавно позволивших ему вмешаться в групповой разговор. Аки и парень в красном тоже среди них. Они не двигаются с места, но оба машут мне рукой. Похоже, я уже успела нажить здесь кучу врагов, поэтому машу в ответ — больше по инерции, чем по желанию. «Ни за что», — вздыхает Райден. — «От них у меня постоянно в голове шумит». Он качает головой. — «Я бы лучше посидел с тобой немного в тишине». Я не признаюсь, но втайне думаю, что приятно, что он остаётся со мной. Хотя я уже привыкла к его взглядам, меня всё ещё раздражает, когда на меня пялятся, особенно когда я сижу одна. Из-за этого я чувствую себя лёгкой мишенью. Я стараюсь отогнать образы, которые начинают всплывать в голове.

«Привет», — слышу я, как Куина весело говорит, садясь рядом со мной. «Привет», — отвечаю я. Райден кивает ей. «Как прошла твоя игра вчера вечером?» — спрашивает она. Я смотрю на неё с лёгким удивлением, не совсем понимая, зачем она спрашивает. Без сомнения, она уже слышала все эти истории, но, похоже, спрашивает вовсе не ради сплетен или провокации. Кажется, она действительно заинтересована. «Всё прошло довольно хорошо», — отвечаю я. — «В конце концов, нас загнали в угол, но, к счастью, всё обошлось». Куина кивает и делает глоток воды из стакана. Кажется, она хочет что-то ещё сказать, но нас прерывает кто-то, подошедший к столу. Я поднимаю взгляд и вижу Такуми. «Мия», — говорит он нейтральным тоном, — «тебя ждут в конференц-зале». Я смотрю на него вопросительно. «Я? Зачем?» Он не отвечает и лишь кивает в сторону вестибюля. «Они уже начали. Шляпник прислал меня за тобой». Из его слов я понимаю, о чём идёт речь. Райден вопросительно смотрит на меня, и я пожимаю плечами. «Не волнуйся», — говорит Куина с улыбкой, — «я составлю Райдену компанию на некоторое время». Райден выглядит так, будто ему всё равно. Интересно, вернётся ли он потом к этому разговору. Она произвела на меня хорошее впечатление.

Я знаю, что нет смысла спрашивать Такуми, зачем мне нужно быть на совещании совета, поэтому молча иду с ним по коридору. Хотя я и сама об этом думаю. Прихожу к выводу, что это, скорее всего, связано со вчерашней игрой. Что ещё это может быть? С тех пор, как мы с Райденом здесь, я ничем другим не занималась. Я всегда ненавидела входить в переполненную комнату и чувствовать, как все взгляды устремляются на меня, но стараюсь не показывать, что меня это беспокоит. Разговоры постепенно затихают, и на мгновение я просто стою, глядя на людей, сидящих за длинным столом. Затем замечаю, что Чишия тоже здесь. Я не знала, что он входит в совет, но это меня не удивляет. Он вытаскивает руку из кармана и быстро машет мне. Я слишком напряжена, чтобы ответить тем же, но всё же слегка киваю ему в ответ.

