Глава 18

Кабинет директора утопал в сумраке. Северус сидел за столом, уронив голову на руки. Перед ним стоял наполовину пустой стакан с огневиски — редкое для него зрелище. После вчерашнего он не мог заставить себя работать, не мог спать, не мог даже думать. Только сидеть и смотреть на догорающие угли в камине. Портрет Гермионы он снова закрыл чёрной тканью. Не смог смотреть на её улыбку. Не сейчас. Дверь распахнулась без стука. Северус вскинул голову — и замер. На пороге стояли две женщины. Нарцисса Малфой — безупречная, холодная, сжавшая в руках ридикюль так, что побелели костяшки. И Беллатриса Лестрейндж — растрёпанная, с безумными глазами, в дорожной мантии, наспех накинутой поверх домашнего платья. — Северус, — голос Нарциссы прозвучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Нам пора поговорить. Северус медленно поднялся. Обошёл стол. Встал напротив. — О чём? — спросил он глухо. — Об Оливии. Он перевёл взгляд на Беллатрису. Та смотрела куда-то в сторону, теребя рукав мантии. Необычное для неё беспокойство. — Драко уже сказал, — Северус скрестил руки на груди. — Я знаю о его... участии. — Сказал, — подтвердила Нарцисса. — Но есть кое-что ещё. Она повернулась к сестре. Беллатриса вздрогнула, вскинула голову. — Белла, — голос Нарциссы дрогнул впервые. — Ты только не волнуйся. Но ты... ты убила мать Оливии. Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина, в которой было слышно, как потрескивают угли в камине и как где-то далеко ухает сова. Северус замер. Медленно, очень медленно, будто во сне, он шагнул вперёд. Подошёл к Нарциссе вплотную. Его глаза — чёрные, страшные, пустые — смотрели на неё не мигая. — О чём ты говоришь, Нарцисса? — голос его был тихим. Таким тихим, что становилось страшно. — Что значит «убила мать Оливии»? Гермиона умерла от лихорадки. Я держал её за руку. Я видел, как она угасала. Нарцисса выдержала его взгляд. Не отшатнулась. — О том дне, — сказала она. — О том дне, когда Поттер и Уизли вместе с Грейнджер трансгрессировали из поместья. Северус побледнел. Ещё больше. До синевы. — Белла кинула нож, — продолжила Нарцисса. — Серебряный. Тот самый, которым пытала маглорождённых. Она кинула его им вслед, когда они исчезали. — И ранила Гермиону, — закончил Северус. Это не было вопросом. Это было утверждение. Страшное, ледяное, убийственное. Он медленно повернулся к Беллатрисе. Та стояла, вжав голову в плечи. Глаза её метались, губы дрожали. — Северус, я... я не знала... я не хотела... я просто... — Ты, — голос Северуса упал до шёпота. — Это ты. Ты убила её. Беллатриса замотала головой. Замотала так сильно, что растрёпанные волосы хлестнули по лицу. — Нет! — выкрикнула она. — Нет, нет, нет! — Нож, — Северус шагнул к ней. — Твой нож. Ты метнула его в спину уходящим. И попала в неё. В Гермиону. — Я не знала! — закричала Беллатриса, пятясь к стене. — Я не знала, что попаду! Я хотела в Поттера! Я всегда хотела в Поттера! — Но попала в неё. Северус приближался медленно, как сама смерть. Беллатриса вжалась в стену, закрывая лицо руками. — Рана не заживала, — голос его дрожал, срывался. — Мы думали — царапина. Мадам Помфри сказала — заживёт. А она гноилась. Она не заживала. Потом началась лихорадка. Целители из Святого Мунго разводили руками. Никто не мог понять, почему её тело отвергает любое лечение. — Северус, прошу... — А это был твой нож, — он почти кричал теперь. — Проклятый, старый, пропитанный тёмной магией. Тысяча Круциатусов, прошедших через это серебро. Он отравил её. Медленно. Неотвратимо. Беллатриса сползла по стене на пол. Слёзы текли по её лицу, размазывая тушь, делая её похожей на безумную куклу. — Я не хотела, — шептала она. — Я не хотела, Северус. Клянусь магией, клянусь всем, я не хотела. Она была просто девчонкой, просто грязнокровкой, я не думала... я не знала, что она для тебя... — ОНА БЫЛА МОЕЙ ЖИЗНЬЮ! — заорал Северус так, что, казалось, стены содрогнулись. Эхо заметалось по кабинету, отражаясь от портретов, от стеллажей, от каменных стен. Где-то в коридоре испуганно вскрикнула Полная Дама. Беллатриса закрыла голову руками, сжалась в комок. — Прости, — завыла она. — Прости, прости, прости... — Простить? — Северус навис над ней, чёрный, страшный, почти неживой. — Ты просишь прощения? У меня? — Северус, — голос Нарциссы прозвучал твёрдо, хотя в нём чувствовалась дрожь. — Остановись. Он не обернулся. — Она не знала, — сказала Нарцисса. — Она правда не знала. Она метнула нож автоматически, как учили. Она не целилась в Гермиону. Она не хотела её убивать. — Но убила. — Да, — выдохнула Нарцисса. — Убила. И теперь ей жить с этим. Беллатриса зарыдала в голос. Громко, страшно, как ребёнок. Она раскачивалась на полу, обхватив себя руками, и выла. — Я не хотела... я не хотела... девочка, маленькая девочка... она смотрела на меня с портрета... беременная... я убила беременную девочку... Северус стоял над ней, и в глазах его не было ничего. Ни гнева, ни жалости, ничего. Только пустота. — Уходите, — сказал он тихо. Нарцисса шагнула к сестре, помогла ей подняться. Беллатриса повисла на ней, всё ещё всхлипывая. — Северус... — начала Нарцисса. — Уходите, — повторил он. — Обе. Нарцисса кивнула и поволокла сестру к двери. На пороге Беллатриса обернулась. Посмотрела на него мокрыми, безумными глазами. — Я не знала, — прошептала она. — Я правда не знала. Дверь закрылась. Северус остался один. Он постоял ещё мгновение, глядя на догорающий камин. А потом медленно подошёл к портрету, закрытому чёрной тканью. Опустился перед ним на колени. — Прости меня, — прошептал он в пустоту. — Я не уберёг тебя. Я не смог. Я никого не могу уберечь. Где-то за стеной выл ветер. Где-то в замке плакала безумная женщина. А он стоял на коленях перед портретом женщины, которую любил, и не мог даже плакать. Слёзы кончились много лет назад.

