Глава 17

Спальня девочек на седьмом этаже тонула в лиловых сумерках. За высоким окном догорал закат, окрашивая шпили замка в кроваво-рыжий цвет — тот самый, от которого почему-то всегда хотелось плакать. Где-то далеко, в гостиной Гриффиндора, грохотали близнецы Уизли, и их смех доносился сюда приглушённым эхом, будто из другого мира. Мира, где ещё можно было смеяться. Гермиона вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Руки дрожали. Зубы выбивали мелкую дробь, хотя в спальне было натоплено — Молли Уизли всегда следила, чтобы девочкам было тепло. Гермиона сжимала край мантии так, что побелели костяшки. Сжимала и не могла разжать. Джинни сидела на своей кровати, поджав под себя ноги, и лениво расчёсывала волосы. Рыжие пряди путались в зубьях, и она чертыхалась сквозь зубы. При звуке шагов подняла голову — и замерла с расчёской в воздухе. — Гермиона? — голос мгновенно потерял всю ленивость, стал тихим и острым. — Ты чего? Ты зелёная вся. Гермиона молчала. Смотрела в одну точку на ковре — на вытертый узор, на выбившуюся нитку. Губы дрожали, но ни звука не вырывалось наружу. Она вообще не была уверена, что сможет когда-нибудь заговорить снова. Джинни отбросила расчёску, спрыгнула с кровати и подошла к ней. Взяла за ледяные руки. — Что сказали? — спросила она шёпотом. — Ты ходила к мадам Помфри. Что она сказала? Гермиона подняла глаза. В них стояли слёзы — огромные, тяжёлые, готовые упасть. Но ни одна не упала. Слишком много ужаса, чтобы плакать. Ужас внутри заморозил всё. — Я беременна, — выдохнула она. Голос прозвучал глухо, как из бочки. Как будто не её. Джинни замерла на секунду. А потом её лицо осветилось — сначала недоверием, потом улыбкой. Тёплой, искренней, такой родной. — Гермиона! — она сжала её руки крепче. — Это же... это же чудесно! Ты понимаешь? Это чудесно! Я так рада за вас с Северусом, я знала, я всегда знала, что у вас всё серьёзно, я... — Джинни, — перебила Гермиона, и голос её разбился, как стекло, упавшее на каменный пол. — Подожди. Пожалуйста, подожди. Джинни замерла. Вгляделась в лицо подруги. И улыбка сползла с её губ медленно, как вода стекает по стеклу. — Что? — тихо спросила она. — Что случилось? Гермиона закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Слова застревали в горле, царапались, душили. Но надо было сказать. Надо было произнести это вслух, чтобы оно перестало быть только её кошмаром. — Это может быть... — она сглотнула, чувствуя, как горло сжимает спазм. — Это может быть ребёнок не от Северуса. Повисла тишина. Абсолютная. Звенящая. Такая, что слышно было, как за стеной тикают часы — старые, напольные, которые Фред с Джорджем притащили из чулана много лет назад и так и не убрали. Тик-так. Тик-так. Тик-так. — В смысле? — голос Джинни сел до шёпота, сорвался. — Гермиона, о чём ты говоришь? Гермиона открыла глаза. Посмотрела на подругу. И сказала: — Меня изнасиловал Малфой. Драко. В чулане. Слова упали в тишину, как камни в чёрную воду. Глухо. Тяжело. Безвозвратно. Круги пошли, и их уже не остановить. Джинни замерла. Её лицо побелело так же, как у Гермионы. Веснушки проступили отчётливо, как россыпь тёмных точек на снегу. Глаза расширились, а потом в них вспыхнуло что-то страшное — такая ярость, какой Гермиона никогда у неё не видела. Ни в бою, ни в ссорах, никогда. Руки Джинни сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. — Что? — переспросила Джинни шёпотом, не веря. — Что ты сказала? — Драко, — повторила Гермиона механически, глядя куда-то сквозь стену. — Две недели назад. Я задержалась в библиотеке, готовилась к СОВ. Шла в гостиную. А он выскочил из-за угла, затащил в чулан. Я кричала, но там никого не было. А он... — голос дрогнул, — он сильнее. Джинни стояла, не двигаясь. Только дышала — часто, рвано, как после быстрого бега. Грудь вздымалась и опадала. — Почему ты не сказала сразу? — выдохнула она. — Почему не пришла ко мне? К Гарри? К профессорам? Почему, Гермиона? — Я не могла, — голос Гермионы разбился окончательно. — Я не могла, Джинни. Думала, что если не говорить, то этого как будто не было. Думала, что справлюсь сама. Заклинания какие-нибудь найду, забуду, вычеркну. А