«А, Кимора!» — с энтузиазмом произносит Шляпник, вставая со стула. «Прошу прощения, — продолжает он, — никто не знал, где ты, так что мы уже начали». Я не знаю, что делать. Сказать, что это неважно? Или вообще промолчать? Чего он от меня ждёт? И почему я должна была сюда прийти? Я ещё раз оглядываю стол и вижу Кадзуо, Нираги, Агуни и Арису среди прочих. С последним мы обмениваемся коротким кивком — знаем друг друга по пятнашкам. Не знала, что он может присутствовать на этих встречах. «Я была в спортзале», — отвечаю я Шляпнику, чувствуя, что он ждёт от меня хоть какой-то реакции. «А, конечно же! Эти мускулы сами собой не появились!» — с весёлой интонацией замечает он. Такуми стоит у стены, а я всё ещё смотрю на стол, прикидывая, что делать. Все места заняты, так что сесть некуда, но я ведь не могу просто стоять у двери, правда? Я делаю несколько шагов вперёд и встаю по диагонали от стола. Кажется, представление моего появления окончено, поэтому я выжидающе смотрю на Шляпника. «Семёрка треф, — говорит он, поднимая шесть одинаковых карт, — шесть раз». Значит, я была права — это связано со вчерашней игрой. «Пляж очень рад всем этим одинаковым картам», — бодро продолжает Шляпник. Он кивает кому-то за столом, но я не отвожу от него взгляда. «Мне сказали, что мы собрали эти карты благодаря тебе». Я остаюсь настороженной, но всё же отвечаю: «Не только из-за меня». Мой взгляд скользит по Нираги и Кадзуо, потом снова возвращается к Шляпнику. «Я играла не одна». «Но правильное решение придумала ты», — отвечает он. Он кивает в сторону своего заместителя. «Нираги сказал мне, что ты даже убедилась, что все соблюдают соглашение о ничьей, направив пистолет на Юри». Неудивительно, что Нираги подчеркнул мою роль. Если бы он не упомянул, что Юри действительно собирался стрелять в другую команду, никто бы и не узнал, что он помог мне его остановить. Я коротко киваю. «Зачем ты это сделала?» — спрашивает Шляпник. «Зачем направила пистолет на кого-то из своей команды, если ты всё равно выиграла бы, позволив ему это сделать?» Я не знаю, что ответить. Чего он добивается? Он хочет услышать, что я сделала это ради Пляжа? Ради всех, кто к нему принадлежит? Или ждёт, что я скажу что-то про объединение сил ради завершения набора карт? Или, может быть, он ищет в моих словах расчёт — холодную логику человека, который действует, как Нираги, ради собственного подъёма вверх?

Я просто пожимаю плечами и отвечаю: «Потому что он меня чертовски раздражает». Чишия первый издаёт что-то вроде смешка, но далеко не последний — почти все за столом начинают смеяться. Кажется, я не единственная, кого раздражает Юри. Шляпник кладёт карты на стол и кивает кому-то у стены. Когда этот человек подходит, Шляпник протягивает мне руку. «Твой браслет», — говорит он. Я сохраняю нейтральное выражение лица, хотя внутри всё сжимается от любопытства и тревоги. Зачем он ему? Меня выгонят после всего, что я сделала для «Пляжа»? Не сопротивляясь, я расстёгиваю браслет и отдаю его Шляпнику. Он кладёт его на стол, берёт у парня новый и надевает на моё запястье. «"Пляж" ценит и вознаграждает тех, кто проявляет преданность делу», — произносит он с довольной улыбкой. Я быстро бросаю взгляд на браслет. На нём выбито число «90». Неужели меня повысили на столько номеров всего за одну игру? Я стараюсь не показывать своего удивления, но Шляпник, похоже, всё замечает и тихо усмехается. «Продолжай в том же духе», — говорит он. Я киваю и слегка улыбаюсь. «Спасибо». Шляпник кивает Такуми, и тот сразу направляется к двери, давая понять, что совещание для меня окончено. Я понимаю намёк и выхожу. Дверь закрывается за мной почти бесшумно. На секунду я просто стою в коридоре, чувствуя лёгкое головокружение. Потом заставляю себя идти дальше. Не хочу, чтобы кто-то подумал, будто я подслушиваю. Вопросов стало только больше. Почему Кадзуо и Нираги упомянули именно меня, подчёркивая, что это я придумала решение и остановила Юри? Почему Шляпник не позвал меня лично, а устроил из повышения небольшое представление перед советом? Каково теперь моё положение здесь? Я прячу браслет под рукав жилета, но, проходя по коридору, замечаю, как несколько «Пляжников» бросают на меня настороженные взгляды. Кажется, слухи уже расползаются. Не хочу идти в вестибюль — не хочу ловить лишние взгляды и шепот за спиной. Возвращаться к Райдену тоже не хочется. Что я ему скажу? Что теперь я выше по рангу? Обрадуется ли он за меня или воспримет это как удар? Хотя формально это повышение — хорошая новость, внутри я чувствую только тревогу. Кажется, вместе с цифрой на браслете вырос и риск. Если кто-то за тем столом проболтается, мне придётся иметь дело не только с завистью, но и с ненавистью. И в мире, где жизнь стоит карту, это может стать смертельно опасным.