***

Тайная комната дышала древностью. Тысячи лет камня, сырости и забвения. Стены, покрытые изумрудной слизью, уходили ввысь, теряясь во мраке. Глазницы гигантских змеиных статуй, высеченных из тёмного камня, смотрели в пустоту — равнодушные, вечные, голодные. В центре зала, у подножия исполинской головы Салазара Слизерина, горел единственный факел. Пламя металось, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. Их было четверо. Томас Рид стоял вполоборота к остальным, гладя пальцем рукоять палочки. В полумраке его лицо казалось высеченным из воска — гладким, молодым, но с глазами, в которых не было возраста. Только холод. Только расчёт. Позади него переминался с ноги на ногу Питер Петтигрю. Маленький, сутулый, он то и дело облизывал пересохшие губы и косил глазами на тени. Казалось, он боялся всего — шороха воды в тёмном углу, собственного дыхания, даже тишины. Справа, прислонившись плечом к змеиной лапе, стояли двое в чёрных балахонах. Их лиц не было видно — только бледные подбородки да тонкие губы, кривящиеся в одинаковых усмешках. — Вода прибывает, — прошептал Петтигрю, косясь на пол, где действительно поблёскивала тёмная гладь. — Нас зальёт. Никто не ответил. Рид повернулся. Медленно. Плавно. Как змея перед броском. — Вода, — произнёс он задумчиво. — Ты прав, Хвост. Вода прибывает. Как и время. Он шагнул в центр круга, очерченного светом факела. Тени заметались по его лицу, делая его то молодым, то древним, то чужим. — Мы ждали долго, — голос его звучал тихо, но в каменном мешке отражался от стен многоголосым эхом. — Семнадцать лет. Семнадцать лет я ползал в тени, собирал себя по кускам, ждал, когда раны затянутся, когда магия вернётся. Он поднял руку. На бледной коже вздулись тёмные вены. — Снейп думает, что победил. Поттер думает, что убил меня. Министерство думает, что война кончилась. — Рид усмехнулся. — Они всегда думали. Всегда ошибались. Петтигрю часто закивал, втягивая голову в плечи. — Девочка, — продолжил Рид. — Оливия Снейп. Дочь Грейнджер. Внучка маглов. И возможно — кровь Малфоев. В ней столько ненависти, сколько им и не снилось. Столько силы. Столько... Он замолчал, прикрыв глаза. — Потенциала. Один из фигур в балахоне шевельнулся. Хриплый, простуженный голос произнёс: — Она не знает. Ни о себе, ни о нас. — Тем лучше, — Рид открыл глаза. — Чистый лист. Чистая душа. Её можно лепить. Её можно сломать. Её можно... Он не договорил. Где-то в глубине комнаты, в тёмной воде, плеснуло. Все замерли. Петтигрю взвизгнул и вцепился в мантию соседа. — Тсс, — Рид поднял палец. — Это просто рыбы. Просто старые рыбы, которые плавают здесь тысячи лет. Они видели многое. Они умеют молчать. Он повернулся к статуе Слизерина. Громадная каменная голова смотрела вниз, на него, пустыми глазницами. — Скоро, — прошептал Рид. — Скоро я выполню обещание, данное тебе, основатель. Скоро Хогвартс снова будет принадлежать тем, кто достоин. Он обернулся к остальным. Пламя факела взметнулось, осветив его лицо — и на миг показалось, что зрачки его вытянулись, стали вертикальными, змеиными. — Пора, — сказал он. Слово упало в тишину, как камень в чёрную воду. Круги пошли, и их уже не остановить. Петтигрю сглотнул. Фигуры в балахонах кивнули. — Хогвартс спит, — продолжил Рид. — Дети спят. Преподаватели спят. Директор спит и видит сны о своей мёртвой ведьме. Он усмехнулся — криво, страшно. — А мы не спим. Мы ждали. Мы готовились. И теперь... Он поднял палочку. Тьма вокруг сгустилась, зашевелилась, задышала. — Завтра, — голос его упал до шёпота. — Завтра мы начнём. — Что именно, господин? — пискнул Петтигрю. Рид посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Игру, Хвост. Игру, в которой фигуры — люди. Игру, где пешки становятся ферзями. И где одна маленькая девочка с зелёными глазами решит судьбу всего мира. Он щёлкнул пальцами. Факел погас. Тьма поглотила всё — лица, фигуры, стены. Только шёпот воды и чьё-то прерывистое дыхание. А потом тишина. Но в этой тишине уже зрело что-то страшное. Что-то, что должно было проснуться.