потом... потом поняла, что задержка. И сегодня пошла к мадам Помфри. Джинни выдохнула — резко, рвано, как после удара в солнечное сплетение. А потом шагнула вперёд и обняла Гермиону так крепко, что та едва могла дышать. Прижала к себе, зарылась лицом в её спутанные волосы. — Охренеть, — прошептала Джинни куда-то ей в макушку. Голос дрожал, срывался. — Охренеть, Гермиона. Охренеть. Мать твою. Гермиона стояла в её объятиях, не двигаясь. Деревянная. Мёртвая. А потом вдруг обмякла, повисла на подруге, и плечи её затряслись. Беззвучно. Страшно. Так, как плачут только тогда, когда сил не осталось даже на всхлипы. Когда слёзы текут сами, а ты даже не замечаешь. — Мне страшно, — выдохнула она в плечо Джинни. — Джинни, мне так страшно. Я никогда так не боялась. Даже когда мы в Министерстве дрались, даже когда Волдеморт... я так не боялась. — Я знаю, — Джинни гладила её по спине, по спутанным волосам, по плечам. — Я знаю, милая. Я здесь. Я здесь. — Если это ребёнок Драко... — голос Гермионы захлёбывался слезами. — Если это его ребёнок, Северус убьёт его. Убьёт. Он не простит. Он пойдёт и убьёт его голыми руками, и сам сядет в Азкабан. А я не могу без него, Джинни. Я не могу. Он единственное, что у меня есть. Единственное, что держит. — Тихо, — Джинни сжала её крепче, до хруста. — Тихо, тихо, тихо. Дыши. Просто дыши. Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть Гермионе в глаза. Взяла её лицо в ладони — холодное, мокрое от слёз. Большими пальцами вытерла солёные дорожки, но они текли снова, бесконечные, горячие. — Слушай меня, — сказала Джинни твёрдо, хотя в голосе дрожала каждая жилка. — Мы что-нибудь придумаем. Слышишь? Мы всегда что-нибудь придумывали. Ты, я, Гарри, Рон. Мы придумаем. — Как? — выдохнула Гермиона. — Как это придумать? Это не заклинание, не битва, это... это моё тело, Джинни. Моя жизнь. Я не знаю, как с этим жить. — Не знаю, — честно ответила Джинни. Глаза у неё тоже блестели, но она держалась. — Не знаю пока. Но придумаем. Обещаю тебе, Гермиона. Обещаю. Она прижалась лбом ко лбу подруги. Так они стояли в полумраке спальни, под тиканье старых часов, под шум ветра за окном, под далёкие голоса из гостиной, где кто-то смеялся и жил обычной жизнью. — Ты не одна, — прошептала Джинни. — Слышишь? Ты никогда не была одна. И сейчас не будешь. Что бы ни случилось — я буду рядом. Мы будем рядом. Все. Гермиона всхлипнула и кивнула. Мелко, часто, как ребёнок. Как та маленькая девочка, которой она давно перестала быть. — А Северус? — спросила она. — Что мне делать с Северусом? Он имеет право знать. Он отец... или может быть отцом. Но если я скажу, если я скажу ему про Драко... — Не говори ему пока, — Джинни покачала головой решительно. — Не сейчас. Сначала надо понять. Есть же способы узнать, чей это ребёнок? — Есть, — кивнула Гермиона, вытирая слёзы дрожащей рукой. — Ритуалы. Древние. Я читала в «Истинной природе крови». Но они опасны на ранних сроках. Можно навредить... ему или ей. — Значит, подождём, — Джинни сжала её ладонь. — Сколько надо — столько подождём. Неделю, две, месяц. А там будем решать. — А если это его? — голос Гермионы был тихим, мёртвым. Пустым. — Если это ребёнок Малфоя? Джинни молчала долго. Очень долго. Где-то в замке пробили часы — десять вечера. Скоро придут девочки, Лаванда с Парвати, и надо будет делать вид, что всё нормально, что ничего не случилось. Надевать маски, улыбаться, говорить о пустяках. — Тогда будем решать, — сказала Джинни наконец. Голос её был твёрдым, как камень. — Вместе. Все варианты рассмотрим. Все. Ты не одна, Гермиона. Запомни это. Запомни, даже если захочешь забыть. Гермиона посмотрела на неё. На её рыжие волосы, растрёпанные и падающие на лицо. На веснушки, которые проступили ещё ярче от волнения. На твёрдый, взрослый взгляд — и вдруг разрыдалась в голос. Громко, страшно, как будто всё это время держала в себе океан слёз, и теперь океан вырвался наружу, снося всё на своём пути. Джинни обняла её, прижала к себе и зашептала что-то бессвязное, успокаивающее, почти материнское. Качала, как ребёнка, и гладила по голове. И сама плакала — беззвучно, чтобы Гермиона не видела.