Может, мне стоило держаться в тени и просто раствориться среди остальных, как это делает Райден. Я дохожу до вестибюля и останавливаюсь, прячась за колонной. Отсюда видно почти всю комнату — я оглядываюсь, прикидываю, сколько здесь людей, и пытаюсь понять, нет ли среди них Райдена. Мой взгляд падает на столовую. Он всё ещё там, сидит за столом с Куиной. Вообще-то, мне следовало бы вернуться к ним, но пока не хочется ничего объяснять. Надеюсь, они меня не заметят, когда я пересеку вестибюль. А если всё же заметят… пойдут ли за мной? Я делаю глубокий вдох и выхожу из-за колонны. Пытаюсь смешаться с другими, но, конечно, люди тут же расступаются, позволяя мне пройти, будто я заразная. Прекрасно. Настоящий изгой. По привычке проверяю, не смотрит ли на меня Райден — и совершаю ошибку. Куина замечает мой взгляд. К счастью, она не машет мне рукой, просто остаётся сидеть. Не знаю, видит ли она выражение моего лица с такого расстояния, но я чуть приподнимаю уголки губ, словно извиняясь. Потом отворачиваюсь и иду туда, куда редко кто заходит. Я не думаю о цели — просто иду, пока не оказываюсь в небольшой комнате, которая служит чем-то вроде гостиной и музыкальной зоны. Только здесь мне наконец удаётся нормально вдохнуть. Инструменты. Настоящие, живые. Я сразу вижу ударную установку, несколько духовых, но взгляд цепляется за пианино и старую акустическую гитару. Пальцы сами тянутся к ней, и я сажусь на табуретку. Дерево чуть шероховатое, струны прохладные. Начинаю настраивать — привычные звуки возвращают ощущение покоя. Я беру аккорд, потом ещё один. Простая мелодия льётся сама собой. Я никогда не хотела знать слишком много о людях — слишком больно, когда теряешь. Но музыка… она никогда не предавала. В памяти всплывают лица родителей. Я до сих пор помню, как радовалась, когда впервые получила гитару. Тогда они хотели развить во мне «творческое начало», но, когда поняли, что музыка для меня — не просто хобби, а часть меня, они всё убрали. Стерли из дома даже намёк на то, что я когда-то играла. К счастью, у меня было место, где я могла быть собой. Дом Хикару. Её родители никогда не считали музыку пустяком. Там я могла играть сколько угодно — и не чувствовать, что делаю что-то неправильное. Теперь, касаясь струн, я ощущаю, будто снова рядом с ними. Будто всё ещё есть место, где меня принимают.

