Глава 7.

Утро 24 августа выдалось серым и промозглым, каким и положено быть утру накануне нового учебного года в Шотландии. Туман плотным одеялом укутал Хогвартс, просачиваясь сквозь магические барьеры и оседая мелкой изморосью на каменных подоконниках. Северус Снейп стоял у окна своего кабинета и смотрел, как призрачные клочья тумана ползут над озером, скрывая чёрную гладь воды. Где-то там, в этой молочной мгле, медленно просыпался гигантский кальмар, лениво шевеля щупальцами. В кабинете было тихо. Только часы на стене мерно отсчитывали секунды, да где-то в стене шуршали портреты бывших директоров, притворяющиеся спящими. Они всегда притворялись, когда Снейп был в задумчивости — знали, что он не терпит, когда нарушают его тишину. На столе дымилась чашка чёрного кофе, нетронутая. Рядом лежали списки новых учеников, расписание уроков на первую неделю и план занятий по тёмной магии, который Снейп набросал прошлым вечером. Для Драко. Если, конечно, тот не передумает за ночь. Снейп усмехнулся своим мыслям. Драко Малфой никогда не отличался нерешительностью. Упрямством — да, гордостью — безусловно, но чтобы передумать, решившись на что-то важное? Нет. Он помнил Драко мальчишкой — белобрысого, острого на язык, вечно крутящегося под ногами в Малфой-мэноре, когда Снейп приезжал по делам Ордена. Помнил, как тот смотрел на Тёмного Лорда со смесью страха и детского восхищения, не понимая ещё, какая тварь скрывается за красивым лицом. Помнил, как Драко плакал в Выручай-комнате, не в силах выполнить задание, которое дал ему Волдеморт. А потом была война. Малфой-мэнор, пытки, безумная попытка Беллатрисы убить кого-то из пленников — Снейп старался не вспоминать эти детали. Слишком много боли они приносили. В дверь постучали. Ровно три удара. Не робко, но и не нагло. Взрослый стук. Снейп медленно повернулся от окна, поправил мантию — чёрную, строгую, без единой пылинки — и спокойно произнёс: — Войдите. Дверь открылась, и в кабинет шагнул Драко Малфой. Он изменился. Возмужал, черты лица заострились, потеряв ту мальчишескую мягкость, которая ещё оставалась в школьные годы. Платиновые волосы по-прежнему безупречно уложены, серая мантия дорогого сукна сидит идеально, но в глазах — усталость. Не та усталость, что бывает после бессонной ночи, а глубокая, въевшаяся, какая появляется у людей, которые слишком долго делают то, что ненавидят. — Директор Снейп, — Драко слегка склонил голову. Официально, но с долей уважения. — Проходи, Драко. Садись. Снейп указал на кресло напротив стола, сам же вернулся в своё кресло. Теперь они сидели друг напротив друга, разделённые только полированной поверхностью старого дуба. — Твоя мать просила за тебя, — начал Снейп без предисловий. — Очень просила. И я согласился. Но это не значит, что я дам тебе поблажки. — Я и не рассчитывал, — Драко встретил его взгляд прямо. Ни тени той мальчишеской наглости, с которой он когда-то смотрел на учителей. — Я умею работать, Северус. Ты это знаешь. — Знаю, что умеешь. Вопрос в другом — хочешь ли? — Снейп пристально разглядывал собеседника. — Министерство — это скучно, но безопасно. Деньги, положение, никакой ответственности за чужие жизни. Здесь же тебе придётся иметь дело с детьми. С их родителями. С преподавателями, которые не все тебя любят. — Я привык, что меня не любят, — горько усмехнулся Драко. — После войны многие отвернулись от нашей семьи. Даже те, кто когда-то пресмыкался перед отцом. — Тем не менее, ты выжил. И даже преуспел, насколько я слышал. — Преуспел? — Драко покачал головой. — Я просто не умер. Это не одно и то же. В кабинете повисла тишина. Где-то в коридоре прошаркал призрак, и Снейп краем глаза заметил, как за стеклом одной из витрин шевельнулся чей-то скелет. — Расскажи, что ты умеешь, — резко сменил тему Снейп. — Кроме того, чему вас учили в школе. Практический опыт, дуэли, проклятия, контрзаклятия. Всё, что считаешь важным. Драко вздохнул, собираясь с мыслями. И начал говорить. Говорил он долго, обстоятельно, без лишних прикрас. О том, как после войны ему пришлось восстанавливать репутацию семьи, работая с аврорами. О том, как изучал тёмную магию не по учебникам, а на практике, помогая обезвреживать проклятые артефакты, оставшиеся после Пожирателей. О том, как преподавал в Министерстве курсы повышения квалификации для молодых сотрудников и понял, что умеет объяснять сложные вещи простыми словами. Снейп слушал молча, не перебивая. Только раз потянулся к остывшему кофе, сделал глоток и поморщился — совсем холодный. — Хорошо, — наконец произнёс он, когда Драко замолчал. — Я посмотрю твои первые занятия. Если справишься — останешься. Если нет — найдёшь себя где-нибудь ещё. — Справедливо, — кивнул Драко. Они помолчали. Тишина теперь была другой — не напряжённой, а скорее усталой, какой бывает между людьми, которые слишком долго