Как же я по ним ужасно скучаю. Сердце сжимается, будто кто-то сжал его ладонями. Как бы мне хотелось снова их увидеть — услышать голос Хикару, смех Сиори, мягкие слова Сато… Но я знаю, что Хикару я больше никогда не увижу, разве что на фотографии, помятой и выцветшей. Интересно, будут ли Сиори и Сато скучать по мне теперь, когда я перестала приходить? Будут ли мои родители скучать по мне теперь, когда я пропала? Или время там течёт по-другому, и они даже не замечают, что меня нет? Я пытаюсь прогнать эти мысли. Я не хочу о них думать. Но, чтобы не думать о них, я думаю о прошлой ночи. Я застрелила парня, хотя могла бы и не делать этого. Вероятность того, что часть игроков не доберётся, была, но вариант был. Я могла. Я знаю, что могла. Я пытаюсь успокоить себя, шепча: «Я не знала», но ведь если бы я всё как следует обдумала, то знала бы. Но что я тогда подумала бы? Что мы просто поиграем в лазертаг, без единой смерти? Разве не в этом суть Пограничья — играй, иначе умрёшь? Я не могу позволить себе сейчас сорваться. Я не могу потерять сознание, не могу снова превратиться в ту, что была после пряток. Я должна быть такой, как во время игры в салки. Бесстрашной. Равнодушной к смерти. Более или менее. Какая разница — убила я кого-то сама или позволила умереть? Я отталкиваю от себя нарастающее чувство вины. Откладываю гитару и аккуратно ставлю её рядом, словно боюсь обидеть. Провожу ладонью по струнам — те затихают, как боль внутри. Затем пересаживаюсь на табуретку к пианино и медленно провожу пальцами по пыльным клавишам. Пыль липнет к коже, воздух здесь затхлый. Очевидно, сюда никто почти не заходит. Почему бы и нет? Музыка — лучшее, что есть на свете. Единственное, что ещё может держать меня на плаву.

Сначала я очищаю клавиши от пыли, а затем начинаю нажимать на них. В начале песни мои пальцы словно не слушаются меня — останавливаются на каждом аккорде. Должна ли я играть? Могу ли я притвориться той Мией, которая когда-то любила это делать? Я всё ещё она? Нет, я уже не та. Я другая. Или я всё ещё та же Мия, что и в старом мире? Не знаю. Я заставляю себя снова нажимать на клавиши и играю песню. Постепенно разогреваю голос и начинаю петь. С каждым аккордом чувство страсти возвращается ко мне. Я замечаю, что снова оживаю, что музыка снова течёт через меня. «Я ничего не боюсь, — начинаю я ровным голосом, касаясь клавиш. — Мне просто нужно знать, что я могу дышать, и мне не нужно многого. Но вдруг, внезапно… Я маленькая, а мир большой, всё вокруг меня быстро движется. Вокруг так много всего. Внезапно, внезапно, — пою я, мои пальцы скользят по клавишам. — Каково это — быть не такой, как я? Мы одинаковые? Каково это — быть не такой, как я?» С каждым звуком я чувствую, как тревога и сомнения уходят прочь. Музыка снова делает меня собой, но одновременно напоминает, что я уже не та, кто была раньше. И это ощущение, странное и новое, даёт силы жить дальше.

Я остаюсь сидеть за пианино, позволяя тишине растекаться по комнате, как густому воздуху. Звуки затихают, и в голове остаётся лишь один вопрос: каково это — быть другим человеком? Осталась ли я самой собой или меня уже нет? «Ты отличаешься от меня, — тихо прошептываю я себе, — отличаешься… Каково это? Каково это? Ты отличаешься от меня…» Сначала я просто сижу здесь, не трогая клавиш. Но память возвращает тот момент, когда мы с Райденом впервые прибыли сюда — мы словно не знали, есть ли за этой дверью что-то ещё, кроме неизвестности. И я хочу верить, что есть. «Я снова лежу без сна, — пою я почти шёпотом, — моё тело словно парализовано… Не могу вспомнить, когда я не жила в этой маске. Слова, которые ты мне сказал, не смогли освободить меня. Я застряла здесь, в этой жизни, о которой не просила…» Хотя я сижу спиной к двери и тихо напеваю, я всё равно слышу, как дверь медленно открывается. Я не позволяю этому остановить себя и делаю вид, что не слышу. «Должно быть что-то ещё. Знаем ли мы, за что боремся? Вдох, выдох. Вдох, выдох… И все эти маски, что мы носили — мы никогда не знали, что нас ждёт. Вдох, выдох… Мне нужно начать всё сначала… Должно быть что-то ещё. Знаем ли мы, за что боремся? Вдох, выдох… Вдох, выдох…» Я играю последние ноты и на мгновение замираю. Ожидаю, что тот, кто открыл дверь, скажет что-то или закроет её, но тишина остаётся. На миг мне кажется, что это было лишь воображение, или что кто-то услышал меня и ушёл, но потом я слышу, как дверь тихо захлопывается во второй раз. Поскольку никто не произнёс ни слова, я решаю не обращать внимания. Если человеку нечего сказать — он уйдёт сам. Я беру гитару, ставлю каподастр на второй лад. Всё ещё держу медиатор между мизинцем и безымянным пальцами, играю пальцами. Мне всё равно, кто стоит в дверях, или есть ли там вообще кто-то. Мне это нужно. Мне нужно сыграть песню, которую Хикару показала мне первой, чтобы почувствовать, что я не одна. Что она со мной. «Ты призываешь стрелы, чтобы они не рухнули, потому что снег у наших ног. А когда объятия утихают, и лилии увядают, всё сводится к её слезам на простыне…» — начинаю я тихо, чувствуя, как слова находят путь через струны. «Но это ничего, потому что ты заставляешь зажигаться фонари и рассеиваешь демонов. И если Люцифер боится быстрого высыхания слёз, то, во имя зла, ты не можешь быть хуже». Я ощущаю то же, что чувствовала, когда впервые услышала эту песню от Хикару, и когда впервые сыграла её для неё. Горе и чувство вины отходят на второй план, а надежда начинает пробиваться сквозь них. «И ты единственная девочка, которую я знаю, которая запускает воздушного змея в снег, — продолжаю я после следующего куплета, — сказала: „Ты просто так его поднимешь?“, сказала: „Нет, я его отпущу“. А когда сердце болит, такие дни, как сегодня, — противоядие. Если ты думаешь, что это она, то обещай мне, молодой человек, что дашь ей знать».