знают друг друга, чтобы тратить слова на пустые любезности. — Как Оливия? — вдруг спросил Драко. — Я слышал, она живёт с тобой. Мы почти не виделись после войны. Помню её маленькой, вечно бегающей за Беллой с криками «тётя, тётя, покажи магию». Белла тогда с ума сходила от умиления. Снейп дёрнул бровью — вопрос был неожиданным, но безобидным. — Белла до сих пор сходит от неё с ума, — нехотя признался он. И добавил, чуть мягче: — Оливия хорошо. Выросла. Скоро на седьмой курс. — Седьмой? — Драко удивился искренне. — Господи, как время летит. А я всё ещё помню, как она в три года пыталась стащить у отца палочку, чтобы поколдовать, как взрослая. Ты тогда чуть инфаркт не схватил. Снейп фыркнул — негромко, почти неслышно, но Драко уловил этот звук и позволил себе лёгкую улыбку. — Она была ужасным ребёнком, — сухо заметил Снейп. — Белла потакала всем её капризам. До сих пор потакает. — Я зайду к ней как-нибудь, — пообещал Драко. — Если она не против, конечно. Просто поздороваться. — Посмотрим, — уклончиво ответил Снейп, давая понять, что аудиенция окончена. Драко поднялся, поправил мантию. У двери он обернулся: — Спасибо, Северус. За шанс. Я не подведу. — Надеюсь, — кивнул Снейп. — Завтра в девять. Не опаздывай. Дверь закрылась, и в кабинете снова воцарилась тишина. Снейп откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Разговор с Драко прошёл легче, чем он ожидал. Мальчик вырос, поумнел, сбросил шелуху чистокровного высокомерия. Возможно, из него действительно выйдет толк. Мысли плавно перетекли к Оливии. Она сейчас где-то в замке, наверное, завтракает в Большом зале вместе с теми немногими учениками, кто приехал пораньше. Или сидит в библиотеке, уткнувшись в книгу по трансфигурации, которую обожает больше жизни. Или спорит с портретами, доказывая, что они неправильно помнят какую-то историческую деталь. Она была светом в его тёмном мире. Единственным светом. Но была и тень. Тень, которая не отпускала его все семнадцать лет. Снейп открыл глаза и посмотрел на противоположную стену, туда, где висел небольшой портрет, закрытый чёрной тканью. Он никогда не снимал эту ткань при посторонних. Никто не должен был видеть, что скрывается под ней. Кроме него. И кроме Добби. Медленно, словно через силу, Снейп поднялся и подошёл к портрету. Рука сама потянулась к ткани, дёрнула — и чёрный бархат упал на пол, открывая изображение. С портрета на него смотрела Гермиона Грейнджер. Художник, писавший этот портрет — маг, которого Снейп нашёл через чёрный рынок и заплатил состояние за молчание, — сумел передать всё: и пушистые волосы, вечно выбивающиеся из пучка, и живые карие глаза, и ту особенную улыбку, которой она улыбалась только ему. Гермиона была изображена сидящей на подоконнике в их тайном убежище — той самой комнате, где они скрывались от всего мира несколько лет. На портрете она держала руки на округлившемся животе. — Она выросла, — тихо сказал Снейп, глядя в нарисованные глаза. — Совсем взрослая стала. Красивая. Умная. Твоя дочь. Портрет молчал — он не был зачарован на движение или речь. Снейп не хотел этого. Ему нужно было просто изображение, просто напоминание, просто возможность смотреть на неё, когда ночи становились особенно невыносимыми. — Драко сегодня приехал, — продолжил он, словно она могла слышать. — Помнишь его? Белобрысый мальчишка, который вечно задирал нос. Он не знает. Никто не знает. Только Белла и Нарцисса догадываются, но молчат. Я никому не скажу. Никогда. Он провёл пальцем по краю рамы, задержался на уголке, где когда-то оставил отпечаток своих губ — поцелуй, застывший в краске. — Я обещал тебе беречь её. И я берегу. Даже ценой правды. Ты простишь меня когда-нибудь? Тишина была ему ответом. За дверью послышались быстрые шаги, и Снейп вздрогнул, возвращаясь в реальность. Он торопливо накинул ткань обратно на портрет, заклинанием закрепил её края. — Пап! — дверь распахнулась без стука, и в кабинет влетела Оливия, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с выбившейся прядью тёмных волос. — Ты здесь! А я тебя везде ищу! Ты завтракать будешь? Там такие булочки с корицей, Добби напёк, просто объедение! Снейп обернулся к ней, и на его лице сама собой появилась та редкая, почти неуловимая мягкость, которую никто никогда не видел, кроме неё. — Я скоро приду, — ответил он. — Иди, я догоню. — Обещаешь? — она прищурилась, копируя его собственный подозрительный взгляд. — Обещаю. Оливия улыбнулась и исчезла так же стремительно, как появилась, оставив после себя лёгкий запах утреннего тумана и молодости. Снейп ещё раз обернулся к закрытому портрету. — Она счастлива, Гермиона, — прошептал он. — И это главное. И вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь, за которой осталась его тайна — такая же вечная, как память о женщине, подарившей ему единственное настоящее чудо в этой жизни.