Вот и настал момент, когда нужно ударить быстрее. Я хватаю медиатор и начинаю бить по струнам. Меня полностью охватывает чувство надежды и тепла, когда я это делаю. Слова, которые я потом пою, я верю на все сто. «Ты не останешься один, да», — пою я. Я верю в это. Хикару была рядом, когда родители выбросили мои музыкальные инструменты и запретили мне заниматься музыкой. Хикару была рядом, когда я чувствовала себя одинокой и брошенной. Она заставила меня поверить, что я не одна, и это не так, даже теперь, когда её больше нет со мной. «Ты не останешься один, да». Я закрываю глаза и представляю её. «Утром всё будет лучше, потому что, пока ты спишь, я построю стену. Бери оружие или что-нибудь в этом роде — мы сейчас устроим драку». Глубокой ночью, приоткрыв одно окно, он услышал, как она поёт в коридоре. По крайней мере, он на это надеялся, что она поёт о нём. Она заворожила слушателя, у-у-у, у-у…» С тёплым чувством я допеваю оставшуюся часть песни и слышу, как затихают последние звуки. Я пришла сюда, чтобы избавиться от дурного предчувствия, и мне это удалось. С улыбкой откладываю гитару и продолжаю смотреть вперёд. Затем снова осознаю всё вокруг. Я всё ещё не слышу, как закрылась дверь. Может быть, тот человек всё ещё здесь, а может быть, уже убежал. В последнем случае никто не услышит, как я разговариваю сама с собой. Но я знаю, что есть кто-то ещё, потому что чувствую это. «Ты собираешься весь день торчать в дверях?» — спрашиваю я, давая понять, что понимаю: там кто-то есть. Затем поворачиваюсь к двери и вижу озадаченного Чишию. Не знаю точно, что я вижу в его глазах, но это самое сильное чувство, которое я когда-либо замечала у него. Он тут же скрывает его. Кажется, его не застало врасплох, что я заметила его, и, похоже, он собирался что-то сказать, но я заговорила первой. Я продолжаю вопросительно смотреть на него, и в этот момент он наконец входит и закрывает за собой дверь. Он не сразу оборачивается, но когда оборачивается, говорит: «Трудно поверить, что музыкант может быть таким умным и атлетичным». Я бы не назвала себя сразу музыкантом, но понимаю, что он имеет в виду. Он, вероятно, интересовался, чем я занималась до того, как оказалась в Пограничье. На самом деле, это было не так уж много, но я вижу, что он ожидал увидеть во мне какого-то гения. Впрочем, хотя его слова можно было бы счесть оскорбительными, я понимаю, что он не имел этого в виду. Он сказал это не снисходительно, как будто его разочаровало, что я, кажется, не какой-то там учёный, а люблю музыку. Напротив, он сказал это как комплимент, словно это было дополнением ко всему, что я уже доказала. Но, возможно, я сама так считаю, потому что мне нравится так верить. «Это всего лишь хобби», — отвечаю я, потому что родители учили меня, что нужно реагировать именно так, когда кто-то поднимает эту тему. Чишию осматривает меня. Он проходит дальше в комнату и садится на стул в нескольких метрах от меня. «Тогда чем ты занималась до Пограничья?» — спрашивает он. Мне не хочется говорить ему, что я на самом деле ничем не занималась. «А ты?» — огрызаюсь я. Он пожимает плечами и чуть скучающе вздыхает. «Студент-медик».

Как будто вселенная просто хочет, чтобы мне постоянно напоминали о моих недостатках. Я закатываю глаза. «Пожалуйста», — бормочу я, — «только не ты тоже». Я думаю об отце, который хотел бы, чтобы я изучала медицину. Вспоминаю те жалкие вступительные экзамены, которые я сдавала, притворяясь, что пытаюсь поступить. «Как так?» — спрашивает он. — «И ты тоже училась на медика?» Я пожимаю плечами. «Если бы это зависело от моего отца», — равнодушно отвечаю я. Он вопросительно смотрит на меня. «А если бы всё зависело от твоей матери?» Надеюсь, он не ждёт эффектного ответа. Будет обидно, если я окажусь просто обычным человеком с теми же проблемами, что и у большинства. «Экономика бизнеса», — говорю я так же равнодушно, как и прежде. Уголки его губ приподнимаются, и на его лице наконец появляется улыбка. Но она несчастливая — глаза остаются тусклыми и холодными. Затем повисает тишина, и я не понимаю, чего он хочет. Откуда он знает, что я здесь? Я видела, как Куина смотрела на меня, когда я проходила через вестибюль. Видела ли она, как я вошла в эту зону, и говорила ли она ему об этом? Чего он всегда от меня хочет? Я вспоминаю наш недавний разговор, когда он пришёл ко мне к бассейну. Он сказал, что пока не уверен, смог ли я ему чем-то помочь, но что он всё выяснит. Сейчас он сделает ещё одно заявление по этому поводу? «Я решил, что ты можешь мне помочь», — заполняет он тишину. «Опять же», — отвечаю я, — «с чего ты взял, что я хочу тебе в чём-то помочь?» Он молчит. Я продолжаю смотреть на него и потом понимаю, что всё равно не откажусь. Он тоже это знает? «А мне-то что будет за это?» — спрашиваю я. Уголки его губ кривятся. «Тебе же будет чем заняться». То, как он это говорит, заставляет меня осознать, что он давно знал — я не откажусь. Он и раньше давал понять, что не всегда меня понимает, но говорит это так, словно уже понял эту часть моей души. Потому что это правда. Он знает, что я вчера записалась на игру, потому что мне нечего было делать. Я больше не хотела скучать.

Тем не менее, я не буду делать ничего, чего не поддерживаю. Я хочу дать ему это чётко понять. «Хорошо», — отвечаю я. — «Мне не нужно знать подробности, но если я чего-то не хочу делать, я этого не буду». Я всматриваюсь в его лицо. «Я не знаю точно, чего ты хочешь и собираешься ли сделать что-то опасное, — продолжаю я, — но если что-то пойдёт не так, ты сам заплатишь за это. В этом случае тебе не нужно рассчитывать на мою помощь». Он улыбается мне. Кажется, мы думаем одинаково даже здесь. «Я хотел сказать то же самое», — отвечает он.